Яковлев Вениамин
Лукавна и Сосипатр

   Вениамин Яковлев
   Лукавна и Сосипатр
   сказки
   Кукла Лукавна
   Родилась Лукавна как-то внезапно, как-то невзначай. Бабка её, Тьмутаракань Воловий-Взгляд-Вытаращены-Глаза, внезапно разрешилась. Отца и матери не было вообще. Откуда-то из склянки, как принято сейчас. Легкий хруст стекла, потрескавшийся от кипятка стакан... Из ничего. Пойди потом ищи - с Сатурна?..
   Вытаращены-Глаза была крепкой рефаимкой, секретаршей Сталина. Строчила смертные приговоры, ввинчивалась ухом в подпольное слуховое устройство. Маячила на подоконнике, ходила сомнамбулой по карнизам, кричала на 1 мая "Ура! Долой фашистов!" и умирала "за родину, за Сталина". Как только Лукавна родилась, Тьмутаракань врезала ей крепко по челу дубинкой и сказала: "Ты у меня смотри!" - "Смотрю-ю-ю", - с акцентом на "ю", придурковато поводя глазами, сказала маленькая кукла-Лукавна. И с тех пор ходила в шоке, неприкаянно.
   Родовой шок, если его не остановить практикой трезвения, приводит к астральным выходам, кладбищенским полетам, к литературной или сексуальной магии. Лукавна потом гастрономила, шила, куда-то её попутно ветром относило, и опять причаливала к берегу... Сдуру вышла замуж за богатыря-калеку. Родила от него Сосипатра, развелась, опять вышла, и опять родила того же Сосипатра. Потому Патрик был особенно ей дорог, что от двух мужей происходил одновременно. Мужья между собой дружили, и Лукавна как-то делила свое полигамное саксофонное сердце между двумя вечными её ухажерами. Отца своего Лукавна не помнила, как если бы родилась безмужне, но от порочного семени, как если бы не от земного существа. Тьмутаракань, говорят, к 30 годам обратила мужа в двухметрового удава и съела с потрохами. Склероз, туберкулез, псориаз... Глазищи как вытаращит - так и поедает человека за полгода живьем!
   Больше ничего о себе Лукавна не помнила. Разве что бабка Тьмутаракань время от времени била её дубиной по макушке и лопаткам и напоминала: "Ты у меня смотри!" - "Что смотри, бабуля?" - наивно ворковала девочка Лукавна. "Смотри, неси меня в себе! Смотри не забывай, что я живу в тебе-е-е... и буду вечно жить. Повторяй: и бу-ду веч-но жить..."
   Сосипатр был мальчик упрямый, уютный и очень добрый, домашне-телевизионный. Тьмутаракань и Лукавна одевали Сосю в морской костюмчик, закручивали кудряшки и поедали потихоньку, поделив на двоих: кому какой лакомый кусочек. К трем годам бедняга Сосипатр уже совсем был мешок с костями, ходил, как заключенный из Освенцима, божие привидение. Так бы и погиб безвестно, положив душу неведомо кому и куда, если б не грянула Новая Святая Русь, и от её силищи молодецкой не порушились Тьмутараканские путы да заветы. Отряс Патрик прах лукавнующих своих родительниц и пошел за Господом, да так далеко ушел, что и имени его прежнего уже никто не помнит...
   Как Сосипатр человеком стал
   Один глаз Лукавны был с черной повязкой, а другой - выкаченный; и куда-то вперяла его в подсознание, до сознания, вглубь сознания. Со знанием дела до чего-то доискивалась, что-то там хирургисала, скальпелем по мысленным внутренностям. Свою искорку вынимала и передавала другому. Святая Лукавна ну любила плодить калек! Бывало, оглянет младенца, спеленает в родовую рубашечку и отдаст родовой энергии, и силы Божии заберет. Бывало, зайдет в детский сад да юных богатырей десятерых возьмет себе на воспитание - и превратит в живых калек, а сама растет ядреная, здоровая такая, тысячелетне ненасытная. Счеты ей предъявляют, счеты кругом... Но заговоренная Лукавна не сдается - отбивается: "Я, говорит, не виновата, я ни в чем не виновата... Сами они такие. А нечего было..."
   Бывало, и с клюкой летала, и заговаривала против змей. Как взглянет - так человек преображается её могуществом. И славили Лукавну окрестные байбай-богатыри... О происхождении её знали только, что отец воевал на фронтах мировой войны с духами тьмы преисподней и дослужился до полковника, но потом перевели его в хорунжие. Умер от тифа в совковской больнице.
   Рожать Лукавна не хотела. И когда где-то в добытийной реанимационной ей возвестили о рождении мужского пола, Лукавна, бледная от страха, прошептала: "Только не Сосипатр". Дуриан Каликович Перехожий, муж Лукавны, склонился над своей драгоценной половиной и сказал: "Ну, как? Луковичка, как? Как назовем? "Только не Сосипатр". - "Тогда Сосиматр?"
   Мальчика назвали Сосипатр Дурианович Калика Перехожий.
   Сосипатр был мальчик умный. Свалился откуда-то с Сатурна, летал на китайской тарелке. Немного был с холодком. Чтобы угодить Лукавне, Сосипатр нарожал ей кучу детей. Лукавна взялась было за их воспитание, да хватало у нее других забот, и диалога с Сосипатром Дуриановичем у нее не получилось. "Ах, задавила б я его между ног в свой час, - думала в бессонной ночи Лукавна, - но не вышло". Сосипатр тем временем терзался страхом: если Лукавна его не одобряет, как ему дальше жить? Не дает ему жить Лукавна!
   Выбился Сосипатр в люди, стал поэтом, принес Лукавне на стол сборник "Кедры охламонские". Лукавна и глазом не моргнула: "Эх ты, Сося! О детях бы позаботился, дети ненакормлены и ненапоены..." Сося принялся о детях заботиться. Удалился в заморские страны - купцом-миллионером пришел: кафтан красный, шапка купеческая, вид лихой, из усатых уст пар пышет - силушка молодецкая. Во дворе - роскошный кадиллак, в подарок - ковер из Эль-Рияда. "Я, матушка Лукавна, стал отменным купцом, миллионером! Детей кормить - ой-ёй-ёй! Нашенских, плюс калек, плюс калик перехожих... Хватит!"
   Но Лукавна, опять же, не моргнула ни одним глазом, ни черным, ни выкаченным, напротив, вдруг стала мрачнее тучи да подбоченилась, да укоряет Сосипатра: "Вот, если б ты еписькопом стал!" - к тому времени повадилась ходить в одну церкву, где её провозгласили живой святой и составили ей акафист: "В честь Лукавны Сосипатровны Перехожей".
   Служила Лукавна всегда ревностно: стояла, как свечка, пока ноги не набухали. Склоняла голову, и так, и эдак ежилась, шеей ворочала - как бы покаяться. И хотя не выходило, но мода была такая - изображать из себя что-то со свечкой в руках. А стояла в храме рядом с князем Реликтом Совковским и что ни день плакала: "Хоть бы змей-горыныч помог, хоть бы кто ещё... Хочу, чтоб сын стал еписькопом! Что кадиллак - мой-то дурак совсем. О душе, о душе надо, чтоб обрела обетование вечное и авраамово потомство..." - "Ты вытянешь воспитать-то его, авраамово потомство? Его же как песка морского, как птиц небесных будет, как звезд?" - спросил у Лукавны князь Реликт Совковский во время службы. - "Уж как-нибудь. Только бы Сося еписькопом стал".
   Сосипатр бросил вольготное купечество, распродал, как положено, имущество, раздал деньги: половину отцу, половину матери. И стал нищим. На помойках стал побираться, на вокзалах, строчить стихи под Осипа Мандельштама и записался куда-то в секту недорожденных-неусыпающих. И поклончиков клал по тысяче в час, и плоть умерщвлял, и так и эдак старался; и в канализационных нечистотах купался, и в иосифлянский центр записался (секта такая была самоумерщвленников-мракобесников: чтобы власть иметь сильную и жертвам пятки поджигать). И однажды, вымазавшись в навозе, которым Лукавна удобряла землю на своем огороде, Сосипатр пришел в дом и сказал: "Мама, я стал святым, как ты, живым святым. Не осуждай меня больше, пожалуйста. Разреши мне жить. Мама, ты меня съела!"
   Лукавна выкатилась из орбит. "Дурик, посмотри на него! - подбоченившись, наступая на Сосика, начала она. - Посмотри, у всех дети как дети, а у меня только страх. Я боюсь одного - умереть. Я для чего его родила? Чтобы жить. Я вообще не умру! Посмотри - у Бесовны, соседки нашей, уже академик, у этой матерщинник отменный, спортсмен, у Кащеевны сын - римский папа. А наш-то придурок, глянь, еписькопом стал! В какой же ты церкви еписькоп?" "Иосифлянского центра по самоумерщвлению". - "Что же ты, и монашком стал при живых-то детях?" - "Монашком стал", - как бы подыгрывая Лукавне, начал Сосипатр - только бы вступить в диалог с матерью. Да не тут то было! Лукавна, глубоко вздохнув, посмотрела в родовое зеркало: "Эх, ты бы в какую истинную секту пошел!"
   ...И отнесло Сосипатрика куда-то в секту упырей. Выходы различные над печками деревенскими, полеты в ступе... Дымило его, дымило, пока не выдымило угарным газом куда-то в мозги отшибающую тьмутаракань. Пришел Сосипатрик к матери, обернулся упырем. А та и спрашивает: "Бабушку нашу, Тьмутаракань Всеславну, помнишь?" - "Как же!" - "Ну, как она там? Что ж не взяла тебя к себе?"
   Тут Сосипатр восстал: "Ах ты, хмурь такая! Я уж и так, и эдак: и мультимиллионером, и еписькопом, и дворником, и сторожем, и Сергей-Есениным, и интегралом, и святым, и упырем. И никак ей не угодишь! Тьфу ты, этакая!" Как плюнет Сосипатр на пол! Да подбоченился, да вспомнил про стать богатырскую и сказал: "Стану просто человеком, человеком божиим. Не хочу быть ни придурком, ни святым, ни каликом, ни калекой. Человеком хочу быть, чтобы жить радостно и славить своего Творца. И чтобы что ни пожелал - получалось".
   "Ну уж для этого тебе надо семейные узы порвать, а это никак невозможно, пока я тебя не благословлю жить", - сказала Лукавна, живая святая с позолоченной луковицей, и холодно закрыла дверь за Сосипатром. "Луковичка, что ты сделала? - выговорил ей Дурик Каликович. Но Лукавна на него зыркнула - и Дуря испарился в дверную щель, выветрился куда-то в барабанную перепонку. А Лукавна вернулась на кухню, села на дырявый стул и задумалась, задумалась горько над своею судьбою...
   А Сосипатр стал человеком. И боли в седалищном нерве прошли, и шизофрения испарилась, и мозги, куда-то вывороченные, вправились, и дети стали нормальные, и женушка благолепна, и в храм стали ходить всемирный, и Божию Матерь славить, и Россию вышним Иерусалимом называть, и за жизнь вечную Богородицу Деву Марию нескончаемо благодарить.
   А Лукавна, посмотрев на сына и потерпев могущественное поражение, сдулась, пошла куда-то в поликлинику, где заговаривают страхи и зубную боль. Потом уехала в деревню, бросив городскую квартиру, и коротала век свой до начала трёх дней мрака (по ряду пророчеств, одно из последних апокалиптических бедствий) в деревенской келье, по ночам бухаясь на набухшие, как бы чужие колени и прося прощения грехов. И молитва срывалась с уст Сосипатрицы: "Увидеть бы его!"
   Сосипатр услышал по неслышимому эфиру, как рыдает мама, приехал к ней на бричке. Привез манны сокровенной, перепелов, с неба упавших, солнечного света прихватил краюху, и кафтан (не целлофановый - всамделишный, из чистого золота добродетелей). И уж как радовались вместе за трапезой ненасытной, уж как Лукавна счастлива была! Одно только, бывало, Лукавна просит у сына: "Уж ты мне, ненаглядненький, имя какое другое дай!"
   И как имя ей Христово дали, так и преставилась - царство ей небесное, упокоившись от сей жизни бредового сна и от всех её перипетий. И уже тебе ни помыслов принимать, ни больных подмывать, и судомойкой не быть, чтобы живой святой стать; и свечки по ночам не зажигать. Упокоилась Лукавна Сосипатровна (в схиме Фенодора Амфилоповна Триликая-Триипостасная).
   Сосипатр тоже имя поменял. Нарекли его Папой Григорием Двоесловом, по имени автора литургии. И ударился Григорий по монастырям. Ставил матери на вечное поминовение, с детьми странствовал по кладбищам; полюбил свечную молитву по ночам (читал акафист матери, составленный ещё при жизни). По вечерам ходил к марихуанщикам, покупал им чашку кофе и плакал с ними вместе. А когда местный крестный отец Выпучи-Глаз на него было взъелся и полез откуда-то, как змей-горыныч из-под горы, Папа Григорий Двоеслов взял бенедиктовский экзорцический крест, прочел молитву против бесов, прибавил ещё пару молитв из другого молитвенника - и привидение исчезло, будто не бывало, а кайфующая братия обратилась в веру.
   Лукавна и Сосипатр
   Лукавна Сосипатровна Калика Перехожая была ведьма не простая. Работала когда-то на фабрике по обработке человеческой кожи, абажуры делала, плакалась в жилет. Родила сына, кухонного философа, да мужу Дуриану портки штопала, когда просиживал их до дыр в ученом офисе.
   Однажды Лукавна сдуру взяла и родила сына - Сосипатра. Думали, правда, назвать Сосиматром, но решили: лучше по родовым метрикам, в честь отца Лукавны, бывшего хорунжего, умершего то ли от блох, то ли от тифа в страшном сарае времен мировой войны с духами преисподней. Лукавна хотела как-то иначе, но да пришлось увековечить память отца, и мальчика назвали Сосипатром. Бабка, правда, Тьмутаракань Борисовна Вытаращи-Глаза, не сдавалась и называла его "Сосиматр".
   К школе конфликт между матерью и дочерью быстро улегся и, как-то поделив между собой мальчика, стали то давать, то брать, то лепить из него, то опять превращать в пластилиновую массу. И так скульптурили, и эдак выводили... Ну, словом, ничего не осталось от Сосика. Лет до пятнадцати соску сосал, потом онанизмом занимался, потом женился и кучу детей нарожал. Потом, как в телеоко око вперил, так и не мог от ТВ-программы по гуляй-телевидению оторваться и гулял где-то в заоблачных мирах. Бывало, смотрит себе футбольный матч между сборной Сатурна и московского "Динамо", а Лукавна ему - пирог за пирогом. Так и поглощал под горячую информацию и рев толпы.
   Мальчики всё больше рождались калеками в те времена, и толку от них было мало. А как, было, родится богатырь - сразу его калекой. Лукавна, правда, особо не тосковала из-за того, что потомство стерилизованное, и просила Сосипатрика, чтобы родил ей девочку. Сосипатр указывал на игры фортуны и власть предписанного провидения; сетовал, разводил руками и плакал. Но однажды, вылетев откуда-то из бутылки из-под шампанского, Лукавна сильно восстала на сына и стала предъявлять ему счеты, что вот, мол, жизнь зря прожила, что силы у нее кончаются, страхи её одержат, смерти боится. И что болеть она вообще никогда не будет, болезнь хочет стряхнуть и вообще будет жить вечно. Сосипатр не возражал: "Я, говорит, согласен принять на себя. Я за тебя буду болеть и умирать, и мучиться".
   Но Лукавна наступала сыну на пятки, говорила: "Ты стань поэтом". Сосипатр, понимая, что, если матери не угодит, не выживет, написал сборник "Кедры охламонские" и положил маме на кухонный стол. Лукавна и глазом не моргнула, только глубоко вздохнула... И пошел Сосипатр по мытарствам родовой программы: и так и эдак матери угождать. И самовар, бывало, купит, и чай вместе дуют. И мультимиллионером приедет из Сан-Франциско, и двухметрового удава привезет из Эль-Рияда, и мастером спорта обернется по какой-нибудь восточной борьбе, и миллион долларов кучей купюр выложит на стол, и интегралом обернется, и раскольником, и иеговистом... Ничего не помогало - восставала мать на Сосипатрика!
   Зажег однажды Сосипатрик наощупь ночью свечу - и давай молиться: "Что делать, как быть? Как мать спасти и самому выжить?.." Надоумило его так. Пришел к матери и сказал: "Мать, ты скажи, каким ты меня видеть хочешь?" "Ты, - говорит, - недорожденный у меня, ты, - говорит, - у меня родился в реанимационной, и вообще непонятно, зачем ты в мир пришел. Луномэн, лунный человек с летающей тарелки. С какой ты планеты, неизвестно, свалился. Ты иди лучше в Обитель Недорожденных и молись, чтоб человеком стать, чтобы родиться свыше".
   Сосипатр послушал мать, постучался в иосифлянскую обитель неусыпающих (молитва там шла 24 часа в сутки). Приняли его с трудом и вначале постригли в патриархи. Потом схиму дали, рукоположили в мамины монахи, искупали в нечистотах, провели через канализационную трубу, сделали три сеанса самоумерщвления и после курса самоудавленничества сказали: "Теперь иди, покажись матери".
   Сосипатр явился матери и сказал: "Я вступил в танатическую секту иосифлянский центр. Иосифа Волоцкого особо почитаю". Бедная Лукавна, живая святая (в честь её акафист), глаза из орбит выкатила и сказала: "Бедный мой сын, что ты наделал с собой? Для того ль я тебя родила на белый свет, чтобы ты превратился в дырочку от бублика? Дырявая ты пустота, кровавая ты рана! Ссадина ты на моей ноге, горюшко ты мое, горюшко!"
   Сели за стол, заплакали.
   "Вот у Тимофеевны сын - киноактер, с Ориона вернулся только. У Абрам Юрьевича мальчик - мастер спорта по мистификации. У Терезы - римский папа. А наш-то дурень всё мытарится. И то ему, и это, только глазами хлопает, божий человек".
   Муж Лукавны Дуриан Каликович принес примус, стал хлопотать, раздувать огонь, чтоб колбасу поджарить в честь прихода сына. Прессу развернули, прочли про вечные заботы и про иосифлянский центр, про духовные аборты и, минуя рубрику "порно", что-то ещё черное. Но потом, когда чернуха приелась, плюнули на всё, успокоились, сели удобно в креслах, включили ТВ, ноги вытянули, расположились. Лукавна Сосипатровна обед готовит, бульон куриный на стол ставит - живая доброта. И мир в семью вернулся, и дети счастливы, и Лукавна довольна, и Сосипатр умиленный ходит.
   Затосковал Сосипатр. Мучится: "Где доброты взять?" Пошел в ясли: "Дайте доброты!" Сосипатрика облепили бутербродами с маслом, снарядили в Оксфордский университет, где сшили ему платьишко из американских десятидолларовых бумажек. Но да продувает ветрами ледяными - не то! В монастыре, что на Малой Канализационной, сказали: "У нас устав как на горе Кармель, как у Феодора Студита - простудиться можно, туберкулезные уже. В мороз не топят, в жару испарина".
   Сторожем кладбищенским работал, фильмы гнал, из-под полы зарабатывал, в подрядчики куда-то там определялся и аппарат купил за миллион долларов под названием "обогрев", чтоб хоть как-то согреться, чтоб снять воспаление седалищного нерва, чтоб сердце успокоить да тоску выветрить. Потом стал ездить по киновиям. Но старцы только советы давали да холодно смотрели на Сосипатра, не принимая за своего. Ударился Сосипатр было в сигаретный дым. "Герцеговину Флор" дует одну за другой - и никак не может согреться. И компрессор купил, и примочки ставит, и семья, и телевидение, и самовар, и чайки дует по ночам в духовных беседах с братьями - и никак не может согреться. И, бывало, три шубы на себя напялит, три ушанки матрешкой одна на другую - и никак не может согреться. И где взять теплоты, где найти отца?..
   Плюнет тихо, бывало, постелит постельку из трёх матрасов, да пуховую перинку, да мягкую пружинку, да три одеяла шерстяных на голову напялит, в утробу матери залезет - и не может согреться. И спит, бывало, и забудется, и дышит уже, как водяной, через тростиночку - а никак не может согреться! Наутро встает холодный. Ручки себе помассирует, радио включит, зарядку под фортепьянный марш "На зарядку становись!" делает. Бодро, вроде бы, да холодно.
   И опять - чаек согреет, кофе поставит, телевизор включит, сигаретку выкурит, псалом прочтет да перекрестится... И к окну подойдет и посмотрит, какое там тысячелетие на дворе и как там пьянь ругается и мирится и друг другу ставит синяки. И как, было, угрожающая эта агрессивная реальность надоест Сосипатру - и к жене своей притянется, и погрузится в сладкий сон. И ещё детей, было, народит, и стихов напишет, и в астрале погуляет, и идиотскою косметикой поопрыскивается, и за чайною беседой покайфует - а никак согреться не может. И уже издателем определился, книжки печатает одну за другой. Уже силой богатырскою налился, так что поезд за собой тащит, как восточный рикша. И пыхтит, как паровоз, и ноздри, как у деда Мороза - а согреться не может. И, было, закаляться начал, и в бане разгорячится до красна, и из себя с тоски выйдет, и кричать начнет, и краской розовой нальется - а согреться не может...
   Третий глаз
   Узнал Сосипатр однажды, что существует у человека третий глаз. Пошел к ведьме Тимофеевне. Та ему - мазь из куриного жира. "Помажь, говорит, чело, потри, позуди, поворкуй, попляши. Да заговор вот на тебе. И откроется у тебя, сыночек, третий глаз. И будешь видеть, что видеть запрещено. А запретное-то особо сладко, и жисть интересней станет - ночной кинематограф, и человека насквозь видеть будешь, и власть над душами, и прочее".
   Ну, Сосипатр втер себе в лоб. Так тер, что чело вздулось. И вылез наружу у него третий рыбий глаз, где-то между позвонками коренился, подводной лодкой в море легких плавал и перископом из-под переносицы глядел, и что-то там выискивал-доискивался. И осуждал и присуждал, развенчивал и короновал, и имена давал и отнимал, и судил и приговаривал... Сильно осуждать стал да видеть всё плохое в человеке: у этого такие-то грехи, у этого мозги набекрень, у этого голова в задницу ушла, у этого вообще вместо башки овальный обруч, этот ему так не угодил... Похужел Сосипатр, помрачнел, темнее тучи ходит, осуждает мир. Уже и каяться начал, но никак третий глаз не закрывается.
   И страшный успех был у него от третьего глаза, и толпы пошли за ним и объявили его своим кумиром, идолом. И, бывало, выходил на сцену да как запоет песнь, да как завоет, засвистит соловьем-разбойником и дымовою шашкой себя покроет, и металлоритмы включит, машину какую заведет - и уже кругом всё трясется-ходит, пол под ногами прыгает, небо качается, птицы мертвые падают, как в отравленное нефтью море... И какая-то тетка по имени Фортепьянная Клавиша дарит ему букет из роз и улыбается, скаля акульи зубы. И какой-то школьный товарищ записался в ученики группы "Третий глаз". И эротические игры по ночам, и вылеты на дальние планеты... Да только в сердце покоя нет, пока человек другого осуждает и видит его трезво...
   Опротивела Сосипатру эта дубовая, рентгеноскопическая трезвость: видеть вещи, какие они есть, в страшной бытовой подоплеке. Лучше б хоть бутылку коньяка выдул - не надо видеть трезво человека! Надо видеть его пьяным, опьянев любовью к нему... И стал Сосипатр молиться, чтобы Бог закрыл ему третий глаз.
   И как заплыло это око бесноватое, Сосипатр упокоился в мире и стал, как ангел светлый: ничего дурного ни в ком не видит, образ Божий примечает в каждом, радуется - какие люди светлые, какой божий народ пошел! Такие дети солнечные!.. Сколько радости-то! И сам прыгает от счастья, хлопает в ладоши да коленками гопака. Вот как хорошо - от третьего глаза божий человек избавился, грехи чужие видеть перестал.
   И тогда пошел Сосипатр в школу для недоношенных детей и сказал учителям: "Зачем вы детям открываете третий глаз, зачем вы изучаете эту литературу третьего глаза, зачем исследуете человека, зачем включаете зрение не то? Не надо никого видеть критически! Кто мы вообще, чтобы судить да рядить, да осуждать? Есть иной взгляд на человека - сумасшествие любви".
   Ну, ему тут в ответ: "Ты что, придурок, говоришь-то? Если мы одной любовью заниматься будем, кто же дело делать будет? Дураков-то сколько кругом и паразитов! Как же их любовью поднять? Надо правду людям рассказать, страхов нагнать, силушкой заставить!.." А Емелий Демьяныч (новое имя Сосипатра по рождению свыше) им: "Это всё ничто - любовью человек врачуется. Понеси за него крест, потерпи немного, пострадай, заполни за него скрижаль, не предъявляй ему счетов... "Потерпи на мне" (Мф.18:26) - потерпи на нем".
   ...И ввели школьные предметы: "потерпи на мне" и "потерпи на нем". Тетради ботаники заменили скрижалями евангельскими, а уроки труда на токарных станках - каменными скрижалями по Моисею. Определился Емелюшка учителем - учить читать по книге жизни. И столько пророков народилось на Святой Руси, столько чинов ангельских возникло, столько обителей светлых да оазисов мира, да целые города из благоуханных роз...
   А всему причина - третий глаз закрылся. Уже булочная на Тверской не работает - третий глаз закрылся. И колдунам нет места - третий глаз закрылся. И атомоходы по морям не плавают. И атомные отходы в землю не замуровывают. И никто никого не горазд подначить, и не подзуживает человек человека, и зла никакого не несет, и дурного не видит, и ударов астральных не наносит, чтоб только никого не осуждать, чтоб хорошее в другом видеть. И жить стало легко на земле, и теплота в сердце разлилась. И люди добрые стали: самовары друг другу ставят, чаи пьют; по-кустодиевски ядреные, крепкие, радостные - третий глаз закрылся; око вещее, зрение Христово отверзается!.. И видят люди друг друга так, как Сущий на небесах их видит. И от этого великого ока помощь великая...
   Как Сосипатр победил родовую программу
   В далеком воплощении в тридесятом царстве Лукавна была музыкантшей, играла на каком-то допотопном инструменте - клавиколе, где клавиши сплошь из колов, а молоточки из трофейных голов. Сосипатр с его идеалом-суперэго си-бемоль-минорной сонаты Шопена занимался тем, что опровергал родовую программу матери. Лукавна агрессивно хотела видеть Сосипатра восходящим по карьеристической лестнице: студент педучилища, музработник, лектор филармонии, женатый на блестящей Музе Григорьевне... солирующий пианист, аншлаги... Рио-де-Жанейро... любовные записки от почитательниц... и - полное презрение к Сосипатру. Патрик извивался, как угорь, и как мог отбивался от материнских родовых проектов. То приедет, было, к матери и покажет новый пятисотдолларовый японский фотоаппарат, то как-то иначе отчитается: мол, семью завел, мерседес, детей. Мать - ни в какую: презирает, осуждает. Выходит, родовые программы ловушка, и чем больше взбираешься по лестнице, идущей вверх, тем больше презираем той, что поднимает тебя мановением карьеристического ока...
   Однажды, почувствовав себя законченным рабом лукавниной программы, Сосипатр сорвался с места, сел на поезд и ринулся к матери. В его задачу входило вывести её из родовой программы, заставить себя уважать. По-родовому выходило: стань он самим Рихтером, Нейгаузом, Малером, Тосканини или Ваном Клиберном - Лукавна ему: "Ты бы лучше детей растил как следует... И что галопом по Европам, стрижешь банкноты? Ума-то никакого!" Чем больше удовлетворяешь родовым амбициям - тем хуже. "Чем бы её эдак раззадорить? думал Сосипатр. - Чем бы её победить? Чего б она совсем не ожидала? Скажешь: стал писателем - ответит: "Что ж ты нищим остался! Стал бы модельером"... Скажешь - преуспевающий фотокорреспондент, заметит, вздыхая: "Жаль, что оставил музыку"... Скажешь, что написал сонату для какого-нибудь кладбищенского привидения, загрустит: "Был бы ты писателем..." Пожалуй, самое сильное средство сломать родовую программу - научиться смиренно, по-православному чистить родные клозеты...