Дженет Уинтерсон
Бремя

   Посвящается Деборе Уорнер, принявшей на себя бремя

   Для формирования осадочных пород нужно очень много времени, пока плоть земли слой за слоем оседает на морское дно.
 
   Именно поэтому в таких породах чередуются горизонтальные пласты – страты, самые древние из которых располагаются ближе всего ко дну.
 
   Каждая из них хранит окаменевшие останки животных и растений, покинувших этот мир в то время, когда формировались отложения.
 
   Слой осадочной породы подобен страницам книги, на каждой из которых запечатлена история чьей-то жизни. К сожалению, ни одна из них не закончена. Процесс отложения никогда не идет равномерно; неизбежно случаются периоды, когда новые слои не формируются или разрушаются уже существующие. Последовательность слоев может измениться, когда вся страта изгибается или перекручивается; а иногда колоссальные силы, таящиеся под земной корой, переворачивают ее с ног на голову, как это случается при рождении гор…
 
   Слой осадочной породы подобен страницам раскрытой книги…
   …
   На каждой из которых запечатлена история чьей-то жизни…
 
   Ни одна из них не закончена…
 
   Я ХОЧУ РАССКАЗАТЬ ЭТУ ИСТОРИЮ СНОВА.

Введение

   Выбор сюжета, как и выбор любовника, – дело глубоко личное.
   Решение, момент, когда вы говорите «да», всегда обусловлен чем-то более глубоким; возможно, это следует назвать узнаванием. Я узнаю тебя; понимаю, что мы уже встречались – во сне или в прошлой жизни, а быть может, случайно встретились взглядами в кафе несколько лет назад.
   Эти случайные взгляды, эти предвестия устанавливают между нами бессознательную связь, связь, которая будет тихо ждать под спудом, чтобы в один прекрасный день подняться на поверхность и явить миру свое лицо. Когда меня попросили выбрать миф, о котором я буду писать, я поняла, что выбор давно уже сделан. Прежде чем я положила телефонную трубку, у меня в голове вертелась готовая история об Атласе, держащем мир на своих плечах. Возможно, если бы мне не позвонили, я бы так никогда и не написала эту историю, но когда раздался звонок, она уже сидела на краешке моего письменного стола и ждала, что ее напишут.
   Что ее расскажут снова. Лейтмотивом «Бремени» стала фраза «Я хочу рассказать историю снова». У меня всегда полно пересказов. Я люблю брать старые добрые истории, которые, как нам кажется, мы знаем наизусть, и переписывать их по-новому. Во время пересказа приходят новые нюансы и новый взгляд на вещи, а перестановка главных элементов головоломки требует введения в исходный текст свежего материала.
   В результате «Бремя» перешагнуло рамки простой истории о наказании Атласа и его недолгой свободе, когда Геракл снял мир у него с плеч. Я хотела рассказать об одиночестве, затерянности, ответственности, тяжком бремени и, разумеется, о свободе, потому что такого финала, как у меня, я не встречала нигде больше. Да, я взяла его из собственной жизни. А разве бывает по-другому? В «Бремени» моя личная история вплелась в ткань того мифа, который мы знаем, и того, который я рассказала по-своему. Эту личную историю я написала от первого лица, как и почти все свои остальные работы, что естественным образом наводит на мысли об автобиографии.
   Но дело здесь не в автобиографичности, а в подлинности. Автор должен вплавить себя в текст, стать тем припоем, который сможет соединить разнородные и подчас несопоставимые элементы. Тот, кто пишет книгу, всегда выставляет себя напоказ – и притом в самом ранимом и уязвимом виде, что вовсе не означает, что в результате у нас непременно получится исповедь или мемуары. Просто это будет настоящим.
   Сейчас люди в массе своей чудовищно жадны до всего «настоящего», будь то реалити-шоу по телевизору или тяжеловесное вранье, сходящее за низкопробную документалистику, или, в лучшем случае, основанные на реальных фактах программы, биографии и репортажи с места событий, ныне занимающие то место, которое ранее по праву принадлежало воображению.
   О чем это говорит? Об ужасе перед внутренним миром, перед возвышенным, поэтическим, нематериальным, созерцательным. И потому писатель вроде меня, который верит в силу рассказанной истории как мифа, а не как отчета о случившихся где-то событиях, который знает, что речь – это не только способ передачи информации, вынужден бороться с течением, подобно Зигфриду, пытающемуся противостоять волнам Рейна.
   Мифологическая серия – прекрасная возможность рассказывать истории, пересказывать их ради них самих и находить в них вечные истины о природе человеческой. Все, что нам остается, – это продолжать рассказывать истории в надежде, что кто-нибудь их услышит. В надежде, что в непрекращающемся кошмаре лезущих во все щели горячих новостей и светских сплетен кто-то сможет расслышать и другие голоса, пытающиеся говорить о жизни души и путешествиях духа.
   Да, я хочу рассказать историю заново.

Я хочу рассказать историю снова

   Свободный человек никогда не думает о побеге.
   В начале не было ничего. Даже времени и пространства. Вы могли швырнуть мне вселенную, и я поймала бы ее одной левой. Вселенной попросту не было. Поэтому с ней можно было делать все что угодно.
   Однако около пятнадцати эонов назад это блаженное небытие внезапно подошло к концу. То было весьма странное время. Все, что я о нем знаю, нашептали мне радиоактивные космические голоса, – все, что осталось от одного великого крика, раздавшегося некогда в первозданной тишине.
   Вы знаете, что у вас внутри? Мертвецы. Время. Тысячелетия разворачивают свои спряденные из света узоры у вас в животе. Каждое мгновение несколько миллионов атомов калия принимают в нас радиоактивную смерть. Энергия, которая правит жизнью этих крошечных атомных цивилизаций, была заключена в атомах калия с тех самых пор, когда первичная бомба размером с обычную звезду как следует бабахнула и превратила ничто в нечто. Калий, а вместе с ним уран и радий – всего лишь радиоактивный атомный мусор, оставшийся после того, как рванула первая сверхновая, из-за чего в конечном счете и появились мы с вами.
   Да-да, вашей праматерью была звезда.
 
   В те дни было жарко, как в аду. Собственно, это и был Ад, если понимать под ним то место, где всеми нами любимая жизнь не может существовать. До сих пор те безбрежные океаны пылающего пламени и муки, от которых корчилась Земля, отзываются в глубинах каждой души безотчетным первобытным ужасом. Преисподние, которые мы сейчас изобретаем, суть лишь отзвук тех, картины которых хранит наша память. Ад есть; его не было, нет и быть не может. Наука называет это «миром, существовавшим до начала жизни», – Гадейским[1] периодом. Но жизнь все-таки появилась на свет, потому что жизнь – это нечто большее, чем просто способность к самовоспроизведению. В разливах расплавленной лавы и грохоте рушащихся скал жизнь страстно хотела жить. Великое прото-, «уже почти», чистая возможность. Не Венера. Не Марс. Земля.
   Планета Земля, которая так отчаянно алкала жизни, что в конце концов обрела ее.
   А через несколько миллиардов лет случилось чудо. По крайней мере, это можно назвать приятной неожиданностью, из тех, что меняют ход истории. На Земле уже имелись бактерии, но не было кислорода, который оказался бы для них смертельным ядом. И тут произошло одно событие, тихое и незаметное, но по сути своей не менее революционное, чем взрыв звезды: на сцене появилось новое действующее лицо – сине-зеленая водоросль – и ничтоже сумняшеся занялось фотосинтезом, побочным продуктом которого и стал кислород. Так планета Земля обрела новую атмосферу. Остальное – уже история.
   Хотя не совсем. Я могла бы описать вам маниакальный оптимизм кембрия[2] когда горы росли, как грибы после дождя, или райские денечки силура[3] когда в океане царствовали морские звезды и брюхоногие моллюски. Около 400 миллионов лет назад, отряхая соленые брызги с чешуи и плавников, из теплых лагун на обширные берега коралловых рифов неспешно выбрались первые наземные млекопитающие. Триас и юра[4] были отданы во власть динозаврам, совершенным убийцам, которые были тогда не более удивительны, чем рядовой кошмар в ночь с воскресенья на понедельник. Три-четыре миллиона лет назад – внимание, внимание, уникальная новинка в нашем ассортименте! – на горизонте показалось нечто пушистое: мамонт и что-то вроде человека.
 
   Земля удивилась. Она всегда казалась самой себе странной и падкой на новизну и никогда не знала, чего от себя ждать. Еще ни разу ей не удалось предугадать свой следующий шаг. Ей нравились риск, случайный исход, непредсказуемость выигрыша или провала. Мы можем забыть, что принимаемое нами как должное пришло в результате долгой борьбы за успех, но она – никогда. Поражения остались в прошлом. Наша планета, кажущаяся столь очевидной и постоянной, на самом деле – джекпот[5] в лотерее мироздания. Земля – это голубой шарик с нарисованным на нем выигрышным номером.
 
   Давайте составим список. Оглянитесь вокруг. Камень, песок, почва, плодовые деревья, розы, пауки, улитки, лягушки, рыбы, коровы, лошади, дождь, солнце, вы и я. Все это – один большой эксперимент, который зовется жизнью. Что может быть более неожиданным?
   Все истории – здесь, тщательно упакованные в вековые наносы и окаменелости. Книгу мира можно открыть на любой странице; хронология – всего лишь один из методов и далеко не самый лучший. Часы – это еще не время. Даже радиоактивные часы земли, даже закрученная в тугую спираль ДНК могут только одно – рассказать время, как рассказывают историю.
   Когда вселенная взорвалась, как бомба, она начала тикать – тоже как бомба. Так уж получилось – в обратном порядке. Мы знаем, что придет день, когда умрет наше Солнце – еще через сотню миллионов лет или около того, – и тогда погаснет свет и станет темно, и больше нельзя будет читать.
   «Скажи, который час», – говорим мы. На самом же деле мы просим: «Расскажи мне историю».
   Вот одна из них, от которой мне так и не удалось отделаться.

Бремя мира

   Моим отцом был Посейдон. Моей матерью была Земля.
   Отец любил сильные линии тела матери. Он любил ее просторы и ее границы. С ней он всегда знал, кто он такой. Она обладала формой, была цельной и определенной, и очень, очень материальной.
   Мать любила отца, потому что он не признавал никаких границ. Его желания текли, подобно приливам и отливам. Он очищал, он погружал в себя, он затоплял и превращал. Посейдон был потопом в облике мужчины. Он источал силу. Он был глубок, иногда спокоен, но никогда – неподвижен.
   Отец и мать были полны жизни. Они были самой жизнью. Творение зависело от них. И так было еще до того, как родились огонь и воздух. Они поддерживали. Они существовали. Их неодолимо влекло друг к другу, и ни один не мог превозмочь другого.
   Оба были изменчивы. Отец – явно и очевидно, мать – более медленно и опасно. Она была безмятежна, как скала, но в гневе пылала и извергалась, подобно вулкану. Она была ровна и спокойна, как пустыня, и неотвратима, как тектонический сдвиг. Когда ей случалось швырнуть тарелкой об стену, мир содрогался от грохота. Отца можно было в момент довести до шторма. Мать ворчала и дулась неделями или даже месяцами, ревя и содрогаясь, пока ее гнев не находил себе выход и не сметал целые города и не извергался потоками раскаленной лавы на дерзкое человечество, приводя его в трепет и возвращая к повиновению.
   Человечество… В предвидении они никогда не были сильны. Взять хотя бы Помпеи. Так и сидят по сей день у себя на виллах и в садах – довольные скелеты, аж обуглившиеся от удивления.
 
   Когда отец ухаживал за матерью, она все принимала за чистую монету. Он был нежен, был игрив, он ждал ее на лазоревых отмелях, он подбирался поближе, а потом отступал, и оставлял на ее берегу маленькие подарки – кусочек коралла или перламутра, раковину, закрученную спиралью, словно сновидение.
   Иногда его подолгу не было, и тогда она тосковала, и покинутые рыбы бились и задыхались в песке. А потом он возвращался, и они плескались в прибое, как русалки, потому что в моем отце всегда было что-то женственное, невзирая на всю его мощь. Земля и вода всегда были похожи, как и их противоположности – огонь и ветер.
   Она любила его за то, что он показал ей ее саму. Он был для нее живым зеркалом. Он брал ее в путешествия вокруг света – вокруг этого мира, которым была она сама, – и поднимал его повыше, чтобы она могла рассмотреть свою красоту во всех подробностях: леса и скалы, дикие пустоши и прихотливый абрис побережий. Она была для него и ужасом, и манной небесной, и он любил ее в обеих ипостасях. Вместе они бывали там, где вовек не ступала нога человека. Там, куда лишь они двое могли отправиться; в места, которыми могли стать лишь они. Куда бы он ни пошел – она была там, нежно удерживая, сурово напоминая: земля и воды, покрывшие ее. И он знал, что не мог покрыть ее всю, тогда как она вмещала его целиком. Могуч океан, но и она сильна.
   И вот родился я. Я был рожден титаном, получеловеком-полубогом, одним из расы исполинов[6]. Я родился на острове, где мой отец мог возлежать на матери целый день и еще ночь, прежде чем отступить. Из-за столь долгого соития, когда он проникал в ее тело сквозь каждую трещинку в скальной породе, мне суждено было фатальным образом соединить в себе свойства обоих родителей. Я неистов, как отец, и задумчив, как мать. Я действую внезапно и никогда не забываю. Иногда я могу простить, и тогда сострадание смывает воспоминания. Я знаю, что такое любовь. Мне ведомо, чем ее можно подменить. С другой стороны, моя врожденная доброта нередко делает меня жертвой обмана. Как и моего брата Прометея, меня наказали за то, что я переступил границы. Он украл огонь. Я боролся за свободу.
   Ограничения, вечно эти ограничения.
   Я снова и снова рассказываю эту историю, и хотя выходы обнаруживаются один за другим, стена остается незыблемой. Мою жизнь можно измерить шагами – столько-то в одну сторону, столько-то в другую; я могу изменить ее форму, но выйти за ее пределы не способен. Я пробиваюсь насквозь, вот-вот, кажется, забрезжит свет в конце тоннеля, но все выходы никуда не ведут. Я снова внутри, вечно зависимый от собственных ограничений.
   Это тело, запечатанный короб, бережно принимающий внутрь все, что ему надлежит сохранить, и мужественно отражающий атаки мелких завоевателей вроде микробов. Это тело, чьи узы ослабевают только с началом распада, когда свобода, которую он несет, уже никому не нужна. Соединившись наконец с миром, я для него мертв.
   Таково тело, и мое тело – это мир в миниатюре. Я – Космос; я – все сущее, и в то же время я никогда больше не был там, снаружи. Я – не больше, чем ничто. Ничто, запертое в ничто.
   У этого ничто есть нежеланное и ненавистное достояние. И оно тяжко.
 
   История очень проста. У меня было хозяйство. У меня был скот. У меня был виноградник. У меня были дочери. Я жил в Атлантиде, где в первозданной гармонии сливались щедрость матери и гордость отца. Титаны не склонялись ни перед кем, даже перед Зевсом, чьи молнии были для них не страшнее детской игрушки. Когда мне хотелось золота или драгоценных камней, я просто спрашивал мать, где она их хранит, и она потакала мне, как матери всегда потакают сыновьям, и раскрывала предо мной свои тайные копи и подземные каверны.
   Когда мне нужны были киты, или гавани, или сети, полные рыбы, или жемчуга для моих дочерей, я шел к отцу, который уважал меня и относился ко мне как к равному. Вместе с ним я погружался в горячие источники, взрывавшие океанское дно. Мы осматривали затонувшие корабли и играли с дельфинами. Земля и море в равной степени были мне домом, и когда Атлантида была наконец уничтожена, я почувствовал даже какую-то странную радость. В конце концов эта драма обернулась тем, с чего все началось, – объятиями моих отца и матери. Я был ничем. И возвратился в ничто. Этого я и хотел.
 
   Границы, снова границы, и отчаянное желание бесконечности пространства.
 
   Я разбил огражденный стенами сад, теменос, священное пространство. Своими собственными руками я ворочал огромные камни и громоздил их друг на друга с осторожностью пастуха, оставляя меж ними небольшие зазоры, чтобы ветер мог свободно гулять по саду. Монолитную стену очень легко обрушить. Мать могла сделать это, повернувшись во сне с боку на бок. Хорошо построенная стена, в которой оставлены невидимые окошки, даст ветрам проходить насквозь, вместо того чтобы, ярясь, колотиться о ее камни. Когда земля под нею дрожит, зазоры дают камням двигаться и вновь вставать на место. И вот – стена стоит. Сила стены не в камнях, а в промежутках между ними. Думаю, в моем отношении это насмешка судьбы: при всей моей силе и после стольких трудов стена держится на пустоте. Напишите это покрупнее: она держится на ПУСТОТЕ.
 
   Об этом саде знают все. Мои дочери, Геспериды, присматривают за ним, и потому он по всему миру известен как Сад Гесперид. Помимо обычных плодов, в нем есть и кое-что редкостное. Моя мать, Земля, подарила богине Гере на свадьбу золотое яблоневое дерево, и то пришлось настолько по нраву царице богов, что она попросила меня позаботиться о нем.
   Я слышал, как некоторые говорили, будто бы яблоки на нем из цельного золота, и именно поэтому их надо столь тщательно охранять. Людям свойственно считать, что, если им что-то очень нравится, все вокруг обязательно будут домогаться этого. Те, кто любит золото, стремятся к нему и готовы защищать его ценою жизни, хотя жизнь гораздо дороже любого металла. Моя мать в золоте не нуждается, да и Гере нет до него никакого дела. Нет, вся красота дерева заключалась в его живой природе. Яблочки у него были маленькие и пахли ананасом; они сверкали в глянцевой темно-зеленой листве, словно драгоценные камни. В целом свете не было дерева, подобного этому. Оно стоит в центре моего сада, и раз в году Гера приходит, чтобы снять урожай.
   Все было мило и хорошо. По крайней мере, я так думал, пока в один прекрасный день Гера не предстала передо мной, пылая гневом, так что я внутренне сжался и рассыпался в бессвязных извинениях.
   Мои дочери тайно лакомились священным плодом. Кто обвинял их в этом – само дерево, с тяжкими, источающими божественный аромат ветвями, или трава у корней, влажная от вечерней росы? Их ножки были босы, а губы жаждали сладости. В конце концов это всего лишь девчонки.
   Я не видел причиненного ущерба, но боги всегда крайне ревнивы во всем, что касается их собственности. Гера приставила змея Ладона охранять древо; там он и посейчас, обвивший ствол бесчисленными кольцами, бессонный, с сотней голов и двойным против того числом языков. Я ненавижу его, хотя это еще один темный сон моей матери, гладкий и холодный кошмар, просочившийся в сияние дня.
   Когда меня отлучили от сада, я полагал, что ничто тяжелее этого уже не свалится мне на плечи.
   Как я ошибался!
 
   Война богов с титанами была из тех войн, которых лучше по возможности избегать. Есть несколько версий развития событий. Одно не вызывает сомнений – то, что казалось причиной, на самом деле было лишь поводом. Мы сражались десять лет.
   Некоторые говорят, что моим отцом был Уран и что мы с братьями (особенно отличился Крон) замыслили напасть на него и оскопить. Действительно, Крон отсек гениталии Урана и забрал власть себе. Достоверно также, что Крон произвел на свет сына, Зевса, который точно так же сверг своего отца и взял небеса под свою руку. У Зевса было два брата, Аид и Посейдон, и раз уж Зевс стал властелином небес, Посейдон основал свое царство в океане, а Аид удовлетворился тем, что скрывалось внизу, под всем этим. Землю оставили людям.
   Именно люди подло напали на мирную Атлантиду, а Зевс помог им расправиться с моими подданными. Я бежал и присоединился к восстанию против неба. Я был военачальником, который потерял больше всех и которому уже нечего бояться. Чего может бояться мужчина, когда у него ничего не осталось?
   В той долгой битве большинство из нас были убиты, а мать по совершенно необъяснимым причинам обещала победу Зевсу. Все, что оставили титанам, были голые негостеприимные скалы Британии, которые хуже смерти. Мне оставили всю мою великую силу. В известном смысле наказанием мне стал я сам.
 
   Потому что я любил землю. Потому что ее моря не таили для меня угрозы. Потому что мне ведомы были престолы планет и пути звезд. Поскольку я был могуч, моим наказанием стало держать на плечах весь Космос. Я принял на себя бремя мира, небес, что над ним, и неизмеримых глубин внизу. Все, что есть на свете, теперь мое, но я ни над чем не властен. Такова моя чудовищная ноша. Таковы пределы самого себя.
   Чего же я хочу?
   Беспредельности пространства.
 
   То был день моего наказания.
   Боги собрались в полном составе. Женщины по левую сторону, мужчины – по правую. Вон Артемида, мускулистая, как атлет, с туго стянутыми в узел волосами, играет со своим луком, чтобы не смотреть на меня. Когда-то мы были друзьями. Мы вместе охотились.
   Вон Гера, надменная, с сардонической усмешкой на божественных устах. Невозможно быть более равнодушной. Все происходящее ее явно не касается.
   Вон Гермес, суетливый и бледный. Он ненавидит неприятности. Подле него расположился Гефест, брюзгливый и увечный, хромой сын Геры, которого терпят за филигранные золотые вещицы. Напротив него – Афродита, его жена, которая не выносит тела своего мужа. Мы все обладали ею, но продолжаем относиться к ней как к девственнице. Она улыбается мне. Она была единственной, кто осмелился…
   Зевс зачитал свой декрет. Атлас, Атлас, Атлас. С самого начала все было скрыто в моем имени. Мне следовало бы знать. Меня зовут Атлас – это значит «тот, кто много страдает».
   Я согнул спину и оперся на правую ногу, преклонив левое колено. Я склонил голову и поднял руки, ладонями вверх, словно сдаваясь. Полагаю, это и было капитуляцией. Кто из живущих достаточно силен, чтобы поспорить со своей судьбой? Кто может избежать того, чем ему надлежит стать?
   Прозвучала команда, и целые армии коней и быков натянули золотые цепи, таща титанический шар Космоса, словно круглый плуг. Пока огромная сфера вспахивала бесконечность, от нее, словно гребни земли, отделялись пласты времени. Одни падали на землю, принося людям дар предвидения и открывая второе зрение. Другие были заброшены на небо, проделав в нем черные дыры, где прошлое невозможно отделить от будущего. Время забрызгало мои икры и мощные мышцы, вздувавшиеся на бедрах. Я чувствовал, как начался мир и как будущее отметило меня своим перстом. Теперь я останусь здесь навек.
   Космос приближался, его зной опалил мне спину. Я ощутил, как он коснулся подошвы моей левой ноги.
   И тогда без единого звука землю и небеса вкатили вверх по моему телу и утвердили на плечах.
   Я едва мог дышать. Я был не в силах поднять голову. Я попытался пошевелиться или заговорить. Но я был нем и недвижим, как гора. Так меня вскоре и назовут – гора Атлас, и не за мою силу, но за мое безмолвие.
   В седьмом шейном позвонке угнездилась чудовищная боль. Мягкие ткани моего тела уже начали твердеть. Ужасные картины моей жизни проносились перед глазами, отторгая ее от меня. Время было моей Медузой. Время обращало меня в камень.
 
   Не знаю, как долго я припадал к земле, окаменевший и неподвижный.
 
   Но вот я снова начал слышать.
   Я обнаружил, что там, где мир был ближе всего к моему уху, я мог слышать все, что в нем происходит. Я слышал разговоры, крики попугаев, рев ослов. Я слышал журчание подземных рек и треск пламени в кострах. Каждый звук обладал смыслом. Прошло немного времени, и вот я уже начал расшифровывать то, о чем говорил мне мир.
   Вот деревня, в ней живет примерно сотня человек, на заре они гонят скот на пастбище, а в сумерках – домой, в стойло. Хромоногая девчушка поднимает на плечо ведра, полные воды. Я понимаю, что она хромает, по неравномерному лязганью ведер. Вот мальчик всаживает стрелы одну за другой – чвак! чвак! – в обитую кожей мишень. Его отец вынимает пробку из кувшина с вином.
   А вот где-то далеко группа охотников осадила слона. А там нимфа превращается в дерево. Ее вздохи замирают и растекаются по ветвям прохладным соком.
   Кто-то с трудом карабкается по каменистому склону. Камни осыпаются из-под сандалий. Ногти все обломаны. Вот, изнемогая, он падает навзничь на какой-то козьей тропке. Он тяжело дышит, а потом погружается в сон.
   Я слышу, как начинается мир. Время для меня обратилось вспять. Я слышу, как спирали папоротников выкручиваются из своих тесных гнезд. Я слышу, как в лужах кипит жизнь. Я понимаю, что несу на своих плечах не один только этот мир, но все миры, какие только существуют во вселенной. Я несу этот мир сквозь время, и сквозь пространство тоже. Я несу груз ошибок этого мира и его славы. Я несу то, чему еще не пришел срок сбыться, и то, что давно сбылось.
   Динозавры резвятся в моих волосах, извержения пятнают кратерами мое лицо, и я понимаю, что становлюсь частью своего бремени. Нет больше ни мира, ни Атласа, есть Атлас Мира. Пройди по моим континентам. Я – путь, что лежит у тебя под ногами.
   А вот какой-то человек рассказывает историю о человеке, что держит мир на своих плечах. Слушатели смеются. Кто в это поверит, кроме детей и пьяниц?
 
   Ни один человек не поверит в то, в чем не чувствует истины. Я бы и сам с удовольствием в себя не верил. Я засыпаю по ночам и просыпаюсь утром в надежде, что я умер. Но этого не происходит. Согнув одно колено и опираясь на другое, я держу этот мир.

Геракл

   Геракл вышел из тени, где он давно уже стоял и слушал.
   Вот и он, Герой Этого Мира, с львиной шкурой на плечах, помахивает палицей из цельного оливкового ствола.
   – Выпить не желаешь, Атлас, ты, старый глобус? У каждого из нас свое бремя. Твое наказание – держать на плечах мир. Мое – работать на идиота.
   – А кто виноват? – вопросил Атлас. – Не Зевс, твой папаша, а твоя мачеха. Гера.
   – Зови это судьбой, а не расплатой, – ответил Геракл. – Твое имя значит «долго страдающий», а мое – «слава Геры». Ну, с некоторой натяжкой, учитывая все обстоятельства, да? Хоть одна женщина в мире привечает ублюдков своего мужа? Я сын своего отца, но моя мать, Алкмена, была смертной. Геру обманом вынудили кормить меня грудью. Естественно, она не пришла от этого в восторг. Женщины не жалуют чужих сосунков.
   – Она послала змею убить тебя.
   – А потом она наслала на тебя безумие.
   – На свете полным-полно мужчин, которых довели до безумия женщины.
   – Только безумец мог явиться сюда.
   – Мне нужна твоя помощь.
   Помощь. Он пришел за помощью сюда, на край мира. Земля и небо давно попрощались друг с другом, но здесь они по сей день лежат голова к голове.
   И к этому двуединству он пришел за помощью, этот человек с двойной природой, в котором бог облачился в смертную плоть.
 
   – Какого рода помощь?
   – Это долгая история…
   – Я сегодня никуда не спешу.
   – Ну, – сказал Геракл, – раз уж у тебя в распоряжении все время мира, я, пожалуй, начну.
 
   Мужчины по природе своей верностью не отличаются. Это не их вина, потому что грешно было бы обвинять природу в непрофессионализме. Сетовать на мужские измены так же нелепо, как жаловаться на то, что вода мокрая. Кто из богов или людей доволен тем, что имеет? А если доволен, то ни до мужчины, ни до бога он не дотягивает.
   
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента