опыты мифологических построений, не стали слушать: Гиацинте де Фьоре,
Мейстер Экхарт, Якоб Беме и многие другие в мнении большинства так и
остались "мракобесами". Единственным, кто дал хоть какой-то свет, был Пий
XII с его буллой. Но подавляющее большинство даже не понимает, что я имею в
виду, говоря об этом. Люди не в состоянии осознать, что застывший миф
умирает. Наш миф поражен немотой, в нем заключен некий изъян - вина целиком
лежит на нас самих: не позволили ему развиваться, подавляя все попытки,
предпринимавшиеся в этом направлении. В первоначальной версии мифа более чем
достаточно исходных возможностей для развития. Вспомните, к примеру, слова
Христа: "Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби". Зачем нам змеиная
мудрость? И как это должно сочетаться с голубиной кротостью? "Будете как
дети...". Кто-нибудь дал себе труд задуматься над тем, каковы дети на самом
деле? Какой моралью оправдывал Господь присвоение осла, который понадобился
ему для триумфального въезда в Иерусалим? Или эту детскую раздражительность,
с которой он вдруг проклял смоковницу? Какая мораль следует из притчи о
неверном управителе и какой глубокий смысл заложен в апокрифическом
изречении: "Человек, если ты знаешь, что ты делаешь, - ты благословен, но
если не знаешь, ты проклят, ибо ты нарушил закон"? [Codex Bezae, ad Lucam,
6, 4.] Что, в конце концов, стоит за признанием апостола Павла: "Где нет
закона, нет и преступления"? Не будем даже говорить о маловероятных
пророчествах Апокалипсиса, все равно никто им не верит.
Вопрос, поднятый в свое время гностиками, - откуда явилось зло? -
остался без ответа, и осторожное предположение Оригена о возможном
искуплении дьявола назвали ересью. Сегодня этот вопрос поставлен снова, а мы
стоим, смущенные и растерянные, не в состоянии уяснить, что никакой миф нас
не спасет, хотя мы нуждаемся в нем как никогда. Мы страшимся политических
потрясений; пугающие, я бы сказал дьявольские, успехи науки вселяют в нас
ужас и порождают тяжелые предчувствия. Но мы не видим выхода, и только
немногие понимают, что единственное наше спасение - в давно забытой
человеческой душе.

Развитию мифа мог бы способствовать эпизод в Писании, когда Святой Дух
нисходит на апостолов, превращая их тем самым в детей Божьих, и не только
их, но и других - всех, кто от них и после них был наделен этим свойством -
filiatio, Богосыновством, и кто, таким образом, разделил бы уверенность в
том, что и они уже не порождение земли, низшие животные, но, дважды
рожденные, происходят от Бога. Их видимая, физическая жизнь проходит на этой
земле, но у невидимого, "внутреннего человека" иное происхождение и иное
будущее: в изначальных образах целостности и в Вечном Отце, согласно
христианскому мифу о спасении.
Так как Творец един, то и творение Его и Сын Его должны быть едины.
Учение о Божественном единстве не допускает отступлений. И все же пределы
света и тьмы явились без ведома сознания. Этот исход был предсказан задолго
до явления Христа - среди прочего мы можем найти это в книге Иова или в
дошедшей до нас с дохристианских времен известной книге Еноха. В
христианстве этот метафизический раскол углубился: сатана, который в Ветхом
Завете состоял при Яхве, превращается теперь в диаметральную и вечную
противоположность Божьему миру. Устранить его невозможно. И ничего
удивительного, что уже в начале XI века появилось еретическое учение, будто
не Бог, а дьявол сотворил этот мир. Таково было вступление во вторую
половину христианского эона, при том что раньше уже возник миф о падших
ангелах, от которых человек получил опасное знание наук и искусства. Что эти
древние авторы сказали бы о Хиросиме?
Якоб Беме в своих гениальных видениях разглядел парадоксальность
природы богообраза, чем способствовал дальнейшему развитию мифа. Символ
мандалы у Беме раскрывает идею раскола: внутренний круг разделен там на две
половины, которые расположены друг против друга.
Согласно христианскому учению, Бог един в трех Лицах, Он в каждой
частице разлитого в мире Духа Святого, потому каждый причастен единому Богу,
а значит, причастен и filiatio, Богосыновству (Евр. 6, 4). Complexio
oppositorum (сочетание противоположностей. - лат.), что содержит в себе
Богообраз, таким образом, предопределено каждому человеку, и не в единстве,
а в конфликте, причем темная сторона образа не соответствует общепринятому
представлению, что "Бог есть свет". Это реалии наших дней, хотя они едва ли
осознаются официальными учителями человечества, которые, надо полагать,
обязаны понимать такие вещи. Мы отдаем себе отчет в том, что достигли
определенного исторического рубежа, но воображаем, будто это связано с
расщеплением атома или с космическими полетами. И, как всегда, мы никак не
замечаем того, что происходит в этот момент в человеческой душе.
Поскольку богообраз с психологической точки зрения есть очевидная
основа и духовное начало, глубинная дихотомия, его определяющая, осознается
уже как политическая реальность: имеет место уже некая психическая
компенсация. Она проявляется в форме спонтанно возникающих округлых образов,
которые представляют собой синтез свойственных в душе противоположностей.
Сюда я бы отнес широко распространившиеся с 1945 года слухи о НЛО -
неопознанных летающих объектах. Они основаны или на видениях или на реальных
фактах. Под НЛО подразумевается некий летательный аппарат, прилетевший к нам
либо с другой планеты, либо вообще из четвертого измерения.
Более 20 лет назад (в 1918 году), исследуя коллективное
бессознательное, я обнаружил наличие универсального символа подобного рода -
символа мандалы. Чтобы утвердиться в этом, я более 10 лет собирал материалы,
прежде чем в 1929 году обнародовал свои результаты. Мандала - это
архетипический образ, существование которого прослеживается на протяжении
тысячелетий. По сути это целостность самости, или целостность "внутреннего
человека", а с мифологической точки зрения - возникновение в человеке
божественного начала. В противоположность рисункам Беме, современные символы
стремятся к единству, то есть к некой компенсации распада и, следовательно,
к его преодолению. Процесс этот протекает в коллективном бессознательном и
проявляется во всем. Слухи об НЛО - одно из подобных свидетельств, один из
симптомов всеобщего психического состояния.
Когда аналитическая терапия выводит на поверхность сознания так
называемую "тень", следствием ее оказывается расщепление, обострение
противоречий, которые, в свою очередь, стремятся к выравниванию и единству.
Символы в подобных ситуациях выполняют роль посредников. Столкновение
противоположностей, если отнестись к ним серьезно, может поставить нашу
психику на грань слома. Это логическое tertium non datur (третьего не дано.
- лат.) еще раз подтверждает, что решения нет. Если же все в порядке, оно
возникает само собой, и только в этом случае оно убедительно, только в этом
случае оно воспринимается как "благодать". Поскольку решение рождается в
столкновении и борьбе противоположностей, оно является, как правило,
нераздельным сплавом сознательных и бессознательных факторов, символ
которого - две сложенные половинки монеты. [Одно из значений символа
"tessera hospitaeitatis" (знак гостеприимства. - лат.) - разрубленная
монета, половинки которой по античному обычаю оставались у друзей, которых
ожидала разлука.] Этот символ (результат совместных усилий сознательного и
бессознательного) и создает подобие богообраза в форме мандалы - наиболее
простой модели целостности. Этот образ, представляющий столкновение
противоположностей и их примирение, подсказывает нам воображение.
Столкновение, природа которого всегда индивидуальна, осознается обычно как
частный случай универсального конфликта. Наша психическая структура
повторяет структуру Вселенной и все происходящее в космосе, повторяет себя в
бесконечно малом и единственном пространстве человеческой души. Отсюда
богообраз - это всегда проекция внутреннего ощущения какого-то великого
противостояния. Затем этот опыт получает наглядное воплощение в предметах,
порождающих подобную ассоциацию, а сами предметы с тех пор сохраняют свое
нуминозное значение или, точнее, отличаются большой долей нуминозности. В
таком случае воображение полностью освобождается от всего конкретного и
пытается уловить образ невидимого, того, что стоит по ту сторону вещей. Я
имею в виду простейшие, базисные формы мандалы - круг и простейшее
умозрительное разделение круга: это квадрат и, разумеется, крест.
Такие опыты могут влиять на человека как благотворно, так и
разрушительно. Человек не умеет их осмыслить, понять, управлять ими, как не
умеет от них освободиться или уйти, и потому он ощущает себя в их власти.
Догадываясь, что они не связаны с индивидуальным сознанием, он дает им
имена: мана, демон или бог. Наука, в свою очередь, придумала термин
"бессознательное", признавая, тем самым, что ничего не знает о нем;
естественно, что она и не может ничего знать о субстанции души, поскольку
именно душа является единственным источником нашего знания о чем-либо. А
отсюда вытекает, что опровергнуть смысл обозначенных слов "мана", "бог" или
"демон" явлений невозможно ни опровергнуть, ни доказать. Однако мы убеждены,
что ощущаем нечто объективное и в то же время потустороннее, и это наше
ощущение соответствует действительности.
Нам известно, что существует нечто неведомое и оно существует в нас,
точно так же, как известно, что не мы творим свои сны или рождаем внезапные
счастливые мысли и озарения, но что это происходит с нами без нашего
участия. Таким образом, все, что происходит с нами, можно считать исходящим
от бога, демона или бессознательного. И если первые два понятия обладают
огромным преимуществом, заключая в себе некое эмоциональное качество
нуминозности, последнее - бессознательное - банально и потому более
правдоподобно. Именно это понятие содержит в себе ту эмпирическую сферу,
нашу будничную реальность, которая нам так хорошо известна.
"Бессознательное" - понятие слишком нейтральное и рациональное, оно ничего
не говорит воображению. Введенное в научный оборот, оно является скорее
инструментом для беспристрастных наблюдений, не претендуя на метафизичность,
что выгодно отличает его от разного рода трансцендентных понятий, довольно
спорных, уязвимых и ведущих к фанатизму.
Я, как видите, предпочитаю термин "бессознательное", хотя знаю, что
могу с тем же успехом произнести "бог" или "демон", если хочу выразить нечто
мифологическое. Прибегая к мифологическому способу выражения, я помню, что
"мана", "демон" и "бог" - синонимы "бессознательного" и что мы знаем о них
так же много, как и мало. Люди верят, что знают гораздо больше; и в
определенном смысле эта вера, может быть, полезнее и эффективнее
наукообразной терминологии.
Неоспоримое преимущество мифологических понятий заключается в том, что
они в гораздо большей степени объективируют конкретику и, соответственно,
осуществляют ее персонификацию, а эмоциональность делает их жизнеспособными
и эффективными. Любовь и ненависть, страх и благоговение выходят на сцену,
поднимая конфликт до уровня драмы, "статисты" становятся "действующими
лицами". Человеку как бы бросают вызов вступить в борьбу с роковыми
обстоятельствами, и только так он достигнет целостности и только тогда может
"родиться бог" - то есть он явится человеку в образе человека. В этом акте
перевоплощения человек, то есть его "я", внутренне замещается "богом", а
"бог" внешне уподобляется человеку в соответствии со словами Иисуса:
"Видевший Меня, видел Отца" (Ин. 14, 9).
Именно в этом проявляется недостаточность мифологической терминологии.
Привычное христианское представление о Боге определяет Его как всемогущего,
всезнающего и всеблагого Отца и Создателя. Когда этот Бог уподобляется
человеку, Он уничижается до бесконечно малого; трудно даже понять, почему
человеческая сущность не разрушается при этом. Догматическое богословие,
соответственно, наделяет Иисуса свойствами, возвышающими его над обычными
людьми. Прежде всего на нем нет macula peccotti (клеймо греха. - лат.), и
уже поэтому он, по меньшей мере, богочеловек, или полубог. Христианский
богообраз не может быть воплощен в эмпирическом человеке без противоречий,
ведь совершенно ясно, что человек - на поверхности житейской - выглядит мало
приспособленным к тому, чтобы представлять бога.
Мифу в конечном счете придется прийти к монотеизму, отказавшись от
деизма, официально отвергнутого, но и поныне хранящего верность некоему
вечному темному антагонисту всемогущего бога. В него должны быть включены
философский complexio oppositorum Кузанца и моральная неоднозначность Беме.
Лишь таким образом бог может сохранить целостность и единство. Ведь природа
символов такова, что они способны соединять противоположности, чтобы те не
противоречили друг другу, а, напротив, дополняли один одного и придавали
жизни смысл, поэтому неоднозначность представлений о боге Природе и боге
Творце уже не выглядит столь затруднительной. Более того, миф о неизбежном
вочеловечивании бога, составляющий основу христианского учения, теперь может
быть истолкован как творческая борьба противоположностей в человеке, их
синтез в самости, индивидуальной целостности. Неизбежная противоречивость
образа бога Творца снимается в единстве самости как coniunctio oppositorum
алхимиков или как unio mystica (мистическое единение. - лат.). В сознании
личности присутствует уже не прежняя оппозиция "бог - человек" - она
преодолена, противоречия заключены в самом богообразе. И это станет смыслом
"богослужения" - свет, возникающий из тьмы, Творец, осознающий свое
творение, и человек, осознающий самого себя.
Это та цель или одна из тех целей, что с умыслом назначена человеку
творением, заключающая в себе этот умысел. Это и есть все объясняющий миф,
который многие годы я создавал для себя. Это цель, которую я могу познать, я
считаю ее достойной, она удовлетворяет меня.
Благодаря своему рефлектирующему сознанию человек возвышается над
животным миром, и это подтверждает, что природа в высшей степени поощряет
именно развитие сознания. Сознание позволило человеку сделаться властелином
природы, и, познавая бытие мира, он утверждает Творца. Мир - это некий
феномен, который не существует без сознательной рефлексии. Если бы Творец
сознавал самого себя, зачем ему тогда сознательное творение; к тому же
сомнительно, чтобы крайне сложные и обходные пути созидания, требующие
миллионов лет на развитие бесконечного числа видов и тварей, явились
продуктом целенаправленных действий. Естественная история говорит нам о
развитии случайном и неслучайном, направленном на уничтожение себя и других
в течение необозримого времени. Буквально о том же самом свидетельствует
биологическая и политическая история человечества. Но история духа - это
нечто совершенно иное. Здесь нас потрясает чудо мыслящего сознания - вторая
космогония. Значение его столь велико, что невозможно не предположить, что
где-то среди чудовищного и очевидно бессмысленного биологического механизма
присутствует какой-то элемент осмысленности. Ведь в конечном счете путь к
его проявлению был обнаружен на уровне теплокровных, - обнаружен как будто
случайно, - непреднамеренный и непредвиденный, но все же в каком-то "смутном
порыве", в предчувствии и предощущении, - осмысленный.
Я вовсе не утверждаю, что мои размышления о сущности человека и его
мифа - последнее и окончательное слово, но, на мой взгляд, это именно то,
что может быть сказано в конце нашей эры - эры Рыб, а возможно, и в
преддверии близящейся эры Водолея, который имеет человеческий облик.
Водолей, следующий за двумя расположенными друг против друга Рыбами, - некое
coniunctio oppositorum и, возможно, личность - самость. Он в своем роде
souverain (государь. - фр.), содержимое своего кувшина он отправляет в рот
Piscis austrinus (созвездию Рыб. - лат.), выполняющих роль дочернюю,
бессознательную. По окончании этой более чем двухсотлетней эры наступит
следующая, обозначенная символом Capricornus (чудища, соединяющего в себе
черты козы и рыбы, горы и моря, антиномии, созданной из элементов двух
животных). Это странное порождение легко принять за прообраз бога Творца,
который противоположен "человеку" - антропосу. Но здесь я умолкаю:
соответствующего эмпирического материала, то есть известных мне образов из
бессознательного других людей или исторических документов, у меня просто
нет. А поскольку нет, то любые умозрительные спекуляции бессмысленны. Они
уместны лишь тогда, когда мы располагаем объективными данными, подобными
тем, что имеем в случае с Водолеем.
Нам не известно, как далеко может заходить процесс самоосознания и куда
он приведет человека. Это новый элемент в истории творения, не имеющий
аналогов, и нам не дано узнать его свойства: возможно ли, чтобы species homo
sapiens (человеческий вид. - лат.) постигла судьба других видов, некогда
распространенных на земле, а теперь исчезнувших? У биологии нет средств,
чтобы опровергнуть такое предположение.
Потребность в мифологии удовлетворяется постольку, поскольку мы сами
формируем собственное мировидение, достаточное для объяснения смысла
человеческого существования во вселенной, - мировидение, истоки которого
лежат во взаимодействии сознания и бессознательного. Бессмысленность
невозможно совместить с полнотой жизни, это означает болезнь. Смысл многое,
если не все, делает терпимым. Никакая наука не сможет заменить миф, и
никакая наука мифа не сотворит, поэтому и "бог" - не миф, но миф изъясняет
бога в человеке. Не мы измыслили миф, он обращает к нам "слово божье";
"слово божье" мы чувствуем, но нам не дано понять, что в нем - от самого
бога. В нем нет ничего неизвестного нам, ничего сверхъестественного, кроме
того обстоятельства внезапности, с которой оно приходит к нам и налагает на
нас определенные обязательства. Оно не подчинено нашей воле, назвав это
вдохновением, мы тоже мало что объясним. Мы знаем, что эта "странная мысль"
- вовсе не результат нашего умствования, но явилась извне, "с другой
стороны", и, если нам случалось увидеть вещий сон, разве можно приписать его
своему разумению? Мы ведь часто даже не знаем, что такое этот сон -
предвидение или некое отдаленное знание?
Это слово входит в нас неожиданно; мы претерпеваем его, поскольку
пребываем в глубокой неопределенности: ведь если бог - некое complexio
oppositorum, возможно все, что угодно, - в полном смысле слова, - равно
возможны истина и ложь, добро и зло. Миф - это нечто двусмысленное или может
быть двусмысленным, как сон или дельфийский оракул. Не стоит отвергать
доводы рассудка, следует не терять надежду на то, что инстинкт придет к нам
на помощь, и тогда бог будет на нашей стороне, то есть против бога, как в
свое время считал Иов. Все, в чем выражена "иная воля", исходит от человека
- его мысли, его слова, его представления и даже его ограниченность. И
человек, как правило склонен приписывать все именно себе, особенно когда,
опираясь на грубые психологические категории, он приходит к мысли, что все
исходит от его намерений и от "него самого". С детской наивностью он
воображает, что знает все, что можно постичь, и вообще "знает себя". Тем не
менее ему даже в голову не приходит, что слабость его сознания, а отсюда и
страх перед бессознательным лишают его способности отделить то, что он
выдумал сам, от того, что явилось ему спонтанно, из других источников.
Человек не может оценить себя объективно, еще не может рассматривать себя
как некое явление, которое предстает перед ним и с которым, for better or
worse (хорошо ли, плохо ли. - англ.), ему приходится себя идентифицировать.
Первоначально все, что с ним происходит, - происходит помимо его воли, и
лишь ценой огромных усилий ему удается завоевать и сохранить за собой
область относительной свободы.
Тогда и только тогда, уже утвердившись в этом своем завоевании, он
способен понять, всю глубину своей зависимости оттого, что заложено в нем
изначально и над чем он не властен. Причем эти его изначальные основания
вовсе не остаются в прошлом, а продолжают жить с ним, являясь частью его
бытия; его сознание сформировано ими в той же степени, что и окружающим
физическим миром.
Все, что окружает человека вне его самого и что он сам обнаруживает в
себе, он сводит воедино в идее божественного, описывая воплощение ее с
помощью мифа и объясняя себе затем этот миф как "слово божье", то есть как
внушение и откровение с "той стороны".


    II



Нет лучшего средства защитить свое хрупкое и столь зыбкое ощущение
индивидуальности, чем обладание некой тайной, которую желательно или
необходимо сохранить. Уже на самых ранних стадиях социальной истории мы
обнаруживаем страсть к тайным организациям. Там, где нет поводов скрывать
действительно важные секреты, изыскиваются "таинства", к которым допускаются
лишь избранные и "посвященные". Такова история розенкрейцеров, так было и во
множестве других случаев. Среди подобных псевдотайн встречаются - по иронии
судьбы - настоящие тайны, о которых посвященные вовсе не догадываются. Это
случается, к примеру, в обществах, которые изначально заимствовали свои
тайны из алхимической традиции.
Потребность в таинственности - неотъемлемое примитивного сознания,
поскольку причастность к тайне служит своего рода цементом для общественных
отношений. На социальном уровне тайны с успехом компенсируют недостаточность
отдельной личности, которая, всегда отделяя себя от других, в то же время
вынуждена жить в постоянном поиске своей исходной бессознательной
идентичности с другими. Таким образом, исполнение человеком своего
предназначения, осознание своей уникальности - результат долгой, почти
безнадежной воспитательной работы. Поскольку даже те немногие, кого опыт
инициации - причастность к тайне - в каком-то смысле выделяет, в итоге
стремятся подчиниться законам групповой идентичности, хотя в этом случае
начинает действовать механизм социальной дифференциации.
Тайное общество - некое промежуточное звено на пути к индивидуации. Мне
думается, что дифференциация - механизм коллективный, когда мы еще не
осознали, что выделить себя из массы окружающих и самостоятельно встать на
ноги - задача индивидуальная, единственная в своем роде. Всякого рода
коллективная тождественность, например: членство в организациях,
приверженность к "измам" и пр., уводит нас в сторону. Это - костыль для
хромого, щит для трусливого, постель для ленивого, детские ясли для
безответственного в равной степени убежище для несчастного и слабого. Это -
тихая бухта для потерпевшего крушение; лоно семьи для сирот, земля
обетованная для разочарованных странников и усталых пилигримов, пастух и
надежная ограда для заблудших овец, мать, дающая жизнь и пищу. Поэтому
считать это промежуточное звено западней, было бы ошибкой. Напротив, она
долгое время являлась единственно возможной формой существования личности,
хотя сейчас, как никогда прежде, нам угрожает именно обезличение. Могущество
коллективной тождественности никто не ставит под сомнение, в наши дни, и
многие вправе считать ее своей конечной целью. Поэтому любые попытки
напомнить человеку о его самоопределении, самосовершенствовании и
самостоятельности выглядят дерзкими, ничем не оправданными, вызывающими и
просто бессмысленными.
И все же может произойти такое, что у человека по ряду причин возникнет
необходимость решиться самостоятельно пойти по пути, уводящем от привычных
форм и образов, рамок и покровов, самый дух и образ этой жизни перестанет
удовлетворять его. И тогда он пойдет один и сам станет своим обществом. Он
сам будет являть для себя некое множество - множество мнений и тенденций,
причем не всегда они будут расположены в одной плоскости. Он действительно
окажется не в ладах с самим собой, пытаясь примирить свою множественность с
некой общей необходимостью, столкнется с огромными трудностями. Даже если
внешне он защищен промежуточными социальными формами, против внутренней
множественности он бессилен, и этот внутренний разлад может заставить его
смириться, свернуть с пути, сделаться таким, как окружающие.
Как и члены тайных обществ, уклонившиеся от недифференцированной
коллективности, личность на своем одиноком пути нуждается в тайне, которую
по разным причинам ей нельзя или она не может раскрыть. Такая тайна
поддерживает личность в обособленности ее замыслов. Для многих эта
обособленность становится непосильной ношей; к таким принадлежат, как
правило, невротики, которые поневоле играют в прятки с другими и сами с
собой и не способны принять всерьез что бы то ни было. В конце концов они
приносят в жертву эту обособленность в пользу некой общей уравнительности,
что безусловно приветствуется окружающими. В этом случае здравый смысл не в
состоянии сопротивляться, и лишь тайна, разгласить которую невозможно -
страшно или нельзя выразить словами (могут принять за "безумную" идею), -
лишь она способна воспрепятствовать неизбежному и остановить деградацию.