Я засмеялся.
   - Ну впитывай, впитывай все новое! А я, знаешь, по-стариковски уж по-старому жить буду. Мы так жили и так будем жить. А твои знакомые в болотных сапогах - туда им и дорога. Ты знаешь, что я снова на службе? Полностью и безоговорочно.
   - А чего же вам и звоню! Похвалить вас, попресмыкаться, поподхалимничать!
   - Это правильно. Ласковое телятко две матки сосет.
   - Вы мне хотели рассказать об одном сержанте, который у вас служит теперь?
   - Это Шаруйко, что ли?
   - Он и есть.
   - А какой у тебя интерес к нему?
   - Да думаю все... Как-то раскрутить хотя бы в душе все, что тогда видел.
   - Смешной ты. И наивный. Или не заметил, как все повернуло? Ну чмокнули того... Кто к вам приезжал... Ну наломал он у вас дров! И что теперь? Об этом печалиться, когда такой ворох работы? Забудь и выплюнь! Не ты разотрешь, за тебя разотрут! Ты продвигайся лучше по газетной линии.
   - И все же, Вячеслав Максимович. Как бы увидеть его?
   - Можешь ты все-таки просить! Да приезжай хоть сейчас. Я его сегодня заступившим видел. Подменим, поговоришь. Машину прислать?
   - Много чести, наверное?
   - Значит, так. Жди машину. Через десять минут подъедет. И ко мне зайди потом.
   Машина действительно подкатила ровно через десять минут. Когда мы приехали, Шаруйко уже подменили, он с любопытством оглядывал меня. Это был невысокого роста молодой еще человек. Лишь лицо, особенно глаза, опоясали морщинки, он был не по годам сед, правда, выглядел свежо, уверенно теперь глядел на меня.
   - А я вас не знаю, - покачал головой. - Откуда вы меня знаете?
   - По общему списку сержантов.
   - А что, выходит, вы первый за нас хлопотали? Вячеслав Максимович в первый же день про вас сказал. Спасибо вам большое.
   Я пожал плечами:
   - За что спасибо мне? Вам спасибо, что выдержали.
   Я увидел, как лицо этого человека в форме сморщилось в обиде, глаза увлажнились.
   - Простите меня... Вы знали сержанта Матанцева?
   - Тоже из списка.
   - Я не прощу никогда этим бандюгам. Сколько жить буду - стрелять и вешать стану. Рука не дрогнет... Мы не успели на помощь... Они его... за то, мол, что права качал... ногами убили!
   Я помолчал вместе с ним, потом осторожно сказал:
   - Мне хотелось бы...
   - Не надо! - Глаза его позеленели.
   - Вы же еще не знаете, что я хотел вам сказать...
   - Знаю. Вы хотели спросить, как нас... одним словом... Ну как все было тогда... Этого я вам не скажу!
   - А почему?
   - Не положено, - хмуро заявил Шаруйко. - Я расписался за это.
   - Понятно, - протянул я.
   - И Вячеслав Максимович об этом вас просил.
   - О чем об этом?
   - Чтобы вы не спрашивали. Про все про то.
   - Ну, а о чем же мы будем говорить?
   - Давайте лучше об Александре Дмитриевиче.
   - А кто это? Погодите...
   Шаруйко нахмурился, презрительно поглядел на меня:
   - Вы не знаете, кто это? Это наш начальник заставы. О нем мне никто рта не заткнет, если я пожелаю рассказать. Вы знаете ли о том, что теперь делает жена Павликова?
   - Нет, не знаю.
   - Ну о чем же тогда с вами говорить? О том козле Шугове? Дезертире, враге, предателе? Давайте... Мне рассказывали, что вы о нем все расспрашиваете. Если бы этот козел появился, я бы и его кокнул, не моргнув глазом. Вы скажете: злой я человек! И тех бы кокнул, и этого бы... Да злой! Не прощу. И никому не прощу. Все еще ответят. И за все ответят.
   Я помолчал.
   - Чего молчите, если на разговор пришли?
   - Откуда вы знаете, что я о Шугове пекусь? Я хочу узнать...
   - Вот именно - узнать! Чтобы все по кругу потом пошло... Не он виноват! А погранзастава! Что его выпустила! А он - ягненочек. Только стоило бы нам крикнуть: "Стой, кто идет! Куда!" - и он бы передумал Родиной меняться... Да что вы за люди, эти интеллигенты? Все вам неймется! Все вы недовольство проявляете!
   - Я лично доволен. Я работаю в газете. О людях пишу.
   - А сами собираетесь поплакаться о Шугове. Какой он бедненький!
   Я встал. Зло уже давно переполняло меня:
   - Слушай, Шаруйко! Я интеллигент в первом поколении. Мать моя уборщица, а отец был плотник. На войне он погиб. И все дяди, плотники бывшие, на войне погибли. Но я, как они меня учили, тонну бумаги измарал, чтобы про вас, сержантов, знали... А ты... Слушай, совесть имеешь?
   Шаруйко смутился. И вдруг показал мне губами: могут подслушать!
   Я растерялся. И тоже губами - а что подслушивать-то?
   Он скривился в усмешке - шут его знает!
   - Ладно, - махнул я рукой, - ты вовсе оборзел. Понимаю! Спасибо, что напомнил о... Впрочем! Шугов, конечно, сволочь! Знай ты об этом. И пусть знают все твои сержанты. Я о нем не только слова хорошего не напишу дурного не скажу! Чтобы он околел! Сколько горя принес!
   Шаруйко показал мне тихонько палец: мол, здорово!
   Машина вновь меня ждала. Но шофер, когда я попытался сесть, сказал вежливо:
   - К Вячеславу Максимовичу заходили?
   Я ответил, что не заходил.
   - Он специально звонил. Зайдите, пожалуйста.
   Я повернул обратно. Показал документы в трех местах. И стою уже перед генерал-полковником Ковалевым Вячеславом Максимовичем.
   - Уж больно строго ваше полугражданское высокочтимое учреждение!
   - Бдительность везде должна существовать! - Он, товарищ генерал-полковник, звонко, рассыпчато рассмеялся. - Чего, напугался такой системы? Еще тебя в шоры она не брала? Неужели не брала за твои проделки в газете? Вон, как докладывают умные люди типа Железновского, в "Комсомолке" главного смутьяна недавно на партсобрании из рядов КПСС выгоняли. Мужик притворился сердечником, инфаркт, говорит! А тогда, когда писал, что комсомол в баньке... то есть по начальству огнем прямым... То сердце у него не болело! И когда ферганскую какую-то ерунду прописывал - тоже про девок, которых баи нынешние трахают... то опять же сердце не болело...
   - Читал я все это, - махнул беспечно рукой. - Я такого сроду не писал и писать не стану.
   Я врал. Мне хотелось так писать. Но я ведь не умею так писать. И масштабы мои не такие, как у журналиста, которого сейчас поедом съедает первый секретарь ЦК комсомола. Об этом кто-то смело вякнул вчера на совещании, но закрыли рот и не дали больше говорить.
   - Слушай, ты верно сказал. Писнул бы о нашем возрождающемся учреждении. Ты знаешь, большое будущее. Я тебя на ставку поставлю. Создай нам патриотическую книгу.
   - Сколько дадите?
   - За всю книгу? Да ничего не пожалею. Только, чтобы с фотографиями. С историей. У нас, знаешь, сколько замечательных людей? Да в любом кабинете можно найти замечательного человека. Я сам кадрами занимаюсь. Так что давай, я позову человека? Мы сейчас оформимся. Учтем все честь по чести. Найдем фотографа. Лады? А?
   - Давайте перенесем этот разговор. Месяца через два-три я, может, возьмусь. А сейчас, ей Богу, пишу вещь. Тоже патриотическую. О комсомольском подполье на Украине.
   - Чего они там на этой Украине только не делали в подполье! Почитаешь - так всех немцев они, украинские партизаны, укокошили! А когда к ним в Западную Украину пришли мы... Так они нам в спины... Все продырявили!
   Мы остались довольны друг другом. Я пообещал приехать через два месяца, и тогда мы заключим договор на создание патриотической книги об этом замечательном учреждении. Я о нем, этом учреждении, наслышался уже много анекдотов.
   Вернувшись обратно к машине, я, только мы отъехали, спросил шофера, глядя на телефон в машине:
   - Вячеслав Максимович так вам приказывал насчет того, чтобы я к нему зашел?
   - Ну, а почему по-другому? Телефон для того и существует.
   Шофер повернулся ко мне, милый человек с волевым интеллигентным, явно не водительским лицом.
   - А звонит по этому телефону некая Елена Зиновьевна Мещерская?
   - Звонит, - ответил он. - Пять минут назад звонила. Кстати, спрашивала о вас. Не хотите ли поговорить? Или боитесь, что разговор состоится в присутствии работника органов?
   - Позвоните.
   Он поднял трубку, набрал нужный для разговора номер.
   В трубке был хорошо слышен мне Ленин голос.
   - Да? - пропела она. - Сеня? Это вы?
   - Я, Елена Зиновьевна. Тот молодой человек спортивного вида, о котором вы спрашивали, уже поговорил с Вячеславом Максимовичем. Он здесь, в машине.
   Водитель протянул мне трубку, правя ловко одной рукой.
   - Лена, - тихо сказал я, - ты догадалась, что я здесь. Я хочу, наконец, поговорить...
   - Я видела тебя вчера. Не скажу - где.
   - В гостинице. Ты была с...
   - Вообще рядом сидящего не бойся. Но больше не говори. Что ты хочешь теперь?
   - Я хочу, чтобы ты познакомила меня с письмами Шугова.
   - А ты спросил? Они есть?
   - Я, думаю, есть. - Я почему-то верил своему соседу и говорил открыто, не боясь. - Ты же любила и любишь его.
   Долго, целую вечность, длилось молчание. Потом я услышал ее слезы.
   - Не плачь! - попросил я, и очень радовался тому, что она плачет: пусть этот молодой милый интеллигент, сидящий рядом со мной и ловко управляющий "Волгой", поймет, если не понял до этого, что есть любовь на свете, что звонки через него от Вячеслава Максимовича к ней, Елене Мещерской, не так и окончательны: следует за ними неизвестность.
   Лена все плакала.
   - Не плачь, - опять попросил я ее. - Не стоит плакать... И прости меня, что я так долго много не понимал.
   - А кто из вас, мужиков, что-то в женщинах понимает!
   Она заплакала пуще. Водитель взял одной рукой меня за плечо. Я увидел доброе лицо молодого человека, упрашивающее меня больше не тревожить женщину. Мы встретились взглядами: нет, он никому не расскажет о нашем с Леной разговоре.
   7
   Письма Павла Шугова. Что скрывает буква Н.?
   Бывший сержант Шаруйко вносит ясность.
   Дружба Павликовой с Леной.
   Почему полковник решил перейти границу именно на этом участке?
   Что означают предупреждения генерала Ковалева?
   Я знал, что есть эти письма. Я почувствовал это тогда, когда к нам в гарнизон приезжала на гастроли труппа из Москвы и артистка Вероника Кругловская передала мне письмо от Елены Мещерской. Я был тогда на одном из их концертов и мне довелось, несмотря на дикую ревность (наверное, деланную) моего сотрудника, поэта Пети Петрова, поговорить с Вероникой еще раз.
   - Боже, как она страдает! - сказала Вероника. - Это письмо не для вас, как мне кажется. - Вероника была серьезней, чем мне показалось, когда она пришла в редакцию первый раз. - Это письмо - дань ее бывшему мужу. По-моему, она его по-прежнему любит.
   Тогда я усомнился. Никакой любви не было! Я знал это из папочки.
   - Тогда зачем она хранит его письма?
   - У нее есть письма Шугова? Но они же... Не такая Лена беспечная, чтобы за ней из-за писем тянулся хвост из прошлого.
   - У нее есть эти письма! - заявила Кругловская. Некрасивое лицо артистки одухотворилось враз. - Это вы, мужчины, заметаете всегда следы. Вы трусливы, как мыши. А женщины... Если они любят, они не боятся.
   Я помнил об этом разговоре, но особых надежд на письма все-таки не питал. Да я всегда разочаровывался в том, что мне сообщила Вероника. Факты, которые крутились вокруг Шугова и его отношений с женой, продолжали быть железно-логичными: никакой любви между ними быть не могло, потому что любовь между такими исключена. Избалованная родителями и обожающим ее сомнительным окружением, Лена не могла, как я уверял себя, любить. В этом уверял меня всякий раз и Железновский. Как она могла любить, если принимала Н., потом С., если она "крутила" с Железновским, да и со мной не прочь была пофлиртовать. Но разве это - все? Где появлялась она, там и были поклонники, которым она отдавала, по выбору, предпочтение... А Павел Шугов? Служака. Холодный исполнитель воинского долга, оказавшийся еще и с двойным лицом. Разве могут такие любить? Шугов тоже не мог любить!
   И вот я держу, наконец, в руках их письма.
   - Я догадываюсь, почему отдаю эти письма. Конечно, с возвратом. - Мы стояли с Леной в каком-то темном, грязном подъезде - свидание тут назначила она, и я не знаю, почему избрала этот подъезд (только позже я об этом узнал: тут после развода со своей новой женой, обитал в холостяцкой квартире Железновский. Стоило ей крикнуть о помощи, он мог тут же сбежать по лестнице со своего первого этажа). - Мне неприятно, что ты знаешь о моих отношениях с Вячеславом Максимовичем Ковалевым. Кстати, он не знает о моих этих письмах. И ты меня никогда не выдашь... Так вот, я догадываюсь, почему отдаю. Я хочу этим как бы оправдаться. Я не продаюсь Вячеславу Максимовичу. Я люблю и буду любить другого, а не его. Это все, что могу сказать тебе...
   "7.11.19.. года.
   Лена!
   Я боюсь тебя назвать как-то иначе, прибавлять к твоему имени слова, которые всегда сопровождают женщин и мужчин. Я не вправе себя назвать мужчиной, а тебя - женщиной. Мы еще парень и девушка. Ничего мы еще не сделали в этой жизни. Мне, однако, почему-то хочется именно тебе рассказать, о чем я думаю уже не как парень, только что окончивший десятилетку, а как взрослый мужчина.
   Лена!
   Я хочу поступить в военное училище, я хочу поступить в пограничное училище. Из всего того, что я знаю о долге, чести, верности нашим идеалам, это мое личное предназначение самое весомое. Именно тут, как на оселке, отточится характер человека. Я понимаю, что здесь люди проверяются на деле. Здесь должны быть самые чистые, самые мужественные, самые преданные. То есть - самые достойные. Народ должен быть всегда уверен в этих людях.
   Я пишу тебе это письмо, Лена, после того парада, который видел собственными глазами и в котором не отказался бы участвовать. Я пишу в казарме, куда нас поместили, чтобы мы успешно подготовились и сдали все экзамены. Удастся ли мне это сделать? Мне будет больно, если мне откажут.
   Павел".
   "Дорогой мой мальчишка Павел Афанасьевич!
   Ты не обижайся, что я сразу не смогла тебе ответить. Да и какая разница! Получишь ли ты письмо на день раньше или на день позже, - не все ли равно? Знай, я никогда не ставлю даты высылки письма... Высылки? Или посылки? Видишь, я слабее тебя владею словом. У тебя какой-то строгий и официальный слог. Ты - как маршал всей Страны Советов. Четок, краток, лаконичен.
   Скажу откровенно, меня чуточку взволновало, кем ты будешь. И я рассказала своим родителям об этом. Папа меня похвалил, что я делюсь с ним личным. По-моему, мой отец серьезно это воспринял и решил устелить тебе дороженьку. Такой уж папаня! И ты на него не злись! Ты в школе был всегда - дурачок! Знаешь почему? Да потому что этого "почему" у тебя хватало на всех нас. Праведник! Не отвергай помощь.
   Не безразличная к тебе Ленка.
   P.S. Учти, я люблю стройных мужчин в военной форме. Но особенно моряков. Это, может, к твоему огорчению. Но ты поступай в пограничники".
   "1.05.19.. года.
   Милая Леночка! Я недавно получил парадную форму, и сегодня маршировал в ней в славном сводном отряде пограничников. Немножко похвастаюсь! Лена! Я подошел по росту - не ниже 185! Я подошел по весу - 84-86, я подошел... одним словом, по лицу. Оно у меня оказалось даже через край серьезным, и мы с товарищем Н. шли в первой шеренге. Лена, я чуть-чуть в подпитии. Н. тоже. Он ушел, не знаю куда. Но если к девчонкам, ты не ревнуй его. Я понял в прошлый раз, что ты глядела на него больше, чем на меня. Конечно, новенький всегда лучше старенького. Но я тебя к Н., представляешь, не ревную. Он душка. Мы с ним тут намуштровалис-я-я! И сколько спас он моего времени на занятиях полевых! Сколько мы с ним пропрятались в стогах сена, когда шла муштра. Он выдумщик, и мы с ним мелко шалили... Приедешь ли ты к нам с Н.? Только, пожалуйста, не обещай ему приехать, обещай приехать мне!
   Я тебя тоже люблю.
   Павел."
   "Если будешь так ревновать каждого встречного и поперечного, я писать тебе не стану.
   Кобра."
   "Дружочек!
   Я извиняюсь, стою коленопреклоненно. Пиши, пиши, пиши! По любому адресу - пиши. Я тебя обожаю, я тебя люблю. Я вижу тебя своей женой. Телеграфируй! Телеграфируй согласие. Иначе помру. Я не отдам тебя Н.
   Павел."
   "Павел!
   Да, Н. был в нашем городе. Да, все равно тебе об этом расскажут. Я не виновата, что ты едешь на какую-то там проверку частей в один город, а Н. - в другой. Н. может в таких обстоятельствах завернуть в мой город и передать от тебя привет, а ты праведник, ты никогда не нарушаешь уставы и наставления, в том числе приказы. Ну и помучайся! Поразмышляй. Мы с Н. сходили в кино. Но только однажды. Я сама взяла над ним шефство, и сама, признаюсь чистосердечно, повела его на культурное мероприятие. Потом мы съели мороженое, порассуждали о трусливом Павле Афанасьевиче Шугове. Н. глядел на свои часы и примерно представлял, как ты в настоящие минуты контролируешь погранвойска по всей строгости уставов и наставлений.
   Н. уехал, побыв в нашем городе сутки. Он уверял меня, что за это, кроме, может, пяти суток ареста, ничего больше не дадут.
   Сколько же я жду тебя, Павел!
   Ну пусть дадут тебе хоть десять суток, но приезжай.
   О свадьбе - ты все говоришь, говоришь о ней! - надо решить серьезней, чем тебе это представляется. Мои родители - а я их в этом слушаю серьезно предупреждают тебя, чтобы ты не особенно меня брал. Они считают меня взбалмошной, несерьезной, ветреной.
   Лена.
   Прости, Павел. Отец делает в письмо вкладку. Он запечатает письмо сам. Я не касалась и пальчиком вкладки. Что скажет отец - так и есть."
   "Дорогой Павел!
   Не верьте этой мадемуазель! Она игрива, но верна Вам. Нам бы хотелось, Павел, чтобы Вы действительно серьезней сговорились, выбрали бы время, отпросились у своего начальства и приехали для оформления брака. Мы Вас любим. И, надеюсь, что у Вас к нам нет плохих чувств.
   Мещерский."
   "Павел!
   Ты не пишешь! Ты обиделся? Ты не прав, Павлуша! Ты не смеешь обижаться. Ну, пожалуйста! Не обижайся! Как тревожно... Ужасно тревожно. Приезжай, и я - твоя.
   Твоя Лена".
   "Дорогая моя Леночка!
   Дорогая, любимая моя женушка!
   Ненаглядная моя! Моя самая единственная и самая стойкая любовь!
   Я тут все время думаю о тебе. Думаю, и служба не идет без тебя. Брать же тебя боюсь! Ах, время! И я переборю себя. Я и не знал, что так бывает. Ежеминутно думаю и думаю о тебе. И почему-то мрачные мысли порой бьются крыльями черными вокруг меня. Почему ты так красива? Почему они все пялятся на тебя? И на тех вечерах, на которых мы с тобой были, и на вечеринках... Не вызывать же мне каждого, кто льнет к тебе, на дуэль!
   Однако я готов стреляться на дуэлях!
   Я готов, готов... Готов, если к тебе они будут заявляться без моего разрешения. Я тут пробуду еще две недели - служба, мой начальник строг зело, ругается и бранится! И не могу я уехать ранее.
   Я так не могу.
   Твой несчастный Павел."
   Я перечитывал письма разных лет, и любовь, трепетная, нежная, строгая, придирчивая, шумящая, требующая, замечательная и пакостная, серьезная и по-детски лепечущая, была в этих письмах. Она жила, любовь. Она торжествовала. Беспокоилась. Плакала в одиночестве и радовалась вдвоем. Она ни минуты не имела покоя. Вплоть до того страшного шага Павла Афанасьевича Шугова она, их любовь, жила.
   Что же тогда произошло?
   Почему Шугов, этот искренний, любящий человек, сделал такой страшный шаг? Где этому отгадка?
   Мы договорились, что я верну письма на следующее же утро.
   Идя на совещание в "Известия", я захватил письма - ко времени, назначенному мне Леной, быть на месте и вернуть ей их.
   Лена была точна. Она стояла и ожидала меня. Я отдал ей письма, она спрятала их в сумочку.
   - Ты торопишься? - спросила меня.
   Я назвал время очередного нашего заседания - должно оно состояться не ранее одиннадцати. Выходило, что у меня в запасе полтора часа.
   - Тут ты дойдешь за десять минут пешком. Если надо, я тебя провожу. Не возражаешь?
   Я кивнул головой.
   - Ты заметил это Н.?
   - Естественно.
   - Все-таки, зачем тебе все это надо?
   - Не знаю, - сознался я. - Но не могу от всего этого избавиться.
   - Ты помнишь момент, когда выходил из ворот штаба отряда?
   - Когда пробежала мимо ты? И поглядела на меня как-то странно? Я, впрочем, всегда хотел спросить, что ты тогда хотела сказать?
   - За мной шла просто охрана. Я была под охраной. И меня, по сути, вели на допрос.
   - Это было необходимо, очевидно.
   - Я согласна. Тем более, в таких обстоятельствах бывают виноваты все. Слава Богу, меня после допросов отпустили.
   - Просто так? Или было что-то иное?
   - Именно иное. Но не то, что ты думаешь. Там был Н.
   - Н.? Но он же пограничник. Он же учился вместе с твоим мужем? А пограничников к расследованию не допустили, как мне тогда показалось. Даже я присутствовал в качестве постороннего, ничего не понимая в пограничной службе. Лишь бы не пограничник!
   - Тебя прикрывал Железновский. Он был уверен, что ты переменишь профессию. Не знаю уж почему, но ты ему нравился как товарищ.
   - Я увел тогда тебя на танец. От Железновского, самого Железновского! Он подумал: какой хваткий! Пригодится в нашей работе. Я же знал их кадры на тот час, у них их попросту не хватало. Или были некудышние. Я же играл с ними в волейбол. У иных - пара извилин.
   - Ладно, это потом, - как-то занервничала Лена. - Н. вчера позвонил мне на дачу. И, по-моему, то, что он говорил, прослушалось. - Она посмотрела на меня изучающе. - Ты понимаешь, кто прослушивает? Ковалев Вячеслав Максимович. Шугов был и остается главным его врагом. Ковалев полетел вниз при Хрущеве потому, что Шугов оттуда передал какую-то негативку на Ковалева.
   - Об этом мне известно.
   - Я знаю, тебе сказал или Железновский, или...
   - Или сам Ковалев.
   - Ковалев?
   - Не знаю.
   - Теперь все то, что было передано, зачеркнуто.
   - И что говорил Н.? - не выдержал я ее отступлений от главного.
   - Ты сам можешь догадаться. Ковалев буквально заставил уйти Шугова туда. Или тюрьма за эти листики из Боевого устава, или туда. Главное, тюрьма и мне. Разве я была бы первой и последней?.. Ну скажи, лжет Н.? Или, узнав, что я... живу с Ковалевым, хочет расстроить нашу связь? Я ведь тогда и с пистолетом не лягу с ним в одну постель!
   - Ты и Н.? - спросил я напрямик. - Что это?
   Лена помолчала, взялась за мою руку, показала на часы, что мне надо идти. Мы пошли. Она стала рассказывать, что было с Н. Ничегошеньки не было!
   - Я могла бы выйти за Н. И, может, была бы спокойной жизнь. Там, при допросе, Н. выкрутил меня от наказания. Он оказался порядочным человеком. Я не думаю, что ради Шугова и меня он выкручивал Лену Мещерскую от наказания, от тюрьмы. Просто он знал тогда то, что я не знала и никто не знал, кроме Ковалева. Ковалев плел сеть Шугову и заодно мне...
   - Ты всегда не была точна во флиртах.
   - Моралист! Да знаешь ли ты женщин, чтобы судить о них таким образом?
   - Кое-что знаю и о них.
   - Напечатал роман и хвастаешься... Подмечено, ничего не скажешь! Она, передразнивая меня, прочитала выдержку из этого романа: "Страсть и чувствительность есть дар божий. Без этого нет женщины". - Мальчик, зеленый огурчик! Подмечено, но далеко от женской сути. Чтобы, зеленый огурчик, суметь посочувствовать похоронившему, надо самому похоронить. Чтобы писать о чувствах женщины, надо побыть в ее шкуре.
   Мы подошли к известинскому дому, она сунула мне на прощание руку.
   - Советую тебе, - Лена не глядела на меня, - не выступать против Ковалева. Боже тебя упаси!
   - Ты дашь мне координаты Н.?
   - Нет. Он уже улетел. И, думаю, ему будет жарковато жить. У Ковалева хватка.
   - Кто теперь Н.?
   - Всего-то полковничек. Дальше - никак. Теперь и подавно.
   После совещания я позвонил от своего товарища по вертушке снова Ковалеву.
   - Вячеслав Максимович, я подумал над вашим предложением... А что, ежели и вправду создать вам книжку? Я отложу, пожалуй, свою рукопись о подполье украинского комсомола в войну... Только, Вячеслав Максимович, вы знаете... Я дорого ныне стою. При заключении договора я назначу цену. Конечно, по авторскому праву. Отсебятиной заниматься тут не стоит.
   - И юрист не позволит, - проворчал Ковалев. - Когда ты хочешь приехать к нам?
   - Давайте договоримся на завтра. Совещание уже сегодня завершится. У меня три дня свободных... Правда, покупки надо совершить.
   - Ну об этом ты не беспокойся. Я скажу Шаруйке, он это оформит у нас. Ты только список предоставь, что тебе нужно.
   - Спасибо, Вячеслав Максимович. Время назначайте. Я-то подстраиваться буду. У вас масштабы.
   - И иронией, что ли?
   - Ну уж не знал, что искренность мою так толкуете!
   - Не взвивайся, не взвивайся! В десять устроит?
   - Вполне.
   - Я знаю, куда машину посылать. Приедет за тобой, без двадцати - будь готов.
   - Всегда готов! - улыбнулся я. - Видите, хотя по телефону и не видно, вскидываю, как пионер, руку!
   - Это дело! Когда так все отвечали, и жизнь была нормальной.
   Где-то, уже за двенадцать ночи, в номер ко мне настойчиво постучали. Я накинул на себя спортивку, всунул ноги в тапочки и, подойдя к двери, чуть отсунувшись в сторонку от нее, как учил Железновский, спросил:
   - Кто?
   - Я. Шаруйко.
   Голос был знакомый. Я открыл. Шаруйко стоял перед дверью один, за пазухой у него что-то выпирало. Я кивнул туда, спросил, что это у него?
   - Бутылка, - ответил он.
   Я засмеялся.
   - Зачем? Да в такое позднее время?
   Шаруйко извинился, сказал, что только закончил свое дежурство.
   - Не обижай, одевайся, да посидим там, в холле.
   Я оделся на быструю руку, взял ключ и захлопнул дверь. Я понимал, зачем меня зовет туда Шаруйко. У него мания преследования. А, может, и не мания, просто он знает, как все это теперь делается.
   Мы сели в мягкие кресла, потихонечку подвинув и низкий письменный столик, и эти кресла, чтобы никому не мешать. В этой престижной гостинице не было случайных людей, и стояла уже в это время тишина. Шаруйко распечатал бутылку - вино было высшего качества. Здесь же, на столике, мы позаимствовали стаканы: они стояли возле графина.
   Наполнили стаканы и молча выпили.
   - Я не видел вас ни сегодня, ни вчера. - Шаруйко повертел бутылку и решительно снова наполнил стаканы. - Думаю, вас пасут не из ревности. И я говорю вам это серьезно... Знаете, я тогда сказал правду единственную. Ну в тот раз, когда мы встретились с вами. Я сказал о Павликове и его жене. Скорее, я сказал о ней. Это забыли все, что она есть на свете. Единственный человек не забыл - Елена Зиновьевна. О чем это говорит? О человечности. Вы, может, не знаете, но Елена Зиновьевна дружила с Павликовой и тогда. Она к нам приезжала на заставу несколько раз. И когда Павликова ехала за покупками какими в городок, то всегда заходила к Елене Зиновьевне, или просто поговорить, или еще по каким делам. Мне об этом рассказывал Смирнов, которого...