"Да!.. Бедный, бедный Григорий! Гринька ты мой... вся душа твоя тут сказалась - в безумном деянии этом, - думалось Александру. - Вошёл ты в шатёр... увидал эту злую падаль... понял, кто его умертвил, и страшно... страшно стало тебе за меня - и решил спасти меня... Ох, безумец, безумец ты мой, что ты наделал!"
   Александр Ярославич немедля вызвал самых надёжных и молчаливых из числа дружинников своих и повелел им, не щадя сил и в глубокой тайне, обшарить разъездами всю овражистую степь между русским станом и татарским стойбищем.
   И десятки русских конников - попарно - помчались на розыски Настасьина...
   ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
   Но Гриша Настасьин в это время уже был схвачен в степи конным дозором татар. Его подкараулили и схватили как раз в тот самый миг, когда он приготовился сбросить в овраг тело убитого Пэты.
   - Ты убил? - закричал на него начальник ордынской стражи, когда Настасьина доставили к нему на допрос.
   - Я, - спокойно отвечал юноша.
   На дальнейшем допросе он рассказал, будто рыцаря Урдюя Пэту он убил в запальчивости за то, что тот оскорбил его, Настасьина. А опомнившись, решил, дескать, скрыть следы своего преступления. На этом своём показании он стоял твёрдо.
   Согласно законам Чингисхана, чужеземец, умертвивший ордынского вельможу, подлежал смертной казни немедленно. "Если, - гласил этот закон, - убийство было совершено после заката солнца, то убийца не должен увидеть восход его!"
   Так бы всё и произошло, но начальник ордынской стражи видал этого русского юношу в свите князя Александра и знал, что это личный врач князя. Поэтому решено было доложить обо всём самому хану Берке, вопреки строгому запрету беспокоить хана ночью.
   Сперва разбуженный среди ночи Берке злобно заорал, затопал ногами на своего дворецкого, пришедшего будить хана, стал грозить ему всякими ужасами. Но ему ещё раз со страхом повторили, что этот преступник, приведённый на его суд, не кто иной, как лейб-медик Александра, - тот самый медик, которого старый тангут сравнивал с Авиценной и против которого признавал своё бессилие. И тогда старый хан почувствовал злобную радость в сердце.
   Хан Берке был не способен перенести, чтобы у кого бы то ни было из окрестных государей, князей был в их соколиной охоте сокол или кречет резвее, чем у него. И те, кто знал об этом и хотел угодить верховному хану Золотой Орды, приносили ему в дар своих лучших охотничьих птиц.
   ...В ту памятную ночь, когда впавший в неистовую ярость Берке тряс за бороду своего тангута-отравителя и вырвал у него признание, что против Настасьина он бессилен, хану долго не спалось. Как? У русского князя его личный медик бесконечно превышает познаниями прославленного медика, который обслуживает его самого, Берке! Не есть ли это позор ханскому достоинству - такой же, как если бы чей-либо кречет взвивался выше и сильнее бил птицу, чем ханский кречет?
   И вот сейчас пред ним предстанет этот самый чудесный юноша-врач, предстанет, как преступник, обречённый на казнь. И в злобной радости, в предвкушении полного торжества своего, хан Берке немедленно приказал одеть себя, а затем ввести Настасьина.
   Настасьина ввели в его шатёр со связанными руками.
   Он молча поклонился хану, восседавшему на подушках, брошенных на ковёр.
   Берке отдал приказание после тщательного обыска развязать юношу. Рослые телохранители стояли по обе стороны шатёрного входа и по обе стороны от Берке.
   Настасьин спокойно оглядел хана. Берке был одет в шёлковый стёганый халат зелёного цвета, с золотою прошвою. На голове - шапка в виде колпака с бобровой опушкой. Ноги старого хана в мягких, красного цвета туфлях покоились на бархатной подушке. Берке страдал неизлечимыми язвами ног...
   Настасьина поразило сегодня лицо Берке. Ему и раньше приходилось видеть хана, но это всегда происходило во время торжеств и приёмов, и щёки Берке, по обычаю, были тогда густо покрыты какой-то красной жирной помадой. А теперь дряблое лицо хана ужасало струпьями и рубцами.
   Не дрогнув, повторил Настасьин перед ханом своё признание в убийстве.
   - А знал ли ты, - прохрипел Берке, - что ты моего вельможу убил?
   - Знал.
   - А знал ли ты, что, будь это даже простой погонщик овец, ты за убийство его всё равно подлежал бы смерти?
   - Знал, - отвечал Настасьин.
   Воцарилось молчание. Затем снова заговорил Берке.
   - Ты юн, - сказал он, - и вся жизнь твоя впереди. Но я вижу, ты не показываешь на своём лице страха смерти. Быть может, ты на господина своего надеешься - на князя Александра, что он вымолит у меня твою жизнь? Так знай же, что уши мои были бы закрыты для его слов. Да и закон наш не оставляет времени для его мольбы. Ты этой же ночью должен умереть. Говорю тебе это, чтобы ты в душе своей не питал ложных надежд...
   Настасьин в ответ презрительно усмехнулся.
   Берке угрюмо проговорил что-то по-татарски.
   Стража, что привела Настасьина, уже приготовилась снова скрутить ему руки за спиной и вывести из шатра по первому мановению хана. Но Берке решил иначе.
   - Слушай, ты, вместивший в себе дерзость юных и мудрость старейших! сказал старый хан, и голос его был проникнут волнением. - Я говорю тебе это - я, повелевающий сорока народами! В моей руке - законы и царства! Слово моё - закон законов! Я могу даровать тебе жизнь. Мало этого! Я поставлю тебя столь высоко, что и вельможи мои будут страшиться твоего гнева и станут всячески ублажать тебя и класть к ногам твоим подарки!.. Оставь князя Александра!.. Он обречён... Своими познаниями в болезнях ты заслуживаешь лучшей участи. Моим лекарем стань! И рука моя будет для тебя седалищем сокола. Я буду держать тебя возле моего сердца. Ты из одной чаши будешь со мной пить, из одного котла есть!..
   Презрением и гневом сверкнули глаза юноши.
   - А я брезгую, хан, из одной чаши с тобой пить, из одного котла есть! - воскликнул гордо Григорий Настасьин. - Ты - кровопиец, ты кровь человеческую пьёшь!
   Он выпрямился и с презрением плюнул в сторону хана. Грудь его бурно дышала. Лицо пламенело.
   Все, кто был в шатре, застыли от ужаса. Наступило напряжённое молчание.
   Берке в ярости привстал было, как бы готовясь ударить юношу кривым ножом, выхваченным из-за опояски халата. Но вслед за тем он отшатнулся, лицо его исказилось подавляемым гневом, и он сказал:
   - Было бы вопреки разуму, если бы я своей рукой укоротил часы мучений, которые ты проведёшь сегодня в ожидании неотвратимой смерти!.. Знай же: тебе уже не увидеть, как взойдёт солнце!
   Юноша вскинул голову:
   - Я не увижу - народ мой увидит! А вы погибнете, глухое вы царство и кровавое!..
   ...Эта ночь была последней в жизни Настасьина.
   ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
   Ещё свыше месяца протомили Александра в Орде. А когда несомненным стало для Берке и для его старого отравителя, что Невский занемог от медленно действовавшего яда, которым теперь уже без всякой помехи отравляли его, то князь был отпущен.
   Однако с глазу на глаз Берке всё ж таки пригрозил своему медику.
   - Берегись! - сказал хан. - Если только князь Александр доберётся до Новгорода, то я велю зашить тебя в шкуру волка и затравить собаками!
   - Нет, государь, - ответил с подобострастными поклонами отравитель. Александр-князь сможет отъехать от черты благословенных орд твоих не далее, чем покойный отец его смог отъехать.
   На этот раз тангут не ошибся. Смертельный приступ, вызванный отравой, свалил Александра в Городце на Волге.
   Это произошло на ночлеге в монастыре. Напрасны оказались все усилия учёного лекаря из числа монахов: Александр умирал и знал, что умирает...
   По обычаю князей русских и ему на смертном одре надлежало снять княжеский сан свой и принять схиму - постричься в монахи. Александр видел, как тесная келья наполняется монахами в чёрных одеяниях, и понимал, что это означает.
   Вот и самая схима - чёрная длинная монашеская мантия и куколь, чёрный островерхий наголовник с нашитым спереди белым крестом, - уже лежит наготове.
   Старик - настоятель монастыря присел на табурет возле умирающего и начал было говорить ему предсмертные утешения и увещания.
   Невский с досадой поморщился, приподнял исхудалую руку и остановил монаха.
   - Полно, отец честной! - негромко произнёс он. - Не утешай меня: смерти я не страшусь. Смерть - мужу покой! Всю жизнь я с нею стремя в стремя ездил...
   Он умолк. Монах сидел возле его постели и шептал молитвы.
   Могучие дружинники, допущенные проститься с князем, стояли неподвижно, понуро.
   Александр посмотрел на них. По лицу его прошла тень улыбки. Затем лицо его стало опять суровым.
   - Отец честной, - снова обратился он тихим, но властным голосом к Старцу, - повремените ещё немного: скоро ваш буду!.. А теперь дайте мне в последний раз с моими воинами побыть, проститься... Пускай отцы святые выйдут на малое время, оставят нас одних.
   Настоятель подчинился предсмертному велению князя и вместе с монахами молча покинул келью.
   Остались только воины. Они сомкнулись вокруг умирающего. Послышались тяжёлые мужские рыдания.
   Александр вздрогнул и нахмурился.
   - Кто это там? - прикрикнул он на дружинников. - Пошто рыдаете надо мной? Зачем душу мою надрываете жалостью? Полно!..
   Рыдания смолкли. И тогда Александр Ярославич, тот, кто ещё при жизни своей был наименован от народа - Невский, обратил к воинам своим предсмертные слова. Он звал их не щадить жизни и крови своей за отечество, не страшиться смерти...
   - Об одном, орлята мои, скорблю, - сказал он, - об одном скорблю: не сломлено ордынское иго!.. Борозда моя на русской земле не довершена. Раньше срока плуг свой тяжкий покидаю...
   Тяжёлые, неисчислимые жертвы принёс народ русский в борьбе против монголо-татарского ига. Казалось, нет и не будет на свете той силы, которая могла бы разбить татарские полчища и свергнуть иго Орды.
   Но вот минуло сто лет - и русское народное ополчение, во главе с одним из потомков Александра Невского, с Дмитрием, князем Московским, в кровавом побоище уничтожило трёхсоттысячную ордынскую армию хана Мамая в верховьях Дона.
   Это была победа всего русского народа. Не дружины князей одолели в Мамаевом побоище - нет, но небывалое, огромное народное ополчение, в сто пятьдесят тысяч, двинула на врагов русская земля под знаменем Москвы. Крестьяне-пахари и простые горожане - вот кто явился главной силой в той неслыханной битве, переломившей хребет Орде!
   Недаром же перед началом сражения князь Дмитрий Донской особо воззвал к людям "молодшим", к "сыновьям крестьянским от мала до велика"...
   Мамаево побоище было закатом могущества Орды.
   А для русского народа всходило солнце - поднималась Москва!
   __________
   Алексей Кузьмич Югов (1902 - 1979) - известный советский писатель, историк, публицист и литературовед, врач по образованию. Его перу принадлежат статьи и очерки, исторический роман из эпохи XIII века "Ратоборцы", историко-революционная эпопея "Страшный суд" о становлении Советской власти в Сибири и другие. Писатель перевёл и составил научный комментарий к "Слову о полку Игореве"; вопросам русского языка посвящены его книги "Судьбы родного слова" и "Думы о русском языке".
   Большая и многогранная работа А. К. Югова в области литературы была отмечена орденами Трудового Красного Знамени, "Знак Почёта" и многими медалями. Дилогия А. К. Югова "Страшный суд" удостоена Государственной премии РСФСР имени М. Горького.
   Историческая повесть "Отважное сердце" - это главы из романа "Ратоборцы", обработанные автором для школьников младших классов. В книге рассказывается о событиях, происходивших на Руси в XIII веке во времена монголо-татарского нашествия, в годы княжения Александра Невского. Александр Невский показан мудрым и дальновидным политиком.
   Роман А. К. Югова "Ратоборцы" был высоко оценён общественностью. А. А. Фадеев писал о романе: писатель "впервые открывает эту страницу истории перед многомиллионным читателем, открывает её бо всеоружии знания и с присущим ему своеобычным талантом".