Мужчины помоложе соревнуются в рубке деревьев на высоте около пяти метров. Высокие стволы укреплены в земле; и по сигналу судьи к каждому из них подбегает человек, держа помимо топора ещё три доски. Не тратя ни секунды, лесоруб вырубает засечку, вставляет в неё одну доску, вспрыгивает на неё, делает ещё одну зарубку, закрепляет там вторую доску, перескакивает на неё, делает следующую зарубку, укрепляет в ней третью доску и, уже балансируя на третьей доске, начинает рубить дерево на высоте пять метров. Сильными, уверенными ударами он вырубает половину ствола, затем быстро спрыгивает на землю, выдёргивая за собой вставленные доски. Молниеносно те же операции повторяются с другой стороны. Забравшись наверх, лесоруб быстро срубает вторую половину. На всё это у самого ловкого и быстрого мастера уходит около двух минут. Ни одного лишнего или ошибочного движения. Доска укрепляется прочно, никто с неё не падает. Зрелище это удивительное. Можно себе представить, каковы эти ребята в своей обычной работе на рубке леса. Чувствуется, что они любят свою профессию, которой владеют в совершенстве.
   Тут же на ярмарке состязания в беге, в езде на мотоцикле, различные аттракционы, выбор яблочной королевы года среди местных красавиц, конкурс плодоводов, различные лотереи, пёстрые киоски.
   Среди разнообразных игр одна привлекает многих простодушных фермеров необычным объявлением: если не получаете приза — вам возвращают назад деньги. Как же устроители лотереи при этом получают доход? Оказывается, призы стоят от двух долларов до пяти центов, а билет — двадцать пять центов. Так что больше всего шансов получить «приз» в пять центов.
   Забавно и соревнование для детей, которое называется «Dirty pig»[13]. Состоит оно в том, что свинью вымазывают глиной и дети должны поймать её. Свинья не только грязная, но к тому же очень скользкая, поймать её почти невозможно. Победителем считается тот, кто полминуты удержит в объятиях свинью, которая оглушающе визжит, рвётся и выскальзывает из рук.
   Всё-таки больше всего зрителей около лесорубов. Чувствуется, что именно это действо ближе всего сердцу сельских и даже городских жителей. Один парень так близко подходит к состязающимся, что сосед говорит ему: «Осторожней, ты подходишь так близко, что тебе сейчас снесут ухо». В самом деле, топоры остры, как бритвы, и некоторые лесорубы уверяют, что могут ими бриться. В конце соревнования раздают призы. Крупные призы победители получают в чеках, а мелкие премии выдают прямо деньгами. Один из главных победителей — старик лет шестидесяти. Все окружающие относятся к нему с большим уважением. А молодой парень получил всего два доллара и, стараясь скрыть разочарование, зовёт товарища: «Пойдём выпьем пива». Соседи посмеиваются: «Ты лучше возьми сайду (яблочный напиток)».
   После захода солнца выезжаю на юг, взяв курс на Хобарт — столицу Тасмании. Просмотрев карты, решил ехать не основной дорогой, которая идёт по низменности и достаточно населена, а выбрал глухую, называемую Лейк-Хайвей, лежащую вдоль ряда озёр, где много нетронутых и живописных мест. Ночью в свете фар через дорогу скачут мелкие лягушки, пробегают кролики. На обочине заметил двух полосатых бандикутов. Эти сумчатые зверьки, остроносые и ушастые, сидят на задних лапах и, завидев опасность, быстро исчезают. Попадаются на дороге поссумы, тасманийские курочки, одичавшие кошки. Во многих местах на дороге очень густой туман, и немало животных гибнет под колёсами автомобилей. В одном месте у дороги догорает кустарник. Ночью это мрачно-красивое зрелище обугленных ярко-красных стволов, вспыхивающих языков пламени и шевелящегося красного угля.
   Неожиданно обнаруживаю, что мне удалось «перейти Рубикон»! Так называется маленькая речушка перед городком Делорен. Совершив такой «решительный поступок», останавливаюсь ночевать в лесу, чуть в стороне от дороги, а ранним утром выезжаю дальше на юг. Асфальт вскоре кончается, и по грунтовой дороге углубляюсь в сырой и тёмный горный лес. Дорога петляет все далее вверх, вокруг поднимаются эвкалипты по сорок — пятьдесят метров высотой, а под ними — густая молодая поросль и коренастые древовидные папоротники с веером ажурных листьев.
   Затем дорога поднимается на горное плато. Слева и справа видны столовые горы с обрывистыми склонами и осыпями, с плоскими вершинами. Становится заметно холоднее. Именно здесь проходит верхняя граница эвкалиптового леса, далее растёт кустарник. В одной из межгорных котловин справа — плоское озеро Пайн-Лейк, по его берегам заросли ёрника и отдельные горные сосны. Ну точь-в-точь как Алтайское тундровое озеро в горах! Ёрник соприкасается с низкорослым эвкалиптовым лесом. На больших площадях он мёртвый — из зелёного полога кустарников поднимаются лишь белые скелеты деревьев.
   Спустившись с верхней ступени плато, выезжаю на берег озера Грейт-Лейк. В ряде мест из воды торчат целые рощи погибших деревьев. Кое-где видны также старые печи от домов, стоящие в воде. Очевидно, этот подъем воды — следствие строительства очередной гидроэлектростанции. В горных районах Тасмании много таких подпруженных озёр, и деятелям охраны природы приходится всё время защищать эти живописные озера от ретивых электрических компаний.
   На небольшой площадке для проезжающих останавливаюсь перекусить. Здесь, где отдыхают шофёры дальних рейсов, держится большая группа тасманийских курочек. Они привыкли подбирать остатки пищи и почти не боятся людей. На двух соседних деревьях расположилась пара белоспинных певчих ворон. Они переговариваются между собой нежными, воркующими голосами, а с другой стороны площадки сидят две чёрные вороны и разговаривают басом. Подражать нежному, воркующему голосу белоспинной вороны мне, увы, не удаётся, но я попробовал изобразить голос чёрной вороны и, к своему удивлению и радости, обнаружил, что чёрные вороны меня сразу поняли и начали откликаться на моё басовитое урчание. Поболтав немного со случайными знакомцами, трогаюсь в дальнейший путь.
   Ночевать останавливаюсь близ дороги, не доезжая до селения Уз. Ночь прохладная: около десяти градусов, ветрено; вдали на юго-востоке тёмное небо подсвечено заревом Хобарта.
   Наутро, постепенно спускаясь с гор в низины, попадаю в обжитые речные долины среди холмов. Здесь перемежаются посадки сосны, рощи эвкалиптов, яблоневые и сливовые сады, тополя, кипарисы. Близ дороги попадаются группы домов, окружённые высокими кущами бамбуковидного тростника с пышными белыми кистями.
   Впереди показался Хобарт. Он удивительно красиво раскинулся на склонах гор вокруг живописной бухты. В окрестностях города мне попадается группа школьников с геологическими молотками, они возвращаются с полевой экскурсии. Первым делом посещаю музей, где нахожу только энтомолога. Остальные зоологи сейчас в экспедициях.
   По автомобильному радиоприёмнику узнаю о состоянии автодвижения в городе. Автоинспекция сообщает, на каких улицах сейчас образовались пробки и какими улицами лучше проехать, чтобы попасть из одной части города в другую.
   В городском парке чайки, желтолицые чибисы и бело-спинные певчие вороны бродят по лужайкам, собирая случайный корм. В кронах деревьев раздаётся громкий щебет скворцов. Сейчас они собрались большими стаями. Гнездовой период уже закончился.
   Около моста в заливе собралось много мелких чаек, по размерам похожих на наших сизых, а также пара крупных темноспинных тихоокеанских чаек. Здесь же на выходах скал сидят два белобрюхих баклана. Заметно, что мелкие чайки концентрируются в нескольких местах побережья. Оказывается, они дежурят у канализационных труб. Мрачное зрелище: трубы выходят прямо на берег бухты, и там, где они обрываются у самой воды, собираются чайки. Они уже не смотрят в сторону моря, а заглядывают в жерла труб, ожидая очередной подачки.
   Поставил машину в центре города и случайно захлопнул дверь, забыв ключи внутри автомобиля. Машина у меня весьма комфортабельная — «фалькон автоматик», сам же я одет в штормовку и грубые башмаки. Чувствую, что в таком «полевом» виде неудобно самому заниматься взломом машины на многолюдной улице. Могут ведь подумать, что не мой автомобиль, поэтому звоню из автомата в полицию.
   Буквально через пять минут приезжает полицейский. Объясняю ему, в чём дело. Он тут же достаёт из своей сумки соответствующую отмычку, уверенно вскрывает ветровое стекло, открывает дверь и, предлагая мне занять место в машине, сразу уезжает.
   Только оставшись один, соображаю, что полицейский не спросил у меня никаких документов. Ему, видимо, в голову не пришло, что его могли попросить вскрыть чужую машину.
   Теперь нужно позвонить в Управление национальных парков и охраны природы. Опять обращаюсь к услугам телефона-автомата, но он «съедает» последнюю монету. Чтобы не идти снова разменивать мелочь, пытаюсь использовать другой способ. Звоню в справочное бюро и прошу связать меня с Управлением национальных парков. Справочное бюро сразу соединяет меня с этим учреждением. Секретарь подключает меня к телефону директора, а тот, поговорив со мной, переключает связь на Джеймса Хемсли, который ведает приёмом иностранных специалистов. Всё это происходит в течение трёх минут на одном канале связи.
   Нахожу Джеймса в его офисе. Небольшого роста, коренастый, круглолицый англичанин с гладкой лысиной и ореолом седеющих волос вокруг неё, с курносым носом и живыми светлыми глазами. Он переехал сюда из Лондона, по образованию ботаник-систематик. Мы с ним быстро находим общий язык и получаем удовольствие, вспоминая латинские названия весенней европейской флоры. Затем переходим к деловому разговору. Меня интересует положение дел с охраной природы на острове. Получаю ведомственные материалы и исчерпывающую информацию.
   Позднее я расспрашиваю его, почему он переехал сюда из Англии. Оказывается, прибыл он сюда шесть лет назад с женой и четырьмя детьми. Что же послужило причиной переезда? Джеймс с обстоятельностью англичанина излагает три основные причины. Первая — это недовольство современными нравами и укладом жизни в Англии. Там стало слишком много хиппи, поп-музыки и тому подобного. Все это в целом способствует моральному упадку среди молодёжи. Здесь же для воспитания детей условия значительно лучше — ближе к обстановке доброй патриархальной Англии, которую он помнит ещё по дням своей молодости. Вторая причина в том, что в Лондоне он уже достиг своего «потолка» по организации охраны природы и дальше пошла, по его выражению, рутина. Здесь же для него открылось широкое поле деятельности.
   — Ну а третья причина, — улыбается Джеймс, — просто хотелось посмотреть самую дальнюю от Англии землю с удивительной флорой и фауной.
   Гордостью Джеймса является то, что он создал здесь, в Тасмании, новую систему актов по охране природы, которые только что вошли в силу. Основной лозунг действий Джеймса Хемсли: от протекционизма к динамичной охране. В новых актах об охране природы учтены привычки местного населения. Это и охота на лань, которая завезена на остров, и охота на птенцов буревестников. На северном берегу имеется даже коммерческая охота на птенцов, на остальном побережье — только для личного потребления.
   — Мы вводим в разряд охраняемых все местные виды, но постепенно, — акцентирует Джеймс— Мы должны быть очень осторожными, — растягивает он это слово. — Экзотические виды, как правило, не нуждаются в охране. Вы знаете — экзотическими мы называем домового воробья, чёрного дрозда, лису, кролика. Забавное смещение понятий в Южном полушарии, не правда ли?
   Я рассказываю Джеймсу о наших заповедниках, о зубрах, о сайгаке, о лосе, о белом и буром медведях. Ему очень нравится, что в нашей стране так серьёзно поставлена охрана природы, и многое его удивляет. Оказывается, он почти ничего не знал об охране природы в Советском Союзе. Он знаком с охраной природы в Кении, Уганде и Танзании, где работал в шестидесятых годах, собирая гербарий. Ему интересно услышать от меня более свежие впечатления об охране природы в этих странах. Рассказываю о своих недавних поездках в национальные парки Серенгети, Маньяра, Нгоронгоро. В заключение дарю ему значки и марки о наших заповедниках.
   Простившись с мистером Хемсли, я еду ночью в сторону полуострова Тасмана. Дорога сильно петляет, я сверяюсь с картой на каждой развилке, чтобы попасть в избранные мною места. Проезжаю по дамбе через залив, в окно автомобиля врывается запах застоявшейся морской воды.
   Останавливаюсь ночевать у дороги, прямо на берегу бухты Даннели-Бей, за селением Даннели. Волны таинственно плещут в темноте совсем рядом. Не вижу ничего вокруг и с трудом догадываюсь о характере окружающей местности. Лишь вдали на холме видно, как догорает лес. Поднялся сильный ветер, и начался дождь. Машина даже вздрагивает под порывами ветра.
   Утром, проснувшись, обнаруживаю, что море ушло. Сейчас отлив, и вода теперь в пятистах метрах от меня, а ночью шумела у самых колёс автомобиля. Хорошо, что я остановился у самой воды во время прилива, если бы в то время был отлив, то я проснулся бы уже под водой.
   Читатель, вероятно, помнит, как без труда я нашёл место первой высадки Джеймса Кука, расположенное в пригороде Сиднея, в бухте Ботани-Бей. Там сейчас популярный туристический центр, толпы народа прибывают туда ежедневно; оборудован музей, и можно познакомиться с деталями этого исторического события. Совсем иначе обстоит дело с местом первой высадки Абеля Янса Тасмана. Оно обозначено на карте Тасмании, но дороги туда до сих пор не существует. Значком помечена лишь точка на пустынном лесистом побережье, к которому нет ни одной даже пешеходной тропинки. Но мне как географу очень хочется побывать на этом историческом месте. Поэтому, ориентируясь по карте, я сворачиваю с асфальтового шоссе на грунтовую дорогу и доезжаю до фермы, которая расположена на краю леса.
   Хозяина застать не удалось: он на полевых работах. Жена фермера говорит, что от конца дороги, которая уходит в глубь леса, нужно ещё пройти около семи километров пешком через лесные заросли, а дальше несколько километров на север по побережью. Там, как она слышала, есть какой-то памятник. Жена фермера вручает мне ключ от ворот. Оказывается, вся северная часть полуострова — собственность её семьи и без ключа туда не попадёшь. Доезжаю до ограды, но ворота отперты — нахожу фермера с сыном, работающих на опушке леса. Они здесь уже с самого раннего утра. Знакомлюсь с симпатичными гостеприимными хозяевами и ещё раз расспрашиваю их о дороге к месту высадки Тасмана. Отец и сын очень похожи друг на друга. Оба они рыжие, длинноносые, с узкопоставленными глазами, в веснушках и с рыжей щетиной на щеках — типичные австралийские фермеры. На них чёрные полупальто и чёрные картузы. Фермер объясняет дорогу, а сын лишь в конце немного его дополняет. Но пока отец говорил, сын даже не шевельнулся — чувствуется строгая семейная дисциплина.
   Оставив машину в лесу там, где кончилась дорога, я двинулся по тропинке через эвкалиптовый лес с папоротником, затем вышел на травянистые болота. Там я обнаружил стадо овец. Посреди болота на палках высотой около метра установлены большие дуплянки.
   Потом жена фермера пояснила мне, что так они привлекают уток, чтобы развести их для последующей охоты. Некоторые виды здешних уток охотно гнездятся в дуплянках.
   За высоким песчаным валом, поросшим густым кустарником, слышен рокот морского прибоя. Нахожу сухое русло, прорезающее песчаный вал, выбираюсь по нему на песчаный пляж. На горизонте видны маленькие острова, гористые и зелёные. Куда ни глянь — никаких дорог, домов, пастбищ, до самого горизонта нетронутая природа.
   Направляюсь на север вдоль пляжа. На песке много следов валлаби. Легко различить парные следы задних ног во время прыжков и следы всех четырёх лап, когда животное медленно шагает.
   В конце пляжа поднимаюсь на скалистый холм, поросший густейшим кустарником, а выше — эвкалиптовым лесом с папоротником. Вспугнутые мной крупные тасманийские курочки с шумом продираются сквозь подсохший папоротник. Они не летают, а только бегают.
   Переваливаю через гребень холма и спускаюсь к тихой бухте Тасман-Бей. Так вот какое место выбрал Тасман, после того как обошёл всю южную часть острова. Теперь понятно почему: ведь юго-западная и южная части острова — это сплошные обрывистые скалы с пенящимся прибоем. Мореплавателю пришлось обойти всю южную часть острова, пока он не нашёл эту действительно тихую, удобную для высадки бухту. Она привлекает и пологим берегом, и тем, что в горле бухты проходит барьер из гальки, отделяющий глубинную часть от открытого моря. Тем самым сдерживается морской прибой. Может быть, это и привлекло Тасмана? Обшарив глазом берег, обнаруживаю в самой глубине светло-серый монумент, стоящий в зарослях папоротника, метрах в тридцати от берега. Он не совсем там, где показан на карте, которой я руководствовался в своих поисках.
   Около памятника три старых пня: деревья спилили, когда ставили памятник. Тут же лежат и полусгнившие стволы. Надпись на монументе гласит: «На этом месте экспедиция под руководством Абеля Янса Тасмана была первой группой белых людей, ступивших на Тасманийскую землю и установивших голландский флаг 3 декабря 1642 тода. Памятник установлен Географическим обществом Тасмании в 1923 году».
   Думаю, что, если бы Тасман высадился сейчас, он бы даже не догадался, что кто-то был в Тасмании после него (если, конечно, убрать монумент и три спиленных дерева). Весь вид до горизонта: ни густой кустарник у берега, ни высокоствольный лес — ничто не несёт следов присутствия человека. Сюда ещё не протоптана туристическая тропа, в этом смысле Тасману повезло гораздо больше, чем Джеймсу Куку с его местом высадки в Ботани-Бей.
   Конечно, если бы Тасман углубился далее в лес, то через несколько километров наткнулся бы на изгородь из колючей проволоки, а дальше нашёл бы и овец на лесных полянах. Тогда он узнал бы, что весь полуостров — частная собственность одной фермерской семьи и у них просто пока руки не доходят до этой отдалённой части, чтобы вырубить лес и устроить здесь пастбище. Пока же сюда пробираются лишь единичные любители географии. Некоторые из них уже успели «наследить в истории». Так, между строками на плите выцарапаны имена, инициалы, особенно «хороша» надпись: «М. Бад-тон и собака, 1965». А ниже ещё чьи-то инициалы с припиской: «Без собаки».
   Уходя из этой тихой бухты, оглядываюсь издали на одинокий монумент. Ведь я здесь в последний раз. Бывая в менее отдалённых местах, мы всегда надеемся, что когда-нибудь ещё вернёмся туда, но здесь приходится оставить всякую надежду. Второй раз за мою короткую жизнь я уж наверняка не доберусь до этих мест.
   Конечно, такое ощущение не всегда оправдывается; то же самое думал я, покидая в 1970 году кратер Нгоронгоро. Место тоже довольно отдалённое, но уже на следующий год опять оказался на гребне кратера и снова был потрясён фантастической панорамой этой гигантской вулканической чаши. На обратном пути на песчаном валу по краю пляжа нахожу внушительную нору сумчатого сурка-вомбата и следы его ночных похождений. В лесу меня оглушает хохотом пара кукабарр. Когда эти гигантские зимородки держатся парой, то обычно кричат дуэтом. Одна птица начинает, другая подхватывает, и двойной раскатистый смех сотрясает воздух. Я слышал, что австралийские радиопередачи начинаются хохотом кукабарры. Но сколько я ни слушаю здесь радио во время поездок, ни разу не обнаружил такого вступления. Может быть, только радиостанции для зарубежных слушателей используют хохот зимородка. Да, вряд ли эти звуки могут доставить большое удовольствие местным жителям, которые сыты ими по горло в «натуральном» исполнении.
   Нахожу машину, стоящую у дороги, и отправляюсь в обратный путь. Ещё по пути сюда со мной случилось небольшое происшествие. Во время крутого поворота на грунтовой дороге, мокрой от дождя, меня занесло и ударило правым задним бортом о скалистую обочину, а потом отбросило по инерции с дороги на другую сторону; мне удалось остановить машину прямо перед большим деревом, при этом задний буфер и крыло заметно помялись, а глушитель сорвался с подвески и стал периодически падать на землю. Поднимаю его, вставляю одну трубу в другую и еду до следующего падения, которое легко замечаю по скрежету трубы и по реву мотора без глушителя.
   Так с несколькими остановками добираюсь до дома фермера и отвечаю на расспросы хозяйки о моих впечатлениях. Заметив, что я с большим уважением и интересом отношусь к личности Тасмана, она спрашивает: «А вы что, голландец?» Узнав, что я из Москвы, она не может скрыть своего удивления.
   Заодно она выражает сожаление о том, что в местных газетах почти ничего не пишут о Советском Союзе. Но некоторые её друзья уже были в СССР и вернулись полные самых ярких впечатлений, так что она имеет представление о нашей стране.
   Беседуя об истории Тасмании, мы переходим на тему о тасманийских аборигенах. Судьба этих людей оказалась трагичной: они были полностью истреблены белыми поселенцами.
   — Вот всё, что осталось от прежних хозяев нашего острова, — говорит хозяйка и показывает мне каменный топор, сделанный тасманийскими аборигенами. — Такие топоры и ножи ещё можно найти в песке по побережью, а вот этот топорик я просто выкопала в своём саду.
   Любуюсь инструментом — это типичный неолит: лезвие топора тщательно обработано. Возвращаю жене фермера топорик, прощаюсь с ней, благодарю за гостеприимство и уезжаю.
   Отъехав от фермы, начинаю жалеть, что не попросил этот топорик — ведь хозяйка сказала, что находит их здесь часто. С каждым метром дороги чувствую все больше, как потом буду проклинать себя за нерешительность. Уже через триста метров осознаю, что это нужно сделать не только для себя, но и для всех моих друзей и коллег, которые никогда не видели орудий тасманийских аборигенов. Останавливаюсь, разворачиваю машину и опять подъезжаю к ферме. Хозяйка выбегает на крыльцо и обеспокоенно спрашивает меня:
   — Что случилось? Улыбаясь, объясняю ей:
   — Всё в порядке, но мне хочется попросить у вас один такой топорик для коллекции Московского университета.
   Фермерша тут же с готовностью соглашается и добавляет:
   — Вы знаете, как только вы отъехали, я подумала: надо было подарить этот топорик, ведь он так вам понравился.
   Она приглашает меня войти в дом и показывает ещё более крупный топор и целую горсть мелких ножей из разных сортов камня. Я прихожу в восторг: эти орудия очень похожи на те топоры и ножи эпохи неолита, которые я собирал в детстве вместе с отцом под Москвой. На обрывистом берегу Москвы-реки, где мы жили, обнажилось несколько стоянок первобытного человека, и мы находили там великолепные неолитические кремнёвые орудия.
   Фермерша просит меня взять всю её коллекцию:
   — Я-то найду ещё, а вы уже никогда такого не увидите. Поначалу я слабо сопротивляюсь, но затем быстро сдаюсь и забираю этот чудесный набор орудий. В благодарность преподношу гостеприимной хозяйке несколько пластинок с русскими песнями и красивый иллюстрированный альбом с видами Москвы и Ленинграда.
   Заодно рассказываю моей собеседнице, как сегодня утром меня занесло на дороге, и показываю помятое заднее крыло.
   Она говорит:
   — То-то я сегодня днём видела странный след и подумала: кто бы это мог ездить здесь поперёк дороги?
   На обратном пути замечаю оставленный машиной след — действительно странное зрелище: он идёт сначала к скалистому правому борту дороги, а затем почти поперёк за дорогу, в глубь кустарников. Загадка для следопыта.
   Приезжаю в Даннели. Станция «Кальтекс», где я могу получить бензин, закрыта. Ни души. Дело в том, что Австралийский университет имеет договор на заправку бензином только с этой фирмой. Придётся ждать. Беру в маленьком магазинчике кофе и сижу в машине, потягивая горячий напиток и разглядывая, как действует разводной мост на канале. Мост этот не поднимается, а вращается. Дежурный закрывает дорогу, включает мотор, и мост начинает разворачиваться на девяносто градусов. Открываются два прохода для рыбацких катеров из канала в залив и обратно.
   Подъезжает автомобиль, в котором сидят двое очень похожих друг на друга мужчин с пышными усами и бакенбардами. Одному лет за сорок, у него седые виски, а другой — совсем молодой. На заднем сиденье пристроился худощавый подросток. Все приветливо улыбаются, старший выходит из машины и представляется. Его зовут Джим Эрншоу — строитель по профессии, владелец мотеля и станции «Кальтекс». Его младшему сыну Биллу семнадцать лет. Оказывается, он увлечён зоологией, собирает и изучает всех местных животных.
   — Представляете, как у Билла глаза на лоб полезли, когда он увидел вашу машину с надписью: «Департамент зоологии», — смеётся Джим.