Я бегаю, кричу, зову... Издалека мне отвечают раздраженные голоса сорок.
   Они слетаются, сбегаются ближе, кричат, летая над волчьей стаей:
   – Убирайтесь прочь! Убирайтесь отсюда! Прочь!
   Волки делают вид, что не слышат наших криков, не видят злобно раскрытых клювов. Лишь когда несколько сорок пролетают прямо над головой волчицы, задевая ее когтями, волки хватают в зубы остатки сорочьего семейства и уходят. Сороки летят за ними среди ветвей, преследуя хищников до широко распахнутых ворот в расположенных неподалеку развалинах.
   – Есть хочу! – кричу я.
   – Ты чужой! Убирайся! – Старый самец бьет меня крылом так сильно, что я падаю на нижнюю ветку дерева.
   – Есть хочу! – повторяю я, но сороки не обращают на меня внимания.
   Я делал все, что мог, просил, умолял принять меня в какую-нибудь сорочью семью. Пытался проскользнуть в гнездо и остаться там. Я делал это и в открытую, на глазах хозяев, и тогда, когда в гнезде никого не было.
   – Ты чужой! Убирайся прочь! Уходи! – преследовали меня злые крики.
   Я улетал, побитый, оплеванный, испуганный, голодный. Я уже умел есть и самостоятельно добывать еду, но мне нравилось, когда Пик или Дов делились со мной птенцом воробья, пурпурной гусеницей или выкопанным из земли мучнистым клубнем. Я привык к тому, что они никогда нам не отказывали – наоборот, охотно совали еду в жадно раскрытые клювы уже подросших, оперившихся птенцов.
   – Ты не наш! Убирайся!
   И я улетал прочь. Я был один, мне было грустно, и я чувствовал себя все более одиноким, покинутым. Я тосковал по Пик и Дову, тосковал по братьям и сестрам, по гнезду, по старому кипарису, где мне были знакомы каждая трещинка в коре, каждый сучок и ветка. Мне так не хватало наших совместных полетов на городские крыши и купола, в позолоченные помещения, полные мраморных фигур, картин, блестящих предметов.
   Я остался один, и это одиночество мучило меня сильнее, чем крики разозленных сорок и нацеленные в меня клювы.
   Я вспомнил о тех гнездах, которые беззаботно облетал вместе с Пик и Довом... Теперь они могли мне пригодиться...
   Я летел, и сердце бешено колотилось у меня в груди... Неужели я надеялся застать там родителей? Нет. И все же я летел все быстрее и быстрее, как будто верил в чудо.
   Гнездо на платане заняли темно-серые вороны. Стоило мне только сесть на сломанную ветку, как они тут же выскочили и начали угрожающе каркать на меня.
   Из гнезда в апельсиновой роще доносились крики сидевших на яйцах чужих сорок. Я даже и не пытался приблизиться к нему.
   Незаконченное гнездо на кривой ветке оливкового дерева показалось мне совершенно безопасным. Я провел в нем несколько ночей, пока меня не прогнали жившие рядом сойки.
   Я был один, без гнезда, среди птиц, считавших меня чужим и относившихся ко мне с недоверием и злобой.
   Вечерами я прилетал на жасминовый куст, который в ту страшную ночь стал моим убежищем, садился на шершавую ветку, судорожно стискивал коготки, крепко вцепляясь в кору, и ждал. Я боролся со сном, я боялся бродящих под деревом скелетов. Они подкрадывались -длинные, трясущие костями-, – а я сжимался в комок от холода и дрожал, опасаясь нападения ночных хищников.
   Я сильно исхудал, пух совсем свалялся, у меня все чаще выпадали перья из крыльев и хвоста. Это пугало меня, ведь я уже знал, что птица, теряющая маховые перья, не сможет улететь, не сможет спастись от хищника и неминуемо погибнет. А мои перья ломались, крошились, выпадали. Каждое утро я чистил и расчесывал их со страхом – я боялся, что они выпадут и я не смогу долететь даже до ближайшего пруда.
   И они выпадали... Я терял свои потерявшие блеск перья и, разводя в стороны крылья, замечал все более заметные дыры... Желтые наросты вокруг клюва потемнели.
 
   Сороки Лос и Нис жили в густой, раскидистой кроне акации, неподалеку от серебристого купола. В толстой, изборожденной трещинами черной коре они ловили плоских красных насекомых, волосатых зеленых гусениц и спящих ос, отяжелевших от нектара из пьянящих белых цветков. Их сорочата подрастали. Лос и Нис учили их охотиться на мышей, хомяков и полевок. Я сидел на голове статуи, когда их птенцы, которых спугнуло с места близкое тявканье лисицы, неожиданно выпорхнули из-за серой колонны.
   Они окружили меня, начали толкать и задираться. Я вспорхнул и стал летать с ними наперегонки, передразнивать. Мы вместе дурачились, пощипывали друг друга клювами, кувыркались, падая и вновь взмывая вверх.
   Я забыл об одиночестве, о выпадающих перьях, о дождливой ночи, о поглотившем мою семью огне. Я снова был счастливой молодой сорокой – совсем как раньше.
   Я разогнался, вместе с сорочатами влетел в гущу колючих веток акации и уселся на раскидистый сук перед большим, широким гнездом.
   – Идите сюда! – звал Лос.
   – Быстрее! – подгоняла Нис.
   Я остановился. Рядом со мной стояли крупные сороки, которые с любопытством рассматривали мои потерявшие блеск, потрепанные перья.
   Они не прогнали меня, не побили. Нис коснулась меня клювом так, как будто я был ее птенцом, как будто она хорошо знала меня.
   Вскоре вернулся Лос и положил перед нами молодую, еще трепыхавшуюся ласточку.
   Меня приняли в гнездо.
 
   Ты остановился на ветке рядом со входом – растерянный, с бегающим взглядом и дрожащей неоперенной шеей.
   Ты все еще боялся. Боялся, хотя я приняла тебя, приласкала, обняла крыльями, как собственного птенца. Ты опасался и не доверял нам, как всем сорокам, которые гнали тебя, отпихивали, клевали, били.
   Дни и ночи, проведенные в ветвях жасмина, сделали тебя пугливым и недоверчивым. Глядя расширившимися глазами на ведущее в гнездо отверстие, ты думал: почему я не поднимаю крыло для удара, почему не раскрываю клюв с хриплым, злобным криком?
   Ты уже привык к тому, что птицы яростно защищают небольшое пространство вокруг своих гнезд и чужак может дойти лишь до определенной точки, до той границы, за которой начинаются семейные владения.
   «Почему она меня не прогоняет?» – думаешь ты.
   Все твое тело выражает этот вопрос – и изгиб шейки, и движения ног, и подергивание перышек на хвосте, и то, как ты встряхиваешь крылышками, и твои глаза, зрачки которых то сужаются, то снова расширяются.
   Я стою, жду, сочувственно склонив голову.
   «Почему? Может, как только я подойду поближе, она закричит и будет бить клювом, крыльями, стоит мне только споткнуться о какой-нибудь сучок? Может, она только и ждет, когда удобнее броситься на меня?»
   – Не бойся! – мягко говорю я, щуря глаза и опуская пониже хвост. – Неужели ты думаешь, что я не заметила, как ты спрятался в моем гнезде, среди моих птенцов?
   Я знаю, что ты вылупился не из моего яйца и что ты -не мой птенец. Неужели ты все же веришь в то, что тебе удалось перехитрить меня?
   Когда ты прилетел сюда, я сразу же поняла, что это ты. Ведь я же видела тебя раньше, еще в гнезде Пик и Дова, в котором родилась сама. Я вылупилась там на несколько зим раньше тебя, и Пик иногда позволяла мне заглядывать в ее гнездо. Когда я впервые увидела тебя, ты был еще гол и слеп.
   Ты был крупнее других, тебя отличали подвижность и сила, с которой ты ворочался и вертелся под распростертым крылом Пик. Под тонкой красновато-синей пленкой твои еще не видящие глаза двигались вслед за падавшим в отверстие лучом света. Ты хотел познать, увидеть, понять так же, как и мои собственные птенцы.
   Я собиралась убрать с веточки кучку твоих отходов, но Пик взъерошилась, застыла и ревниво защелкала клю­вом. Она не позволила мне подойти поближе.
   Но я все же запомнила тебя, потому что ты показался мне иным, не похожим на других. Не чужим, а именно другим. Ты иной, но все же свой, ты такой же, как мы, и все же отличаешься от других знакомых мне сорок. Ты вертишь головой, глядишь исподлобья, встряхиваешь крылышками. Ты слишком долго колеблешься.
   – Входи, Сарторис! – повторяю я. – Это твое гнездо.
   Еще мгновение ты стоишь, не веря моим словам. Осматриваешься по сторонам, проверяя, сможешь ли быстро удрать в случае неожиданного нападения.
   Потом высоко поднимаешь голову и входишь.
 
   Падающий в окно луч вдруг заблестел, отражаясь от чего-то, лежащего среди истлевших костей и посеревшей ткани. Я и раньше вертел, поворачивал в разные стороны, укладывал в гнезде блестящие предметы. Их отраженное сияние освещало помещение, помогало сорокам находить дорогу, издалека видеть в полумраке вход в гнездо. Я выпрямился, коснулся камня перьями. Предмет засверкал ярким блеском отполированного золота, ошеломил, восхитил меня.
   – Что это? Я хочу, чтобы это стало моим!
   Зачарованный сиянием, я наклонился и попытался клювом стащить с темной продолговатой кости золотой перстень, но высохшие сухожилия держались прочно. Я ухватился покрепче, приподнял клюв, повернул голову и сильнее рванул блестящий металлический обруч. Сустав треснул и рассыпался. Я держал в клюве золотую мерцающую добычу. Она была холодной, твердой, светящейся.
   – Это мое! – с триумфом в голосе закричал я. – Только мое!
   Я зажал когтями перстень и попытался клюнуть металл, надеясь, что он окажется съедобным.
   Но золото невозможно было ни разбить, ни поделить на кусочки.
   Летавшие высоко под куполом голуби и галки вызывали у меня опасения. Все, что мне до сих пор удавалось добыть, приходилось красть, хватать, вырывать, отнимать.
   Может, голубям и галкам тоже нравится золото?
   Я перетаскиваю перстень на самый верх стоящей неподалеку статуи.
   – Это мое! Не смейте трогать! – предупреждаю я порхающих вокруг птиц.
   Я снова пытаюсь разбить перстень, изо всех сил колотя его клювом.
   – Мой! Мой! – повторяю я.
   Перстень не рассыпался, даже не треснул под ударами. Здесь, ближе к падающему сквозь люнеты свету, он блестел еще ярче.
   Клюв заболел от яростных ударов, глаза зашлись бельмом от злости. Я вертел перстень во все стороны, клевал его, щипал, грыз. Золото оставалось целым, неизменным, лишь кое-где слегка потертым.
   – Я все понял!
   С перстнем в клюве я вылетел сквозь ближайший ко мне люнет и сел на берегу заросшего тростником и кувшинками пруда.
   Если и зерна, и высохшее мясо, и клубни от воды разбухают, то, значит, и блестящий металл точно так же можно размочить.
   – Ну конечно же! Конечно же! – уговариваю я сам себя.
   Я озираюсь по сторонам... Вот и наполненное водой углубление в каменной плите. Я подбегаю поближе, беру кончиком клюва перстень и погружаю его в воду. Перстень увеличивается в размерах, дрожит, зеленеет. Я слегка трясу его, чтобы он быстрее размяк. Держу крепко, опасаясь, что он может погрузиться слишком глубоко и я потом не смогу достать его. Как зачарованный я смотрю на блестящий, сверкающий на дне предмет. Подпрыгиваю, хожу вокруг, нетерпеливо перебирая ногами. Может, он уже размяк от воды? Сую клюв в воду, пробую. Никакого эффекта.
   Я раздраженно верчу головой над лежащим в воде золотом.
   – Ну, сколько еще ждать? – спрашиваю я со злостью.
   Высоко над колоннадой появляется бело-черная стая. Сороки -вся моя семья. Они вертят головами, опускаются пониже, снова взмывают вверх.
   – Сарторис! Мы нашли Сарториса!
   От злости пух у меня на голове встает дыбом. Они же отберут у меня золото! Мое золото! Золото, которое я сам нашел! Ведь они же подкрадываются и воруют друг у друга все что попало!
   Перстень сверкает в воде ярким блеском. Они уже заметили его.
   – Что это там у тебя такое, Сарторис? Что это ты нашел?
   Я хватаю перстень в клюв и вытаскиваю его из воды. От сияния становится больно глазам.
   – Дай! Отдай! Покажи! Это мое! – кричат все подряд.
   – Это только мое! Это только мое! – яростно кричу я, злобно ворочая глазами, и улетаю.
   Сороки летят за мной, крича и хлопая крыльями. Они ныряют вниз, падают, взмывают ввысь, окружают меня со всех сторон. Я лечу как раз над серединой пруда, когда сразу несколько сорок кидаются снизу мне наперерез.
   – Отдай! Это мое! -кричат все наперебой. Они подлетают с боков, снизу, сверху. Как удрать от них? Куда? Куда лететь? Впереди, на противоположном конце пруда, тоже ждут сороки.
   – А вот и ты, Сарторис! Что ты там несешь? Отдай! Дай!
   Сорочий хор окружает меня, осаждает со всех сторон.
   Они уже близко. Клювы отовсюду тянутся за золотом.
   Кто выбил у меня перстень? Кто ударил крылом или клювом прямо в блестящий кружок? А может, это я сам на мгновение разжал клюв?
   Перстень падает, сверкая, как желтый огонек. Плеск воды. На поверхности расходятся круги.
   – Упал! Нет больше золота! – злятся сороки.
   Все следующие дни я кружу над прудом, пытаясь разглядеть в глубине сияющий перстень. Наконец, когда солнце стоит в самом зените, я замечаю на дне приглушенный блеск, золотистую точку.
   Вскоре блеск исчезает, и я о нем забываю.
 
   Сарторис боялся возвращения людей. Он встречал их следы – рассыпающиеся скелеты, дома, стены, дороги, стальные арки, плиты, руины, бетонные блоки. Он видел трупы, развалины, смерть и все же не верил, что их уже нет. Достаточно было присесть на ветку, как под деревом появлялась стучащая ребрами, настырная, дерзкая толпа скелетов. Разбросанные кости, раскрытые двери, пустые дома... Казалось, что человечество вымерло, исчезло, уступило место более стойким, более живучим видам зверей.
   Скелеты были везде – они лежали, стояли, сидели, взбирались по лестницам, обнимали друг друга. На площадях, на полосах асфальта, в домах, под деревьями, в проржавевших стальных коробках... Смерть застала их врасплох, настигла внезапно. Сарторис пролетал над улицами, площадями, крышами и, хотя видел вокруг смерть и только смерть, все еще боялся, что люди вернутся.
   То, что они оставили после себя, подавляло – все было таким огромным, таким внушительным. Даже теперь некоторые птицы все еще боятся входить в раскрытые ворота, влетать в глубокие шахты, в подвалы, коридоры, туннели.
   Ты тоже залетаешь туда с опаской: а вдруг закроется дверь, вдруг захлопнется оконная створка и ты не сможешь выбраться обратно? Да может ли быть такое, чтобы никого не осталось в живых? Неужели они действительно все вымерли?
   Сороки летят за тобой, повинуются твоему зову. Ты самый молодой вожак сорочьей стаи. Тебе никогда не приходило в голову задуматься, почему так получилось? Почему они слушаются именно тебя?
   Ты подчиняешься их выбору. Ты испытываешь радость оттого, что уже сейчас, после первой в твоей жизни зимы, к весеннему равноденствию, как только ты успел превратиться в крупную сороку с густым, блестящим оперением, они признали тебя и выбрали своим вожаком.
   Но другие сороки не испытывают страха перед мертвыми людьми. И ты не хочешь показывать свой страх, не хочешь признаваться, что боишься их, потому что иначе никто не станет ни повиноваться тебе, ни слушать тебя.
   Дома из стекла и стали – огромные, сияющие под лучами солнца, обжигающие крылья и ноги. Воробьи, голуби, галки, вороны используют каждую щель, каждое отверстие, вытяжную трубу, разбитое стекло, открытое окно для того, чтобы проникнуть внутрь и устроить свои гнезда в столах, ящиках, шкафах, на креслах, стульях, кроватях.
   Но ты предпочитаешь усердно переплетать среди ветвей прутики и проволочки, обрывки проводов и тонкие косточки. Да, там, в домах, гнездо защищено от дождя и ветра, от жары и снега, но ты предпочитаешь оставаться здесь, потому что в безбрежном море зелени чувствуешь себя в большей безопасности.
   Давно ли, Сарторис, тебя так мучают превратности людских судеб? Ведь ты же не знаешь людей, ты видел лишь их рассыпающиеся скелеты и обрывки одежды. Ты знаешь их только по памятникам – каменным и гипсовым фигурам, которых так много в городе. Ты всматриваешься в их лица, клюешь их каменные глаза, рты, носы, оставляешь на них свои испражнения.
   А может, ты боишься даже памятников? Боишься, что они вдруг оживут и задвигаются? Боишься, что закидают тебя камнями?
   А может, это заснувшие люди превращаются в камень? А камни? Не превратятся ли они обратно в людей?
   На крышах построенных людьми домов вьют свои гнезда орлы, соколы, ястребы. На этажах пониже гнездятся аисты, пеликаны, журавли. Совы предпочитают устраиваться в башнях, в лишенных окон бетонных бун­керах. Когда ты пролетаешь мимо, клекочущие журавли запрокидывают головы, шипят, бьют крыльями, стараясь отогнать тебя подальше.
   Еще ниже бродят волки, они охотятся на мелкую живность, которая прячется в подъездах, арках, подвалах, подземельях, в зарослях заполонившей все кругом невысокой растительности, в кустах, виноградниках, в траве.
   Повсюду видны следы, знаки, постройки, оставленные теми далекими, неизвестными созданиями, которые жили здесь до тебя.
   Я лечу за Сарторисом, не забывая при этом внимательно смотреть по сторонам, ведь, занятый своими поисками, он может вовремя не заметить приближающейся опасности. Непонятно, чем это он так озадачен. Почему кружит над городом и все что-то высматривает, выискивает? Да знает ли он сам, чего ищет?
   Лисы, волки, куницы, еноты, рыси, барсуки, собаки, кошки, выдры, змеи, ястребы, коршуны, соколы подкарауливают, поджидают, следят за каждым движением сорочьей стаи.
   – Сарторис! – обеспокоенно кричу я. – Взгляни-ка вон туда...
   Волки бьются за самку. На покрытом бетоном, стеклом и асфальтом холме разлеглась волчья стая. Волки наблюдают за дерущимися самцами, смотрят на вытаращенные, налитые кровью глаза, на обнажившиеся в оскале белые зубы, на напрягшиеся, изготовившиеся к прыжку спины. Волки кружат по площади, ждут удобного момента, чтобы нанести последний, смертельный удар. Рычание, тявканье, скулеж, вой, фырканье...
   Ты пролетаешь над занятым волками пространством, не ожидая развязки этого боя, не дожидаясь крови из глубоких ран, которую ты любишь пить или, уже загустевшую, собирать клювом с поверхности камней. Волки аж дрожат от ненависти... Волчица свысока, гордо подняв голову, смотрит на бьющихся за нее соперников. И вдруг волки отскакивают друг от друга, поджимают хвосты и удирают с поля боя, как будто внезапно придя в ужас от собственной ненависти.
   Сарторис делает круг над окружающими холм улицами и возвращается на покинутую волками площадь.
   Но волчица осталась... Под ее брюхом тянутся к соскам две фигурки.
   Ты садишься на ветку чахлого, пожелтевшего кедра, внимательно приглядываешься к волчице и к маленьким человечкам рядом с ней.
   – Это они! – Я вытягиваю голову к волчице и громко, протяжно верещу, кричу, зову: – Проснитесь! Просыпайтесь! Я уже знаю! Я знаю! Я все поняла!
   Он приближается к ним осторожно, зигзагами – так, чтобы в любую минуту быть готовым к бегству. Волчица ждет, ждут застывшие под ее брюхом фигурки.
   И что ты знаешь, Сарторис? Что ты узнал о зверях, живших на этих холмах до нас? О чем рассказала тебе неподвижно застывшая волчица с набухшими от молока сосками?
   Сарторис приближается к постаменту и хватает волчицу сзади за кончик низко опущенного хвоста. Металл. Волчица сделана из холодного коричневатого металла.
   Сарторис вскакивает ей на спину, дергает за торчащие уши, царапает бронзу когтями, тычет клювом в глаза, фыркает и сопит от удивления.
   Он ничего не может понять и нетерпеливо спрыгивает вниз, под брюхо волчицы. Тянущиеся к соскам фигурки тоже отлиты из металла. Сарторис исследует каждую деталь, каждый палец, ступню, колено, локоть, ладонь. Он пытается дотянуться до лиц этих щенят, которые с таким вожделением глядят на полные молока соски. Сорочья стая опустилась вниз вслед за Сарторисом. Они тоже клюют, щиплют, стучат, бьют, но на металле не остается ни единой царапины.
   Сарторис скачет вокруг бронзовой волчицы и ее человеческих детенышей. Он шуршит крыльями, крутит хвостом, вертит головой, потом снова вскакивает на спину волчицы и сообщает всем:
   – Я знаю! Я знаю!
   Громкий крик Сарториса разносится далеко вокруг.
   Я понимаю, что ты хочешь сказать, Сарторис. Я все поняла, когда увидела эту чудную бронзовую волчицу и маленьких человечков под ее брюхом. Это волчицы рожают людей, кормят своим молоком, растят, воспитывают. Маленькие волчата под брюхом у матерей иногда превращаются в маленьких людей. Поэтому волков нужно избегать, их нужно бояться и обходить стороной.
   А не случится ли так, что волчицы снова станут рожать людей? Не возродят ли они человеческий род?
   Настороженные уши прислушиваются. Застывшие глаза замечают все вокруг. Из раскрытой металлической пасти торчат покрытые зеленым налетом клыки. Под кожей вырисовываются мышцы и ребра. Волчица готова защищать своих маленьких человеческих детенышей.
   Сарторис удивленно вертит головой, думая о своем открытии. Если это волки произвели на свет людей, то, значит, люди, как и волки, тоже г1ожирали все живое, все, что попадалось у них на пути. Они жаждали мяса и крови, а когда не могли найти никакой другой пищи, начали загрызать друг друга и конце концов сожрали всех, так что никого больше не осталось.
   Поэтому везде и валяется столько костей.
   – Я знаю! Я понял! – Голос Сарториса звучит зловеще, мрачно. – Надо остерегаться волков! Бойтесь волчиц и волчат!
   Сороки разбежались, разлетелись. Лишь мы с Сарторисом летаем, прыгаем, кружим рядом с бронзовой волчицей и ее выводком – никак не можем поверить, что все это правда.

Рея

   Я хорошо помню торчащие из тощей спины кости, угловатую подвижную голову с синими ушными отверстиями, быстрые глаза и слишком большой клюв – крупнее, чем у всех остальных птенцов. Она быстро подрастала... Раньше всех покрылась пухом и перышками. Непослушная, вредная, задиристая, она вылетала из гнезда, невзирая на все предостережения и удары. Смерть других сорок не пугала ее – наоборот, придавала ей еще больше наглости, упрямства, нахальства, драчливости.
   Я помню, как она с криком набрасывалась на старого тощего канюка, который ощипывал пух с только что пойманной перепелки.
   Рея подлетала к нему, дергала за выступавшие из хвоста длинные перья и удирала, прячась в молодой дубовой поросли. Вот это смелость – приставать к злейшему врагу сорок!
   Разъяренный хищник схватил в когти уже почти мертвую перепелку и перебрался в более спокойное место.
   Рея выросла, стала самостоятельной и улетела, но недалеко.
   Она спала в расположенном неподалеку дупле, откуда ей удалось изгнать семейство рыжих белок.
   Каждое утро она будила нас пискливыми, нахальными криками, от которых вздрагивали даже листья на деревьях. Заставить ее замолчать не могли ни отвращение и враждебность окружающих, ни злобно нацеленные в ее сторону клювы.
   Ее поросший темной щетиной клюв стал твердым, искривленным, загнулся крючком. Теперь Рею боятся даже более крупные, более опытные сороки. Они завидуют той смелости, с какой она бросается на волчьи спины, вырывая из них на бреющем полете клочья шерсти -совсем рядом с яростно щелкающими от злости зубами.
   Поначалу Рея не замечала Сарториса.
   А может, она просто делала вид, что не обращает на него внимания?
   Ведь не могла же она не заметить, что все остальные сороки давно признали его своим вожаком.
   И все же Рея вела себя так, как будто не видела его. Даже когда он предупреждал об опасности и все остальные сороки срывались с места и улетали, она оставалась, осматривалась по сторонам и выбирала свой, иной путь к бегству.
   Наверное, именно поэтому Сарторис – то ли восхищенный ее отвагой, то ли просто из чувства противоречия – заметил ее, выбрал среди других самок и захотел сделать своей подругой жизни.
   Он упорно ухаживал за ней, бегал, угождал, отгонял других самцов, не позволял им даже приблизиться к своей избраннице.
   Он начал ревновать худую, костлявую сороку, им пренебрегавшую!
   Вскоре Рея поняла, что рядом с Сарторисом сможет занять особое место – место, которое даст ей власть над остальными сороками.
   Она видела, что все мы боимся Сарториса, слушаемся его, летим вслед за ним, делимся с ним своей добычей.
   Рея искусно возбуждала его ревность нахохливанием перышек, встряхиванием хвостом, прыжками и кружением перед другими самцами.
   Она садилась на противоположной стенке, потягивалась, зевала, вертела головкой.
   Сарторис тоже садился, смотрел на нее, восхищался, любовался. Он злобно фыркал, если приближались другие сороки, и как-то раз даже на меня замахнулся клю­вом.
   Рея притворялась равнодушной, делала вид, что не замечает этих знаков внимания, чувствуя, что своим невниманием к Сарторису она лишь все сильнее привлекает его. Она не останавливала, не задерживала его, когда он улетал. Не звала лететь вместе с ней.
   В теплых лучах утреннего солнца Рея заметила крупную, с синеватым отливом сороку, которая уселась на ветке неподалеку от Сарториса и усиленно старалась привлечь к себе его внимание. Она искушала его, раскладывая крылышки в стороны, то приоткрывая, то снова закрывая клюв. Она строила глазки, моргала, распушала свои перышки, стачивала когти о твердую кору. Рея тотчас же поняла, что может упустить свой шанс.
   Она рванулась со своего места и с криком столкнула с ветки не ожидавшую нападения соперницу, потом подошла поближе и потерлась крылом о Сарториса, который уже ничего больше не замечал вокруг, кроме нее.
   Рея уселась на широком дубовом суку – покорная, дрожащая, – встряхнула крылышками, опустила клюв, выгнула спинку и застыла в ожидании.