Редьярд Киплинг
Сказки о животных (сборник)

Почему кит ест только мелких рыбок

   В стародавние времена в море жил Кит. Жил и ел рыбу, всякую разную рыбу: треску и камбалу, плотву и макрель, щук и скатов, миног и ловких вьюнов угрей. Ел он также морских звёзд и крабов и всё, всё, всё, что только ему попадалось. На всех-то, на всех рыб, на всех морских животных, которых Кит замечал, он кидался и, открыв огромную пасть, хватал их. Ам – и готово! Наконец Кит съел решительно всех рыб во всех морях. Уцелела только одна маленькая хитрая Рыбка. Она всегда плавала подле правого уха Кита, так что он не мог её схватить. И вот Кит поднялся, стал на свой хвост и сказал:
   – Я голоден.
   А маленькая-то хитрая Рыбка пропищала ему в ответ тонким, хитрым голоском:
   – Пробовали ли вы, великодушный рыбообразный, человека?
   – Нет, – ответил Кит, – не пробовал. А это вкусная штука?
   – Да, – ответила хитрая Рыбка, – только человек ужасно беспокойное создание.
   – Ну принеси мне парочку-другую людей, – сказал Кит и ударил хвостом по воде, да так сильно, что всё море покрылось пеной.
   – Вам и одного за глаза хватит, – сказала хитрая Рыбка. – Проплывите до пятого градуса северной широты и до сорокового восточной долготы, и вы увидите, что посреди моря на плоту сидит Моряк. Его корабль разбился, а потому на нём только синие холщовые штаны на подтяжках (помните о подтяжках на протяжении всего рассказа!) и в кармане – нож. Но я, по совести, должна сказать вам, что он необыкновенно умён и находчив.
   Кит поплыл. Он всё плыл и плыл к пятому градусу северной широты и к сороковому восточной долготы, и очень торопился. Вот он увидел посреди моря плот, а на нём – Моряка в синих холщовых штанах с подтяжками (главное – помните о подтяжках!), к поясу его был пристёгнут нож. Моряк сидел, свесив ноги в воду. (Конечно, его мамочка позволила ему болтать голыми ногами в воде, не то он ни за что не стал бы этого делать, потому что был очень умён и находчив.)
   Кит открыл рот. Он открывал его всё шире и шире, так что чуть не дотронулся носом до хвоста, и проглотил Моряка, плот, на котором он сидел, синие штаны, подтяжки (о которых ни в коем случае нельзя забывать!) и нож. Моряк и все его вещи попали в тёплый тёмный желудок Кита. После этого Кит с удовольствием облизнулся и три раза повернулся на хвосте.
   Но как только Моряк, человек донельзя находчивый и умный, очутился в тёплом и тёмном желудке Кита, он затопал ногами, запрыгал, заколотил и замолотил руками по стенкам, стал кувыркаться и танцевать, кусаться, ползать, извиваться, выть, подскакивать и падать, кричать и вздыхать, лягаться, брыкаться и вертеться, а ведь если ты находишься в желудке, делать этого вовсе не стоит. Понятно, Кит почувствовал себя нехорошо. (Надеюсь, никто не забыл о подтяжках?)
   И он сказал хитрой Рыбке:
   – Этот человек ужасно беспокоен. Кроме того, у меня из-за него началась икота. Что мне делать?
   – Скажи ему, чтобы он выскочил обратно, – посоветовала Киту хитрая Рыбка.
   Тогда Кит крикнул что есть силы, чтобы потерпевший кораблекрушение Моряк его услышал:
   – Вылезай наружу и возись там! У меня от тебя икота!
   – Ну уж нет, – ответил Моряк. – Поступим иначе. Отнеси меня к берегам моей родины, к белым утёсам Альбиона, там и поговорим. – И он заплясал ещё сильнее прежнего.
   – Лучше сделай так, как он говорит, – сказала хитрая Рыбка. – Я же предупреждала тебя, что он очень находчив и умён.
   Нечего делать: пришлось Киту плыть к Альбиону. Он всё плыл да плыл, усиленно работая плавниками и хвостом, хотя ему и мешала икота. Наконец он увидел белые утёсы Альбиона, с размаха чуть было не выскочил на отмель и стал открывать рот всё шире, шире и шире, а потом сказал:
   – Конечная станция. Ближайшие пункты: Винчестер, Эшлот, Нешуа, Кин.
   Как только Кит сказал слово «Кин», Моряк выскочил из его пасти. Надо сказать, что, пока Кит плыл, Моряк, человек действительно необыкновенно умный и находчивый, вытащил свой нож, расколол им плот на тоненькие планки, сложил их крест-накрест, крепко-накрепко связал их между собой своими подтяжками (теперь понятно, почему не следовало забывать о подтяжках?) и таким образом сделал из них решётку. Он взял с собой эту решётку и вставил её в горло Кита. А потом он кое-что Киту сказал. Вы, конечно, не слышали этих слов, но их повторю специально для вас. А сказал он вот что: «Эта решётка помешает тебе объ едаться!»
   Потом он ступил на отмель и пошёл себе домой, к своей маме, которая позволяла ему ходить босиком по воде. Он уносил с собой свой нож, и были на нём его синие холщовые штаны, только уже без подтяжек (они, как вы помните, остались в пасти Кита). Через некоторое время он женился и жил долго и счастливо. Кит тоже обзавёлся семьёй и на жизнь не жаловался. Однако с тех самых пор решётка, застрявшая в горле Кита, позволяла ему есть только очень-очень маленьких рыбок. Вот почему в наше время киты не едят ни взрослых людей, ни маленьких мальчиков, ни маленьких девочек.
   Хитрая же Рыбка уплыла и спряталась в иле, под самым порогом экватора. Она боялась, что Кит на нее рассердится.
   Вот и конец сказочки о Ките и хитрой Рыбке.
 
Когда день за днём за круглым стеклом —
Зеленое «хлюп» да «хлюп»,
Когда ходит в каюте пол ходуном,
И чашки подскакивают над столом,
И юнга падает в суп, —
 
 
Когда у мамы болит голова,
И нянюшка ковыляет едва,
И вещи срываются с мест,
Тогда ты понимаешь слова:
«Пятьдесят пять норд, сорок вест!»
 

Как на спине верблюда появился горб

   Ах, как же интересна эта сказка! В ней рассказывается о том, как на спине у верблюда появился большой горб.
   В самом начале времён, когда земля была совсем-совсем новенькая и животные только-только начали работать на Человека, жил да был Верблюд. Он поселился в самом центре огромной Воющей пустыни, потому что не хотел работать. Кроме того, он и сам любил пореветь всласть. Ел он там стебли сухих трав, терновник, ветви тамариска, молочай, разные колючки и ничего больше не делал. Когда кто-нибудь с ним заговаривал, он отвечал: «Грб». Только «Грб» – и больше ни чего.
   И вот как-то в понедельник утром к нему пришла Лошадь. На её спине лежало седло, а во рту были удила. Она ему и ска зала:
   – Послушай-ка, Верблюд, пойдём со мной к Человеку. Начни бегать для него так же, как мы, лошади.
   – Грб, – только и ответил Верблюд.
   Лошадь ушла и рассказала обо всём Человеку. Потом к Верблюду пришла Собака. Она принесла в зубах палку и сказала:
   – Послушай, Верблюд, пойдем-ка со мной к Человеку! Отыскивай для него разные вещи, как это делаем мы, собаки.
   – Грб, – фыркнул Верблюд.
   Собака убежала и рассказала обо всём Человеку. Затем к Верблюду пришёл Бык. На его шее висело ярмо. Бык сказал:
   – Послушай-ка, Верблюд, пойди к Человеку и начни пахать, как это делаем мы, быки.
   – Грб, – был ему ответ.
   Бык ушёл и рассказал обо всём Человеку. В тот же день вечером Человек позвал к себе Лошадь, Собаку и Быка и, когда они пришли, сказал им:
   – Бедные вы, все трое, мне очень жаль вас, но Верблюд, который говорит «Грб», не может работать. Если бы он мог что-нибудь делать, он был бы здесь, поэтому я оставлю его в покое. Вы же должны работать в два раза больше, чтобы заменить его.
   Животные, услышав такие слова, очень рассердились. Они отправились на самый край пустыни и стали держать там совет. Скоро к ним подошёл ленивый Верблюд. Он посмеялся над ними, пожёвывая стебель молочая, потом сказал «Грб» и ушёл.
   В это самое время появился Джинн, который заведует всеми делами во всех пустынях. Он как раз проезжал мимо на облаке пыли. (Все джинны всегда путешествуют самым необычным образом, потому что они – волшебники.) Завидя Лошадь, Собаку и Быка, он остановился, чтобы поговорить с ними.
   – Джинн, хозяин всех пустынь, – обратилась к нему Лошадь, – скажи, неужели справедливо, чтобы одно существо ничего не делало, когда весь мир такой новый и такой молодой и у всех ещё так много работы?
   – Конечно нет, – ответил Джинн.
   – Так знай же, – проговорила Лошадь, – что в самом центре Воющей пустыни, принадлежащей тебе, как и все остальные, живёт одно существо с длинной шеей и длинными-предлинными ногами. Оно с самого утра понедельника ровным счётом ничего не сделало. Представь, оно не хочет бегать, как мы, лошади.
   – Фюить, – присвистнул Джинн, – клянусь всем золотом Аравии, это животное – мой Верблюд. Ну а что он сказал тебе?
   – Он сказал «Грб», – ответила Собака, – и он не хочет искать вещи!
   – А Верблюд сказал ещё что-нибудь?
   – Нет, только «Грб» – и всё. Главное, что он не хочет пахать, – встрял в разговор Бык.
   – Очень хорошо, – проговорил Джинн. – Он твердит всё время «Грб»? Хорошо же, я задам ему такой славный «Грб», что он его навеки запомнит. Ну-ка, подождите меня немного.
   Джинн завернулся поплотнее в песчаные одежды, помчался по пустыне и скоро увидел Верблюда. Верблюд ровным счётом ничего не делал и только разглядывал своё отражение в луже.
   – Ты ленив до невозможности, – сказал ему Джинн. – Подумай, из-за этого у Лошади, Собаки и Быка с понедельника стало вдвое больше работы.
   Сказав это, Джинн упёрся подбородком в кулак и стал мысленно произносить волшебные слова.
   – Грб, – фыркнул Верблюд.
   – На твоём месте я не стал бы вечно повторять «Грб», – заметил Джинн. – Мне кажется, ты и так слишком часто используешь это слово. Думаешь, ты самый умный? Дудки, полно тебе лентяйничать – принимайся-ка за работу.
   Верблюд на это лишь повторил своё «Грб», но едва он закрыл рот, как увидел, что его спина, которой он так гордился, стала надуваться. Она раздувалась и раздувалась, и на ней наконец образовался большой горб.
   – Видишь, что случилось с твоей спиной? – спросил его Джинн. – Этот горб появился там, потому что с понедельника, то есть с того самого дня, в который началась общая работа, ты ничего не делал. Теперь тебе придётся потрудиться.
   – Как я могу работать с таким горбом? – спросил Верблюд.
   – Пусть это будет твоим наказанием, – ответил Джинн. – И всё потому, что ты лентяйничал три дня. Теперь ты получил возможность работать по три дня подряд, не отвлекаясь на еду, – тебя будет кормить этот горб. И пожалуйста, никогда не говори, что я ничего для тебя не сделал! Уходи из пустыни, отправляйся к Лошади, Собаке и Быку и веди себя хорошо. Иди же!
   Верблюд поднялся и пошёл к Лошади, Собаке и Быку, унося с собой тяжёлый горб. С тех пор и до нынешнего дня Верблюд его и носит. Верблюд работает, много работает, но не может наверстать тех трёх дней, которые он пролентяйничал в самом начале времён. Да и вежливости он до сих пор не научился.
 
Верблюд, как вы помните, вёл себя худо,
И вот он, бедняга, горбат;
Но горб может вырасти, как у верблюда,
У всех нерадивых ребят.
 
 
У всех, кто не любит труда,
Детишек и взрослых – да, да! —
Может вырасти горб,
Отвратительный горб, —
Гуляй с ним по свету тогда!
 
 
Нам утром с постели вставать неохота,
И мыться под душем нам лень,
Нас точит уныние, мучит зевота,
И скука терзает весь день.
 
 
От этой зевоты-хандры
У взрослых и у детворы
Может вырасти горб,
Отвратительный горб, —
Тогда уже не до игры!
 
 
Чем больше себя ты лелеешь и холишь,
Тем горб твой быстрее растёт;
От этого горя лекарство одно лишь —
Твой собственный пот от работ.
 
 
Трудись, не щадя своих сил,
Чтоб джинн этот пот оценил
И снял с тебя горб —
Отвратительный горб,
Который ты сам нарастил.
 
 
У всех, кто не любит труда,
Детишек и взрослых – да, да! —
Может вырасти горб,
Отвратительный горб, —
Гуляй с ним по свету тогда!
 

Как на коже носорога появились складки

   Очень давно на Необитаемом острове, что в Красном море, жил один Парс-огнепоклонник. Он носил шапку, от которой отражались лучи солнца и которая сияла слишком ярко даже для яркого Востока. Человек этот жил на самом берегу Красного моря, и у него не было ничего, кроме шапки, ножа и печки с плитой: знаешь, из тех, до которых никогда не следует дотрагиваться. Раз он взял муки, воды, сушёных слив, изюму, сахару и испёк из этих вкусностей пышный сладкий пирог сантиметров двадцать шириной и сантиметров тридцать высотой. Получился он на редкость вкусным, просто-таки даже сказочно вкусным. Пёк он его, пёк, и наконец сладкий каравай славно зарумянился, и от него пошёл аппетитный запах. И вот только Парс собрался угоститься чудо-пирогом, как из лесу вышел Носорог. Носорог, на носу которого – рог и глазки которого – свиные. Надо сказать, что в те времена кожа Носорога плотно облегала всё его тело: на ней не было ни одной складочки или морщинки. Он был совсем такой, как носороги в игрушечном Ноевом ковчеге, только, понятно, гораздо, гораздо больше. Как бы там ни было, носороги всегда отличались плохими манерами, как сейчас, так и в стародавние времена.
   Носорог сказал: «Ага!» И Парс тут же бросил свой пирог, и вскарабкался Парс на высокую пальму. Была на нём только его шапка, шапка, сиявшая на солнце не хуже самого солнца, шапка, ярче которой не было ни у кого на Востоке. Носорог опрокинул носом керосиновую печь с плитой, и пирог покатился по песку. Тогда он сперва насадил его на свой рог, а потом съел и, помахивая хвостом, ушёл в густые, безлюдные дебри, что рядом с островами Мазандеран, Сокотра и пустыней мысов Высокого Равноденствия. Парс слез с пальмы, поставил печку на ножки и нараспев произнёс несколько слов. Ты не знаешь, что он пропел, а потому я перескажу тебе: «Тот, кто съел хлеб, который я испёк, получил урок».
   И в этих словах было больше правды, чем ты думаешь.
   Ровно через пять недель на Красном море стало так жарко, что жители сбросили с себя всю одежду. Огнепоклонник тоже снял с головы шапку, а носорог скинул с себя кожу и, перебросив её через плечо, спустился к берегу. Он задумал искупаться. В те дни кожа застёгивалась у него под шеей на три пуговицы и очень походила на непромокаемое пальто. Носорог ничего не сказал Парсу о пироге, ведь ни прежде, ни после он не умел себя вести. Он вошёл в воду, погрузился в неё с головой и стал пускать носом пузыри. А его кожа тем временем лежала на берегу.
   К морю пришёл и Огнепоклонник. Он увидел кожу и улыбнулся такой широкой улыбкой, которая два раза обежала вокруг его лица. Потом он заплясал, три раза обежал вокруг кожи Носорога и наконец потёр руки. После этого он кинулся к своей печке и наполнил шапку крошками сладкого хлеба. Он никогда не ел ничего, кроме хлеба, а крошки никогда не подметал, и потому у него их было превеликое множество. Вернувшись на берег, Огнепоклонник взял кожу Носорога, встряхнул её хорошенечко, поскоблил, потёр, так как она была вся в засохшей грязи, и высыпал на неё сухие, заветрившиеся крошки и несколько подгоревших изюминок. После этого он снова взобрался на вершину пальмы и стал поджидать, когда Носорог выйдет из воды и наденет кожу.
   Едва Носорог надел свою кожу и застегнул её на три пуговицы, как ему стало щекотно. Крошки кололи его, царапали его тело… Знаешь, как бывает, когда ты просыпаешь крошки на простыню в постели? Носорог вздумал почесаться, но от этого ему стало только хуже. Он лёг на песок и стал кататься по нему, но каждый раз, когда он переворачивался, крошки беспокоили его всё больше и больше. Чтобы избавиться от напасти, он подбежал к пальме и начал тереться о её ствол. Он так усиленно и так долго тёрся о пальму, что кожа на его спине сморщилась, образовав большую складку. Другая складка появилась внизу, там, где были пуговицы (они оторвались, пока он катался по песку и тёрся о деревья). Сморщилась кожа и на его ногах. Ох и рассердился же Носорог, вот только крошкам и дела не было до его настроения. Они так и оставались под кожей и продолжали покалывать его тело. Наконец Носорог, рассерженный и весь исцарапанный, ушёл домой. С тех пор и до нынешнего дня у каждого носорога на коже складки, и у каждого носорога очень дурной характер – и всему виной крошки.
   А Огнепоклонник спустился с пальмы. На его голове по-прежнему сияла шапка, ярче которой не было на всём ярком Востоке. Он прихватил свою печку с плитой и пошёл по направлению к Оротово, Амигдала, к травянистым плоскогорьям Авантариво и к болотам Сонапута.

Слон-дитя

   Много-много лет тому назад у Слона не было хобота – только чёрненький толстый нос, величиной с сапог. И хотя нос этот прекрасно поворачивался из стороны в сторону, но вот взять им что-то было нельзя. В это же время жил на свете очень-очень молодой Слон, проще сказать – Слонёнок. Он был страшно любопытен, а потому вечно всем задавал всевозможные вопросы. Жил он в Африке, и никто в этой поистине обширной местности не мог удовлетворить его любопытства. Он спрашивал Страуса, который приходился ему дядей, почему самые лучшие перья растут у него на хвосте, и каждый раз вместо ответа получал хорошую взбучку. У своей высокой тёти Жирафы Слонёнок спрашивал, почему вся её шкура в пятнах и откуда они вообще появились, – в ответ она лягала его, больно-пребольно ударяя своим твёрдым-пре твёрдым копытом. И всё-таки Слонёнок продолжал всё время любопытствовать… Толстую тётку Гиппопотамиху он спросил, почему у неё такие красные глаза, за что она ударила его своей толстой-претолстой ногой. Тогда он спросил своего мохнатого дядю Бабуина, почему у дынь дынный вкус, – и мохнатый дядя Бабуин шлёпнул его своей волосатой-преволосатой лапой. Но Слонёнка всё равно переполняло ненасытное любопытство. Он расспрашивал обо всём, что видел, слышал, чуял, осязал или обонял, и все дяди и тёти Слонёнка только и делали, что толкали да били его. Впрочем, все их тумаки были напрасны – Слонёнок не унимался.
   Как-то, в одно прекрасное утро, незадолго до равноденствия, любопытный Слонёнок задал новый вопрос, которого раньше никогда не задавал. Он спросил: «Что подают Крокодилу на обед?» И все воскликнули: «Тссс!» – а потом принялись колотить его что есть силы.
   Наконец, когда наказание окончилось, Слонёнок увидел птицу Колоколо: она сидела в самом центре колючего тернового куста, на котором словно было написано «Не подходи!». Но Слонёнка не испугал и терновый куст – так ему хотелось получить ответ на свой вопрос. Поэтому он обратился к птице Колоколо с такими словами:
   – Мой отец бил меня, моя мать била меня, мои тётки и дядьки меня колотили, и всё за то, что я так ненасытно любопытен. Но мне всё-таки хочется знать – что Крокодил ест за обедом?
   Колоколо-птица печально вскрикнула и сказала:
   – Пойди к берегам большой серовато-зелёной зловонной реки Лимпопо, окаймлённой деревьями, на ветвях которых гнездится лихорадка, воды которой мутные и сонные, и тогда ты всё узнаешь.
   На следующее же утро, когда от равноденствия не осталось и следа, любопытный Слонёнок, взяв сотню фунтов бананов (маленьких, коротких и очень-очень жёлтых), тысячу фунтов стеблей сахарного тростника (лиловых и длинных-предлин ных), семнадцать дынь (зелёных и очень хрупких), сказал всем своим дорогим родственничкам:
   – Прощайте, я иду к серо-зелёной зловонной и сонной реке Лимпопо, окаймлённой деревьями, от которых веет лихорадкой. И там я увижу, чем обедает Крокодил.
   После этого все родственники хорошенько поколотили его – просто так, на счастье, – хотя он очень вежливо просил их этого не делать.
   Наконец Слонёнок отправился в путь. По дороге он ел дыни и бросал корки на землю, ведь поднять-то их он не мог.
   Шёл он от города Грегема до Кимберлея, от Кимберлея до области Кама, от области же Кама направился на север, а потом и на запад и всё время ел дыни. Наконец Слонёнок пришёл к берегу большой серо-зелёной зловонной реки Лимпопо, затенённой деревьями, от которых веет лихорадкой. Здесь всё было точно так, как сказала птица Колоколо.
   Теперь ты должен узнать и понять, что до этой самой недели, до этого самого дня, часа, даже до последней минутки любопытный Слонёнок никогда не видывал Крокодила и даже не знал, каков он из себя. Оттого-то ему и было так любопытно взглянуть на это создание.
   И вот на берегу реки он увидел двухцветного Скалистого Питона. Эта огромная змея лежала, обвив камень.
   – Извините за беспокойство, – очень вежливо сказал Слонёнок, – но, пожалуйста, ответьте мне, не видели ли вы где-нибудь в окрестностях что-нибудь вроде Крокодила?
   – Видел ли я Крокодила? – ответил двухцветный Скалистый Питон голосом презрительным и злобным. – Какую ещё глупость ты у меня спросишь?
   – Извините, – продолжал Слонёнок, – но не будете ли вы так любезны и не скажите ли мне, что кушает Крокодил за обедом?
   Двухцветный Скалистый Питон быстро развернулся и ударил слоника чешуйчатым, похожим на кнут хвостом.
   – Что за странность такая, – сказал Слонёнок, – мой отец и моя мать, мой дядя и моя тётя, уже не говоря о моей другой тёте, Гиппопотамихе, и моём другом дяде, Бабуине, били меня и лягали меня за моё ненасытное любопытство, а теперь, кажется, опять начинается то же самое.
   Он очень вежливо простился с двухцветным Скалистым Питоном, помог ему плотнее обвиться вокруг камня и ушёл. Надо сказать, что Слонёнку порядочно досталось, но он уже привык к тумакам и не обращал на них внимания. Он отправился дальше, поедая по дороге дыни и бросая корки на землю, так как поднять их ему было нечем. И вот Слонёнок наступил на что-то такое странное – как ему показалось, на бревно, – лежавшее на самом берегу большой серо-зелёной зловонной реки Лимпопо, окружённой деревьями, от которых веет лихорадкой.
   А это и был Крокодил, и Крокодил этот ни много ни мало как подмигнул ему.
   – Извините меня, – очень вежливо обратился к нему Слонёнок, – но не видали ли вы где-нибудь поблизости Крокодила?
   Крокодил подмигнул другим глазом, приподняв из ила хвост. Слонёнок учтиво отступил назад – ему не хотелось, чтобы его били.
   – Подойди-ка сюда, малыш, – сказал Крокодил. – Почему ты спрашиваешь об этом?
   – Прошу извинить меня, – очень вежливо ответил Слонёнок, – но мой отец бил меня, моя мать меня била – словом, меня били все, не говоря уже о моём рослом дядюшке Страусе и моей высокой тётушке Жирафе, которые лягаются больно-пребольно. Не стану я также упоминать о моей толстой тётке, Гиппопотамихе, и моём мохнатом дяде, Бабуине. Хотя к ним следовало бы и добавить двухцветного Скалистого Питона, который своим чешуйчатым хвостом бьёт больнее остальных… Как бы там ни было, прошу вас не стегать меня своим хвостом.
   – Поди сюда, малыш, – протянул Крокодил. – Дело в том, что я и есть Крокодил. – И чтобы доказать, что он говорит правду, Крокодил заплакал крокодиловыми слезами.
   Слонёнок перестал дышать от удивления, потом, задыхаясь от радости, опустился на колени и сказал:
   – Ах, это прекрасно! Именно вас я искал все эти долгие-долгие дни! Не согласитесь ли вы сказать, что вы кушаете за обедом?
   – Подойди поближе, малыш, – сказал Крокодил. – И я шепну тебе это на ушко.
   Слонёнок наклонился прямо к зубастой пасти Крокодила, и Крокодил схватил Слонёнка за его короткий нос, который до той самой недели, до того дня, часа и до той минуты был не больше сапога.
   – Кажется, – сказал Крокодил (он сказал это сквозь зубы), – кажется, сегодня я начну обед со Слонёнка.
   Происходящее Слонёнку очень и очень не понравилось и он сказал в нос:
   – Пусти! Мне больно!
   В эту самую минуту показался двухцветный Скалистый Питон. Он сказал:
   – Мой юный друг, если ты сейчас же не пойдёшь назад и не приложишь к этому максимум сил, я полагаю, твой новый знакомый, покрытый красивой блестящей кожей (он имел в виду Крокодила), утащит тебя в глубину этого прозрачного потока раньше, чем ты успеешь проговорить: «Джек Робинзон».
   Не удивляйся, именно так всегда говорят двухцветные Скалистые Питоны.
   Слонёнок послушался Скалистого Питона. Он присел на задние ножки и стал выдёргивать свой нос из пасти Крокодила. Он всё дёргал да дёргал, и нос его начал постепенно вытягиваться. Крокодил же держал Слонёнка крепко и бил от усердия по воде своим большим хвостом с такой силой, что она пенилась.
   Нос Слонёнка продолжал вытягиваться. Слонёнок расставил все свои четыре ножки, упёрся ими в землю посильнее и не переставал тянуть. И его нос становился все длиннее и длиннее. Крокодил же водил по воде своим хвостом, как веслом, и все тянул да тянул Слонёнка за нос в воду. И каждый раз, как только он дёргал Слонёнка за носик, тот становился длиннее. Слонёнку всё это ужасно не нравилось, потому что носу его было страсть как больно!
   Вдруг Слонёнок почувствовал, что его ноги скользят. Ещё немного, и он бы очутился в зловонной реке Лимпопо! Тогда он закричал в нос, вытянувшийся теперь почти на пять футов:
   – С меня довольно!
   Двухцветный Скалистый Питон подполз к нему поближе, обвил его задние ноги своим толстым, похожим на крепкий корабельный канат хвостом и сказал:
   – Неблагоразумный и неопытный путешественник, с этой минуты мы всецело посвятим себя одному важному делу – постараемся тянуть твой нос изо всех сил, так как сдаётся мне, что этот самодвижущийся военный корабль с бронёй на верхней палубе (этими словами он обозначал Крокодила) будет мешать твоим дальнейшим движениям.
   Ты же помнишь, что все двухцветные Скалистые Питоны выражаются очень странно и путано?
   Двухцветный Скалистый Питон тянул Слонёнка, а Слонёнок тянул свой нос. Крокодил тоже тянул его, но только на себя… Однако Слонёнок и двухцветный Скалистый Питон тянули сильнее, чем Крокодил, и тот наконец выпустил нос малыша, при этом отлетев в воду с таким шумом, что его можно было услышать по всей реке Лимпопо, и вверх, и вниз по течению.
   
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента