Рэй Бредбери
Луг

   Рушится стена… За ней другая, третья: глухой гул – целый город превращается в развалины.
   …Разгулялся ночной ветер.
   Мир притих.
   Днем снесли Лондон. Разрушили Порт-Саид. Выдернули гвозди из Сан-Франциско. Перестал существовать Глазго.
   Их нет больше, исчезли навсегда.
   Ветер негромко стучит досками, кружится маленькими смерчами песок.
   На дороге, ведущей к сумрачным развалинам, появляется старик – ночной сторож. Он идет к высокой проволочной ограде, отворяет калитку и смотрит.
   Вот в лунном сиянии Александрия, Москва, Нью-Йорк. Вот Иоганнесбург, Дублин, Стокгольм. И Клируотер в штате Канзас, Провинстаун и Рио-де-Жанейро.
   Несколько часов назад старик сам видел, как это происходило: видел машину, которая с ревом подкатила к ограде, видел стройных загорелых мужчин в машине, мужчин в элегантных черных костюмах, с блестящими золочеными запонками, толстыми золотыми браслетами ручных часов, ослепительными кольцами; мужчин, которые прикуривали от ювелирных зажигалок…
   – Вот, смотрите, джентльмены, во что все превратилось. Все ветер да непогода.
   – Да, да, мистер Дуглас, сплошная рухлядь, сэр.
   – Может быть, еще удастся спасти Париж.
   – Да, сэр!
   – Постой… черт подери! Да он размок от дождя! Вот вам и Голливуд! Сносите! Расчищайте до конца! Этот участок нам пригодится. Сегодня же присылайте рабочих!
   – Есть, сэр… мистер Дуглас!
   Машина взвыла и исчезла.
 
   И вот – ночь. Старый ночной сторож подходит к калитке.
   Он вспоминает, что было потом, когда предвечернюю тишину нарушили рабочие.
   Стук, грохот, треск, гром падения. Пыль и гул, гул и пыль!
   Весь мир трещал по швам и рассыпался, роняя гвозди, перекладины, барельефы, рамы, целлулоидные окна; город за городом, город за городом рушились наземь и замирали.
   Легкое трепетание… нарастающий, затем стихающий гром… и опять лишь легкий ветерок.
   Ночной сторож медленно бредет по пустынным улицам.
   Вот он в Багдаде: причудливые лохмотья дервишей, в узких окнах женская улыбка под чадрой и глаза, ясные, как сапфиры.
   Ветер несет песок и конфетти.
   Женщины и дервиши пропадают.
   И снова кругом балки и жерди, папье-маше, холст с масляной краской, реквизит с маркой компании, и за фасадами строений – ничего, только ночь, звезды, космос.
   Старик достает из ящика для инструментов молоток и горсть длинных гвоздей, потом роется в строительном мусоре, пока не находит с десяток хороших, крепких досок и немного целого холста. Он берет шершавыми пальцами блестящие стальные гвозди, гвозди с маленькими шляпками.
   И начинает сколачивать Лондон, стучит и стучит… Доска за доской, стена за стеной, окно за окном, стук-стук, громче, громче, сталь о сталь, сталь в дерево, дерево ввысь – работает час за часом, до полуночи, без передышки, стучит, приставляет, опять стучит.
   – Эй, вы!
   Старик останавливается.
   – Эй, сторож!
   Из темноты выбегает незнакомец. Он в комбинезоне, он кричит:
   – Эй, вы, как вас там?
   Старик поворачивается.
   – Моя фамилия Смит.
   – О'кей, Смит, что это вы тут затеяли?
   Ночной сторож спокойно глядит на чужака.
   – Кто вы?
   – Келли, бригадир.
   Старик кивает.
   – Ага, вы из тех, что все сносят. Сегодня вы немало успели. Вот и сидели бы дома, хвастали этим.
   Келли откашливается, сплевывает.
   – Я проверял механизмы там, где Сингапур… – Он вытирает губы. – А вы, Смит, чем вы тут занимаетесь, черт возьми? Положите-ка молоток. Да ведь вы опять все сколачиваете! Мы сносим, а вы снова строите. Вы что, рехнулись?
   Старик кивает.
   – Возможно. Но ведь кому-то надо восстанавливать.
   – Послушайте, Смит. Я делаю свое дело, вы делаете свое – и всем хорошо. Я не могу вам позволить заниматься ерундой, ясно? Так и знайте, я доложу мистеру Дугласу.
   Старик продолжает стучать молотком.
   – Позвоните ему. Вызовите его сюда. Я с ним поговорю. Это он рехнулся.
   Келли хохочет.
   – Вы смеетесь? Дуглас не станет говорить с первым встречным. – Он делает рукой пренебрежительный жест, потом наклоняется, изучая работу Смита. – Эй, что за черт! Какие у вас гвозди? Маленькие шляпки! Кончайте! Нам их завтра выдергивать! Смит оборачивается и смотрит на Келли.
   – Ясное дело, разве мир сколотишь гвоздями с большими шляпками? Их слишком легко выдернуть. Тут нужен другой гвоздь, с маленькой шляпкой, да и вколачивать надо как следует. Вот так!
   Он сильно бьет по гвоздю, так что тот совершенно уходит в дерево.
   Келли подбоченивается.
   – Предупреждаю в последний раз. Кончайте это дело, и все будет шито-крыто.
   – Молодой человек, – говорит ночной сторож, заколачивая очередной гвоздь, задумывается и снова говорит: – Я бывал здесь задолго до того, как вы родились. Я приходил сюда, когда тут не было ничего – один сплошной луг. Подует ветер, и по лугу бегут волны… Больше тридцати лет я наблюдал, как все это вырастает, как здесь вырастает целый мир. Я жил этим. Я был счастлив. Только здесь для меня настоящий мир. Тот мир, за оградой, – место, куда я хожу спать. У меня маленькая комнатка в доме на маленькой улочке, я вижу газетные заголовки, читаю о войне, о чужих, недобрых людях. А здесь? Здесь собраны все страны и все дышит покоем. Давно уже я брожу по этим городам. Захотелось – закусываю в час ночи в баре на Елисейских полях! Захотелось – выпил отличного амонтильядо в летнем кафе в Мадриде. А то могу вместе с каменными истуканами вон там, наверху, – видите, под крышей собора Парижской богоматери? – порассуждать о важных государственных делах и принимать мудрые политические решения!
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента