Я помню, как раздумывал, не снять ли плащ, прежде чем лезть на стену.
   Теперь я очень рад, что этого не сделал, хотя в сапогах я бы точно на стену не влез.
* * *
   Полос все время просит меня рассказывать ему об оружии; я ему объяснил, что сперва должен сделать очередную запись в своем дневнике. Постараюсь писать покороче.
   Чернокожий предупреждал, что меня могут убить, указывая то на мертвого фракийца, то на меня самого и разводя руками – желая объяснить мне, как много фракийцев может оказаться там, за стеной. Я не решился отвечать ему вслух, боясь, что меня могут услышать, и объяснялся тоже на пальцах, показывая, что их там, возможно, будет совсем не так уж много и тогда я их всех просто перебью. На это он усмехнулся – я видел, как блеснули в темноте его зубы, – и наконец ушел; я чувствую, что он мне как брат.
   Хотя на пальцах-то я изъяснялся весьма смело, однако пальцы мои здорово дрожали, когда я, скрючившись в тени какого-то дома, снимал сапоги.
   Фракийцы, стоявшие на стене, были хорошо видны на фоне холодного ясного неба – в шлемах и с острыми дротиками. Если бы сейчас мне пришлось рассказывать Полосу о мечах и сражениях, я бы в первую очередь непременно сказал, как важно хотя бы на минутку представить себя на месте своего врага. Не думаю, что без этого вообще возможно одержать победу – разве что если тебе помогают боги. Так что я представил себя на месте Тамириса, спрятавшегося во дворце, за высокой стеной.
   Поскольку рядом со мной (то есть с Тамирисом) находились другие высокородные, я не смог бы подняться на стену – они бы на это не согласились и сами поднялись бы на стену только в случае атаки. С другой стороны, мне бы потребовался крепкий отряд из отборных воинов, способный отразить любую атаку противника. Что ж, прекрасно! Вот пусть мои высокородные и составят этот отряд. А пелтасты будут сторожить стену днем и ночью, сменяя друг друга, и в случае чего подадут сигнал тревоги.
   Но сам я, Латро, понимал, что пелтасты – это всего лишь простолюдины, даже если они и отважные воины (я и сам тоже простолюдин). Так что простолюдины в первую очередь будут следить за теми, кто греется у костров, и сами будут там греться.
   Так что мне необходимо было чем-то отвлечь их внимание. Если бы чернокожий остался со мной, я бы, конечно, попросил его. Теперь же помочь мне было некому, разве что мертвый фракиец мог на что-то сгодиться.
   Ползком я оттащил его за кучу дров, собранных для костра, возле которой он меня и обнаружил себе на беду. Я поставил вертикально одну из самых толстых веток и воткнул в нее его нож. Я боялся, что кто-нибудь услышит мою возню, но люди у костра громко разговаривали, да и дрова все время потрескивали. Очень трудно оказалось заставить безвольную руку мертвеца держаться на рукояти ножа, но я засунул ее поглубже ему в рукав и как-то пристроил в нужном положении.
   Потом я быстро обежал дворец по периметру, но не обходя сторожевые костры стороной, как в первый раз, а по городским улицам (так что я все время находился достаточно далеко ото всех костров вообще), и вышел к дворцовой стене с другой стороны. Вскоре, я это отлично понимал, кто-нибудь должен будет пойти за топливом для костра и обнаружит моего покойничка. То-то он удивится, когда увидит, что этот человек "сражался" всего лишь с бревном, да так на нем и помер (во всяком случае, так ему покажется)! Ему, конечно, захочется, чтобы на мертвеца поглядели остальные, – и я надеялся, что пелтасты на стене тоже услышат его крики.
   Я не рассчитывал, что все произойдет так быстро (хотя случилось именно то, на что я и рассчитывал), и едва успел спрятаться возле дворцовой стены. Послышались крики часовых, и сомнения непременно погубили бы весь мой план. Медлить было нельзя, я бросился к стене и стал на нее взбираться.
   Самым трудным оказалось перемахнуть через нее и остаться незамеченным, так что, увидев внизу какую-то крышу, я сразу прыгнул, понятия не имея, насколько прочна эта кровля. Она была из соломы и тут же просела; потом сломалась старая балка, но солома заглушила громкий треск, и я успешно соскользнул в дыру и упал на землю. Несмотря на внушительную высоту, приземлился я мягко – в грязь. И понял, что на какое-то время опасность мне не грозит – стража на стене наверняка ищет меня снаружи, а я, похоже, попал в конюшню.
   Передо мной высилась темная громада дворца. Скрываясь в его густой тени, я шел вдоль стен, пальцами ощупывая каменную кладку. Вскоре я обнаружил глубоко утопленный в стене дверной проем и низенькую деревянную дверцу, отделанную бронзой. Я легонько надавил плечом, потом навалился изо всех сил. Дверь подалась едва ли на толщину волоска. Чуть передохнув, я увидел, что дверь вроде бы незначительно качнулась в мою сторону, снова принялся ощупывать ее и вскоре нашел кольцо. Я потянул за него, и скрип дверных петель настолько ошеломил меня, что я и в настоящий момент ужасаюсь собственной глупости и непредусмотрительности.
   Совсем недавно я писал, что всегда следует представить себя на месте другого; однако сам я этого вовсе не сделал, понадеявшись пробраться во дворец через окошко. Тамирис был бы полным дураком, если б запирал свои двери на засов изнутри – это безусловно помешало бы его помощникам поспешить, скажем, на защиту дворца в случае непредвиденной атаки противника. Да и любой царь, строя себе дворец, никогда бы не сделал в нем дверей, открывающихся внутрь. Во-первых, они мешали бы тем, кто спешил выбежать из дворца, а во-вторых, их легко было бы выбить обыкновенным бревном.
   Я очутился в полном дыма коридоре, слабо освещенном горевшими по стенам факелами. Примерно на середине я обнаружил по обе стороны коридора двери, а в торце – довольно просторное помещение, освещенное значительно ярче.
   Одна из дверей была заперта на засов изнутри, а вторая вела в темную комнату, где хранились короткие и длинные копья и дротики, прислоненные к стенам, а на деревянных манекенах красовались шлемы, мечи и кожаные доспехи, вроде тех, что на мне, с тяжелыми металлическими пластинами. Я позаимствовал здесь овальной формы щит с бронзовым покрытием, а потом, споткнувшись о целую охапку дротиков, рассек скреплявший их ремешок мечом и выбрал себе два получше. И тут я понял, что боги на моей стороне – иначе зачем бы им было так хорошо снаряжать меня? Я взял еще и шлем (он и сейчас при мне), высокий, с величественным гребнем, похожим на растопыренную пятерню.
   Когда я вышел из оружейной, то увидел, что Тамирис стоит в конце коридора и как будто ждет меня.
   – Ну, иди, иди сюда, – сказал он и поманил меня рукой.
   Я не сразу понял, кто это, потому что, даже если я его прежде и видел, то уже об этом позабыл. Он исчез, как только понял, что я иду следом, и, когда я вошел в зал, он уже сидел на троне. Хотя в зале тоже было полно дыма, все перекрывал какой-то странный запах. И я лишь через некоторое время догадался, чем это пахнет.
   – Подойди ближе, – сказал Тамирис. – Ты пришел, чтобы меня убить?
   Я ответил, что вовсе нет и что я даже не знаю, кто он такой.
   – Я Тамирис, сын Ситона, – сказал он. Он был стар, борода его совсем побелела, но глаза все еще сверкали. Что-то огромное, неясной формы шевельнулось во тьме за троном.
   – Меня называют Латро, – сказал я ему, – и я пришел сюда не для того, чтобы кого-нибудь убить, но всего лишь затем, чтобы освободить твоего пленника, эллина. Отдай его мне и позволь нам спокойно выйти отсюда, и я клянусь тебе, что мы никому здесь не причиним ни малейшего вреда.
   – Тебя в этой стране называют Плейстором, – сказал он мне. – А в других странах – иными различными именами. Что же касается твоего эллина, то мне он совершенно не нужен – я его всего лишь использовал как наживку, на которую попался ты. – Он хлопнул в ладоши, и двое вооруженных людей вышли из глубокой тени за троном. Когда я увидел их, то подумал, что, видимо, это один из них шевелился там в темноте. – Приведите сюда иноземца, – велел Тамирис одному из них. – Он, возможно, больше нам не понадобится.
   Человек поспешил прочь; второй остался ждать у трона с обнаженным мечом в руке.
   – Это мой внук Нессибур, – сказал старик, мотнув головой в сторону юноши. – Он унаследует после меня фракийский трон.
   Я поздравил его с этим.
   – Ты что же, хочешь сказать, что я пока что всего лишь царь Апсинфии?
   Или же что Апсинфия – всего лишь маленькая часть из полусотни таких же частей Фракии?
   Я покачал головой и сказал, что ничего во всем этом не понимаю. На самом-то деле я думал вовсе не об этом. Меня занимало то, почему он так меня назвал! По словам Ио, этот Плейстор – один из фракийских богов.
   – Латро!
   Явился их пленник, лысый, круглолицый человек со связанными за спиной руками. Увидев это и решив, что лучше мне вести себя посмелее, я оттолкнул высокородного фракийца, который привел его, и разрезал путы.
   – Благодарю тебя, – сказал он, растирая руки и поколачивая одной другую. – Я бы с удовольствием позаимствовал у тебя один из этих дротиков, но, боюсь, не смогу держать его в руках.
   Тот человек, что привел пленного, спросил, следует ли вернуть ему меч.
   Тамирис рассмеялся. Я понимаю, смех старых людей часто бывает похож на пронзительное карканье, но в смехе этого старика было еще и нечто угрожающее, этакое злобное веселье человека, ощутившего прикосновение богов.
   – Почему бы и нет? – воскликнул он. – Почему бы не вернуть ему меч? А ты, Плейстор, разве так и не скажешь, что трон Фракии – и даже Апсинфии! – мне не по зубам? – И он звонко шлепнул ладонью по подлокотнику.
   Я замотал головой и сказал:
   – Мне не хочется проявлять грубость по отношению к тебе, Тамирис, и я совершенно не представляю, по зубам ли тебе Апсинфия или Фракия. Если ты мечтаешь именно о них, то желаю тебе в этом всяческих успехов.
   – Так ты и есть Тамирис, господин мой? – промолвил пленник. – А меня зовут Гиперид. Я приплыл из Афин, однако привез я благородного Асета, стратега, назначенного на этот пост Павсанием, регентом Спарты; спартанцы – наши союзники, как, надеюсь, тебе уже известно. Уверяю тебя, я не шпион и не возмутитель спокойствия, и у меня здесь есть друзья, которые будут рады поручиться за меня.
   Тамирис заговорил так, словно и не слышал его слов:
   – Мы, фракийцы, могли бы стать хозяевами мира. Тебе это известно, Плейстор?
   – Не сомневаюсь. В вашей стране немало доблестных мужей, – сказал я.
   – Численностью нас превосходят только индийцы, – он доверительно склонился ко мне, – а воинственностью – только спартанцы! Если бы мы были едины – как то и должно быть! – нам не мог бы противостоять ни один народ на земле.
   – Но вам ведь нужны будут союзники, – быстро вставил Гиперид. – Хотя у вас, разумеется, есть отличная кавалерия и пехотинцы с легкими щитами.
   Армия у вас хорошая, это я знаю. Даже очень хорошая. Но вам потребуются и гоплиты, и флот! В настоящее время лучшие фалангисты – спартанцы, это всем известно. А лучшие корабли у нас, как мы доказали это при Саламине.
   Тамирис по-стариковски откинулся на спинку трона, уставившись на закопченный потолок. Наконец он вздохнул:
   – Ты все еще здесь? Ну хорошо, я прикажу выпустить тебе кишки твоим же собственным мечом, как только Делопт принесет его. Ты будешь выпотрошен Плейстором, если мне удастся с ним договориться. А я полагаю, что удастся.
   – С этими словами он поднялся, сошел с трона и остановился предо мной. – Ты, по слухам, правишь любой битвой. Но это не так! После стольких лет я… мы… нашли его! – Быстрым, летучим движением скрюченные, похожие на когти, пальцы его погладили меня по подбородку и по нижней части щеки, не закрытой лицевой пластиной шлема. Потом он спокойно положил руку мне на плечо. – Если бы ты действительно был тем, кем себя называешь, то сразу убил бы этого чужеземца по моей просьбе его же мечом. Хотя сам он сделал бы это непременно, только ты, в отличие от меня, этого не понимаешь. Ну так вот я тебе это говорю.
   Он казался мне странно похожим не на человека, а на марионетку в руках невидимого кукловода. Я сказал:
   – Хорошо, пусть я хозяин на любом поле брани, как ты утверждаешь. В таком случае от его имени уверяю тебя: ни один стратег, достойный его приказаний, не станет убивать тех, кто охотно пошел бы воевать на его стороне.
   Вот и все. Больше мы с Тамирисом ничего сказать не успели, потому что широкая дверь в дальнем конце зала широко распахнулась, вбежал пелтаст и пал ниц перед Тамирисом, сжимая в руках дротики. Они заговорили на неведомом мне языке, причем пелтаст явно возражал, указывая на дверь, и пытался в чем-то убедить своего повелителя. Он был немного младше меня, и я чувствовал, что, хотя ему было стыдно спорить со стариком, но это все же необходимо.
   Тамирис закричал на него и сердито умолк; потом заговорил Нессибур, а из темноты за троном послышалось утробное ворчание, при звуках которого Тамирис невольно вздрогнул. Он громко позвал кого-то, хлопнув в ладоши, и с десяток хорошо вооруженных людей тут же вбежали в зал и встали по обе стороны от него. Нессибур и молодой пелтаст вышли – видимо, улаживать те дела, которые привели пелтаста сюда.
   И тут вернулся Делопт, неся меч Гиперида, кошель с деньгами и некоторые другие вещи. Гиперид привязал кошель к поясу, а меч повесил на шею, как то делают все эллины (они редко носят меч на поясе).
   – Твой хозяин стоит у ворот, – сообщил Гипериду Тамирис. – Нессибур впустит его во дворец, и если ты умрешь у него на глазах, как то и подобает мужчине, то получишь удовлетворение хотя бы от того, что не только в его хваленой Спарте такие мужественные люди.
   – А если я останусь жив, – откликнулся Гиперид, – то покажу, что Афинам вообще нет равных!
   Тамирис обернулся ко мне:
   – Возьми его меч, Плейстор, и жизнь его в придачу. Или же потеряй свою.
   И тут я воскликнул:
   – НО ЭТО ЖЕ КАБАН!
   Я вовсе не собирался так громко кричать, но эти слова сами сорвались с моих уст, прежде чем я успел их сомкнуть, хотя Гиперид смотрел на меня, как на сумасшедшего (я действительно был близок к безумию, когда наконец догадался, что это за странный запах перебивает здесь все, даже запах дыма: это была не просто свиная вонь, но куда более сильный, мускусный запах опасного зверя – такой запах легко улавливает любой охотник, затравив вепря в лесу).

Глава 25

ПРОЩАЙ, ФРАКИЯ
   Ио позвала меня на корму посмотреть на удалявшийся берег. Когда я сказал ей, что был занят дневником, она попросила меня сразу же вернуться к этому, но я остался стоять рядом с нею, пока берег совсем не скрылся в серых волнах моря. Сейчас зима, время штормов. Так говорят кибернеты. Но я не думаю, что сегодня будет шторм. Солнце встало в золотистом сиянии, и хотя дует пронзительный холодный ветер, он для нас попутный, а солнце по-прежнему ярко светит в небесах.
   Едва уловив запах кабана (как раз на этом месте я остановился, когда Ио позвала меня), я сразу же увидел и самого зверя, огромного и черного как ночь. Он лежал в темной тени за троном, положив голову на пол, и будто спал, однако глаза его горели, точно уголья, и он следил за каждым движением тех, кто был в зале.
   Когда я воскликнул, что это кабан, сразу заговорили стражники Тамириса.
   Я не понимал их речи, но чувствовал, что меня-то они понимают прекрасно.
   – Он что, на цепи? – спросил я. – Это ведь опасно.
   Если мне кто-то и ответил, то я не расслышал ответа и подошел ближе, желая получше рассмотреть кабана. Стражник-фракиец чуть отошел в сторону, пропуская меня.
   Кабан грозно поднялся, и я сразу понял, что он не привязан. Он быстро посмотрел на Тамириса, и тот что-то громко приказал ему. Но я на Тамириса и на тех людей, что были с ним рядом, внимания почти не обращал. И все же успел обернуться, услышав шелест вынимаемого из ножен меча. Гиперид мгновенно успел проткнуть одному фракийцу плечо и снова замахнулся своим мечом.
   Я метнул сразу оба дротика. Расстояние было настолько мало, что промахнуться я не мог. Если бы остальные четверо бросились на нас одновременно, нас бы тут же убили – ведь мне приходилось прикрывать и Гиперида своим щитом, поскольку у него щита не было. Нас оттеснили назад (как я и ожидал), но это означало, что нас все ближе и ближе придвигают к кабану.
   – Беги! – сказал я Гипериду, и мы вместе бросились вдоль стен мегарона – я рассчитывал, что кабан окажется между нами и нашими преследователями, но зверь обернулся к нам (чего я весьма опасался), и я ударил его мечом.
   Фальката вошла глубоко, но лишь скользнула по шее кабана, не повредив ему глаза, на что я очень рассчитывал. Из-за этого неудачного удара мы чуть не погибли.
   Однако этого не произошло – как и предсказывал Гиперид. Огромный кабан, вывернувшись из-под моего меча, пошел крушить оставшихся в живых фракийцев, гоняя их по залу, как кур. Одному он своими ужасными клыками вспорол живот до самого горла. (В холке кабан был выше любого из этих воинов – это я видел собственными глазами!) Тамирис выхватил меч и бросился на нас, точно безумец. Гиперид ловко увернулся от его удара, сам ударил снизу и… убил его!
   Что бы случилось дальше, если бы мы – трое фракийцев, мы с Гиперид ом и кабан – остались в запертом помещении, сказать не могу. Но тут снова распахнулись огромные двери, и ворвалась свора пестрых гончих. Они кинулись на кабана, и мне показалось, что сейчас они повалят его на пол и разорвут на куски; но кабан сбросил с себя собак, расшвырял их и выбежал в открытую дверь. Снаружи до меня донеслись крики тех, кто был во дворе, и лай гончих.
   Потом исчезли и кабан, и собаки.
   Об исходе сражения особо и сказать-то нечего: хотя раны мои кровоточат до сих пор, помню я лишь какие-то неясные, отдельные эпизоды. Судя по всему, явившийся Асет убедил Нессибура (это он сам рассказывал недавно) принять его вместе с гоплитами, Эгесистратом, Эобазом и чернокожим; однако, прежде чем объявить сторонникам Тамириса о своем желании заключить мир, он пообещал осаждавшим дворец фракийцам, что откроет для них дворцовые ворота, если сможет. Он дал это обещание, как признался он сам, по совету Эгесистрата, который сказал, что это совершенно беспроигрышный ход – ведь ему не будет никакой нужды отпирать ворота крепости, если помощь тех, кто снаружи, ему не понадобится.
   Похоже, что, когда кабан выбежал во двор, кто-то из находившихся там – то ли фракиец, то ли эллин – широко распахнул обе створки ворот, возможно, всего лишь в надежде выгнать зверя. Однако, завидев это, находившиеся снаружи фракийцы бросились в крепость, полагая, что это Асет выполнил свое обещание.
   Нессибур, по слухам, погиб, а вместе с ним и все те, кто поддерживал Тамириса, за исключением нескольких пелтастов. В придачу к огромной сумме золотом Асет получил дочь одного высокородного фракийца, который сам предложил ему купить у него девушку. Золото поделили – большую часть передали членам нашей команды, но значительная сумма досталась также Гипериду, Эгесистрату, кибернетам, Эобазу, чернокожему и мне. Свою долю я спрятал в сундучке. Кое-что было в виде различных золотых монет, кое-что – в виде украшений: колец, застежек и тому подобного; делили по весу.
   По-моему, мы могли бы получить куда больше золота, если бы остались во Фракии, но всем очень хотелось поскорее отправиться в путь. Мы ведь приплыли за Эобазом, так говорит Ио, и отыскали его. Отплыли мы так поспешно, что многие полезные вещи позабыли на берегу. Справедливости ради следует отметить, что Ио не забыла, похоже, ничего. Она взяла с собой тот меч, который, по ее словам, подарили ей амазонки, пращу, которую сделал ей Полос, а также мою и свою одежду, этот вот свиток и еще один, старый, а также разные другие вещи. Тот шлем, который я взял во дворце, по-прежнему со мной, а вот щит был так сильно изрублен, что я его бросил.
* * *
   Я долго беседовал с Полосом, который задавал множество вопросов о кабане. Все эллины вокруг только о нем и судачат. Я отвел мальчика к Эгесистрату, который рассказал нам, что во фракийском искусстве кабан – символ Плейстора. Порою он носит имя Залмокс, считаясь колдуном, который может менять обличье, и часто представляется не кабаном, а медведем.
   Эгесистрат и Полос говорят, что Плейстор – это тот бог, которому должны были принести в жертву Эобаза. Эгесистрат так и не смог объяснить, откуда у Тамириса в мегароне взялся кабан. Он говорил примерно то же самое, что и все остальные: в осажденной крепости обычно не убивают и не изгоняют ни одно животное, поскольку в случае особой нужды его можно съесть.
   Полос хотел знать, видел ли того кабана сам Эгесистрат и действительно ли зверь был такой большой, как говорят.
   – Видел, – сказал ему Эгесистрат, – и он действительно был огромен.
   Хотя все же не настолько велик, как о том будут говорить, когда мы доберемся до Афин.
   По-моему, отличный ответ!
   Может, я бы и не стал писать обо всем этом так подробно, но мне больше просто нечем заняться, хотя кое-кто из свободных матросов вычерпывает воду или передвигает под палубой припасы, чтобы корабль сидел в воде ровнее.
   Приходится признать, что мы, те, что были во дворце и участвовали в тамошней схватке, вызываем зависть у остальных. Гиперид сказал тем четырем матросам, которым Асет подарил шлемы, гоплоны и кирасы, что это награда за проявленное мужество. Такое снаряжение стоит кучу денег, но Асет сказал Клетону, что лучше мы ему за доспехи заплатим, но не вернем их. Гиперид намерен заставить столичных жрецов как следует раскошелиться; поскольку он везет Эобаза, они ему не откажут.
* * *
   Сделав предыдущую запись, я пошел один к Эгесистрату и спросил его насчет тех гончих псов; меня очень удивляло, что никто о них даже не упомянул. Он сказал, что не видел их, хотя и слышал их лай; похоже, слышал его только он один. Я же точно видел и слышал их. Он говорит, что они принадлежат Синтии; это та богиня, перед которой мы оба в долгу. Он прямо-таки рассыпался в похвалах ей – особенно когда я описал ему, как гончие погнали кабана.
   Элата все уговаривала нас искупаться, хотя море кажется ужасно холодным. (Это море эллины зовут Эгейским.) Кибернет велел матросу привязать к ахтерштевню длинную веревку, чтобы она тянулась за кораблем и можно было ухватиться за ее свободный конец, если купальщики испугаются, что отстанут. Когда Эгесистрат снял одежду, я увидел, что он был несколько раз ранен и некоторые шрамы совсем еще свежие; он сказал, что эти раны получил в том бою, когда мы сражались бок о бок с амазонками. (Ио говорит, что именно они подарили ей меч. По-моему, довольно странно, что женщины тоже воюют.) Эгесистрат показал мне самый старый свой шрам и спросил, помню ли я, откуда он взялся. Когда я признался, что не помню, он сказал, что эту рану получил в Сесте. Я не в состоянии вспомнить этот Сест, хоть и знаю, что на побережье Геллеспонта действительно есть такой город.
   Когда Элата скинула одежду, все уставились на нее, и она, похоже, была даже этим довольна, но скоро замерзла на ветру и нырнула в море.
   Эгесистрат отвязал свою деревянную ногу и тоже нырнул. Они звали и меня последовать их примеру, но, по-моему, Эгесистрат на самом деле вовсе этого не хотел. Поскольку никто больше в воду не полез, они довольно долго плавали вдвоем, а когда вернулись на корабль, то сели, прижавшись друг к другу и завернувшись в оба свои плаща. Они сказали, что хотя вода в море и холодная, но ветер еще холоднее.
* * *
   Кибернет говорит, что показавшийся вдали остров называется Самофракией, потому что до него от фракийского побережья плыть ровно один день[52].
   Все говорят о том, что мы были во Фракии, но я этого совершенно не помню.
   Ио сказала, что у меня все записано в дневнике.
   На этом острове, по словам Гиперида, отличные гавани, однако перед нами сейчас всего лишь рыбацкая деревушка. Мы не хотим заходить в более крупный порт, потому что никому не известно, на чьей стороне здешние эллины. А деревушка настолько мала, что нас на корабле в два раза больше, чем ее жителей. Да и беднякам этим совершенно наплевать на Персидскую империю, как и ей, впрочем, на них. Гиперид, Ио и я собираемся сегодня ночевать в деревне, в самом большом из ее домов. Хорошо выспаться, да еще под крышей!
   Сегодня, наверное, было бы не слишком уютно спать под открытым небом, даже у костра и в защищенном от ветра месте.
   В настоящий момент мы жарим дроздов, которые очень вкусны. Кроксин – хозяин этого большого дома – наловил дроздов сетью несколько дней назад; а теперь его жена ощипала птиц, и мы их жарим, надев на свежесрезанные прутья.
   Кроксина интересует почти так же много вещей, как и Полоса, однако вопросы он задает главным образом взглядом. Когда у него совсем не хватает терпения, он спрашивает Ио. Но отвечает ему обычно Гиперид. Кроксин спросил, например, что привело нас во Фракию в самый разгар зимы, и Гиперид сказал, что мы прибыли исключительно для того, чтобы помочь сыну царя Котиса укрепиться на троне Апсинфии.
   Кроксин о Котисе слыхал, но считал, что тот уже умер. (Во всем этом очень трудно разобраться, потому что сына Котиса зовут тоже Котис – в честь отца.) Гиперид сказал, что сейчас, когда Империя рушится, святой обязанностью Афин является насаждение основных законов правления на островах Эгейского моря и побережья Пелопоннеса. Его речи заставили меня думать, что теперь я, должно быть, более чем когда-либо нужен Великому Царю.