Харка вынырнул почти посредине реки. Над головой было звездное небо. Выплевывая воду и жадно глотая воздух, он проплыл немного вниз по течению, потом выбрался из реки и почти без памяти свалился на мокрый песок.
   Чуть отдышавшись, он прислушался.
   В блокгаузе как будто снова было тихо. Вдалеке лаяли собаки. Индейцы неподалеку от реки сидели у костров и тихо разговаривали. Разбитая дверь блокгауза висела на одной петле.
   Что же с отцом, с Желтой Бородой, Длинным Копьем?
   Харка решил направиться в лагерь индейцев, ведь не станут же краснокожие убивать мальчика. Может быть, кто-нибудь из них владеет языком дакотов и хоть что-то ему удастся у них узнать.
   Он снова вошел в воду и, отплыв подальше от блокгауза, выбрался на берег. Стараясь оставаться незамеченным, он под прикрытием холма подобрался к лагерю.
   В лагере индейцев никто не спал. Да, здесь нашлись два человека с волосами, заплетенными в косицы, которые смогли говорить с мальчиком.
   — Мы знаем тебя, — сказал один из них после продолжительного молчания. — Твой отец разбил дверь и издал клич воинов. Белые связали его в доме. Они говорят, что он хотел убить Длинное Копье и человека, чье имя
   — Ловкая Рука. Они говорят, что он хотел их ограбить.
   — Что же Желтая Борода и Длинное Копье?
   — Они пытались защитить Матотаупу, но не смогли. Им самим еле удалось спастись от грабителей.
   — Что же мне делать?
   — Оставайся у нас. Мы спрячем тебя. Все равно отцу ты сейчас не поможешь. Жди.
   И Харке пришлось остаться в лагере. Когда начало светать, ему нашли не очень новую одежду и цветной платок, чтобы он им повязал голову. В этом наряде он стал совсем не похож на прежнего Харку. Дали ему и немного еды.
   Харка принялся наблюдать за домом. Появлялся Бен. Свободно выходили из дома Длинное Копье и Желтая Борода. Их спасли, а Матотаупа… Матотаупа лежал связанный. То, что отец жив, Харка знал от своих новых друзей.
   Бесчисленное множество планов спасения отца придумывал Харка и тут же отбрасывал их как непригодные. Ему надо было бы поговорить с Длинным Копьем, но все никак не удавалось.
   Прошло три дня. За это время Бен ни разу не появлялся в лагере индейцев. Он предложил индейцам слишком малую плату за их товары, они не согласились, и вот он решил взять их измором, надеясь, что они вынуждены будут уступить, когда у них кончатся припасы. Индейцы же не поддавались, они сидели на голодном пайке, старались поменьше двигаться, чтобы легче переносить голод. А дети оставались детьми, и они даже пытались играть. Харка смотрел, как двое мальчиков гоняли палками мяч, и невольно вспоминал, как часто он занимался тем же самым с Молодыми Собаками, с Курчавым, со своим братом Харбстеной. На момент ему показалось, что он снова вернулся к прежней жизни. Но нет, теперь он уже не тот, он не смог бы так беззаботно гоняться со своими сверстниками за мячом, не мог бы… И все же… все же его так и подмывало включиться в игру. Но нельзя. Бен может его заметить.
   В томительном ожидании перемен прошло три дня. И тут появился Рэд Джим. Он принесся галопом, подъехал к самому блокгаузу, у входа в который стоял Бен, поднял коня на дыбы и снял шляпу.
   — Доброе утро, беззубый двуногий! — Он произнес это так громко, что его было слышно даже в лагере. — Как идет торговля?
   Не ожидая ответа, Джим соскочил с коня, провел его в загон и остановился словно бы в изумлении.
   — О-о-го! Сколько тут собралось народу! А этих коней я знаю.
   К нему подошел Бен.
   — Так, так. Ты знаешь этих коней… Еще бы, ты мне все лето твердил, что ты друг, Матотаупы и его паршивого щенка.
   — Что ты за чушь несешь! Где они?
   — Мальчишка утонул.
   — Да что, тебя по башке кто-нибудь стукнул? В ней, видно, такая дыра, как в твоей двери. Тебе не только выбили зубы, тебе и глаза, что ли, выкололи! Да вон этот мальчишка сидит среди краснокожих.
   — Там?! — Бен поперхнулся.
   — Ха-ха! — рассмеялся Джим. — Ну, что я тебе говорю, смотри сам. Хэлло! Харка! Преследователь бизонов!
   Мальчик поднялся. Он откликнулся на это имя и спокойно пошел к Джиму.
   — Парень, парень! Как ты выглядишь! Что поделывает твой отец — Матотаупа?
   Харка решил выложить все, будь что будет.
   — Мой отец Матотаупа схвачен Беном и другими белыми людьми. Они обвиняют его в нападении на Далеко Летающую Птицу и Длинное Копье. Но на самом деле он защитил Далеко Летающую Птицу от разбойников и воров.
   Бен открыл было рот, чтобы возразить, но Джим так хлопнул его своей тяжелой рукой по плечу, что тот повалился на колени.
   — Бен! Беззубый прохвост! Я тебе сразу сказал, что ты плохо соображаешь. Как бизон чует пожар в прерии, так и я с самого начала почувствовал, что у тебя не все в порядке. Веди меня к моему другу Матотаупе.
   Бен молча поднялся с земли и повел Джима в блокгауз. Харка пошел с ними, и никто не остановил его.
   В доме царил полумрак, но через открытую дверь проникало немного света и кое-что можно было рассмотреть. Несколько человек, бывших в помещении, постарались убраться. Бен направился в левый угол. Там лежал крепко связанный лассо Матотаупа.
   Глаза Матотаупы были открыты, и он так взглянул на сына, что сердце мальчика дрогнуло. Видно, он уже считал его погибшим. Никого не спрашивая, Харка встал на колени и принялся развязывать отца. Так как узлы были крепко затянуты, он вытащил нож и разрезал путы. Это был найденный в горном отвале каменный нож, которому отец приделал рукоятку. Резал он отлично.
   Матотаупа распрямил затекшие члены, потом неожиданно вскочил на ноги и оперся о стену. Видно, иначе ему трудно было бы удержаться.
   — Матотаупа! — как обычно во весь голос заорал Джим. — Ну и бандиты, они посмели связать тебя, моего друга? Невероятное свинство! Бен, у тебя не только рожа бандита, но и сердце! Исчезни! И сейчас же принеси нам поесть! Не вздумай только подсыпать яду, ты, торгаш.
   Бен виновато удалился.
   Харка с трудом переносил громкую речь Рыжего Джима, к тому же здесь, в закрытом помещении, она звучала еще более резко. Бен тоже подчинялся Джиму, только мальчику показалось, что Джим командовал тут как вождь разбойников своими разбойниками.
   Матотаупа с трудом опустился за стоящий в углу стол, где в первый вечер они сидели вместе с художником и Длинным Копьем. Харка подсел к нему. Джим вышел наружу поискать художника, и отец с сыном ненадолго остались вдвоем.
   — Они хотели выпытать у меня тайну золотых россыпей, — тихо сказал Матотаупа; слова давались ему с трудом, но он продолжал: — Они сказали, что будут мучить тебя до тех пор, пока я не скажу, — и он взглянул на Харку.
   — Они лгали, отец. Они хотели меня убить, но я убежал и спрятался у индейцев. И вот сегодня меня нашел Рыжий Джим.
   Матотаупа глубоко вздохнул.
   — Как хорошо, что я молчал.
   — Хорошо, отец.
   — Твое золотое зерно я проглотил, и они не нашли его. Они ничего не знают.
   — Хорошо, отец.
   Вошли художник и Длинное Копье. Взволнованные, они по знаку Матотаупы сели к столу. Они принесли какую-то еду и воду. Матотаупа с жадностью попил, а Харка с удовольствием поел. И ни у кого не находилось слов начать разговор.
   А Джим в это время отыскал Беззубого Бена, и они прошли в такое место, где бы их никто не мог подслушать.
   — Бен, — сказал Джим, — беззубый хищник, я уже тебе однажды говорил, чтобы ты не совал носа в мои дела. Я тебе говорю это во второй и в последний раз. Не испытывай моего терпения. У тебя нет хватки, ты не родился таким, чтобы спорить со мной. Ты бесконечно глуп, понял ты это? Блэк Хилс — мои владения, и Матотаупа — мой друг. Нет, не потому, что он знает про золото. Ничего он не знает, ничего. Но так я хочу, и все! Убери свои лапы и грязные лапы твоей компании от этого краснокожего и его сына. И если они еще когда-нибудь покажутся здесь, они должны получить от тебя все, что им потребуется, или… или я отрежу тебе уши и сниму с тебя скальп. Ты понял это? Запомни же навсегда!
   — Да, да… конечно. Но я же вообще ничего…
   — Закрой пасть! Не болтай! Это произошло в твоем доме, и нечего мне врать… Вторая твоя глупость, что ты хотел ограбить художника.
   — Но ты же сам пару недель назад мне об этом говорил, — чуть не плача, пробормотал Бен.
   — Заткни глотку! — и Джим размахнулся, словно намереваясь ударить Беззубого в лицо, потом отвел руку. — Разве я учил тебя глупости — напасть на художника в своем же доме! Ну кто-нибудь слышал подобное?! И как ты мог до такого додуматься? Художник Моррис — Желтая Борода — широко известный человек, и, если бы он погиб, поднялся бы крик по всей стране. Вот так-то! Я думаю, что ты бы как-нибудь иначе мог почистить его карманы…
   — Ну, я так не умею…
   Джим принялся хохотать так, что затрясся его живот.
   — Ты настолько круглый дурак, что мне это даже нравится. Но имей в виду: чтобы ты больше этого себе не позволял, ни себе, ни своей компании! Больше того, вам надо быть похитрее, ведь вы же создадите себе дурную славу. Это ваше счастье, что вмешался индеец и спас вас от гибели. Деньги вы художнику вернули?
   — Мы и не успели их взять, индеец своим топором…
   Джим опять расхохотался:
   — Да, да, индеец своим топором… Ты этого не ждал, но он явился вовремя. Итак, никаких подобных штучек. Сейчас же обслужи нас, и чтобы был настоящий медвежий окорок для торжественного обеда.
   — Ну и бренди?
   — Дакоты не пьют. Принесешь чистую воду.
   Бен покачал головой и вышел.
   Рэд Джим бросил презрительный взгляд на уходящего черноволосого. «Идиот», — пробормотал он, раскурил трубку и направился в лагерь индейцев, чтобы разузнать, как Бен ведет торговлю. В блокгауз он решил вернуться к тому времени, как поспеет медвежий окорок, но с двери не спускал глаз.
   Он видел, как Харка вышел из дома и повел коней на водопой. Видел, как следом вышел Матотаупа. Он наблюдал, как они стреноживали коней, как разговаривали друг с другом. Но слов их он не слыхал, он только мог догадываться о разговоре по выражению лиц.
   Был вечер. Солнце склонилось над занесенными песком мертвыми прериями. Найобрера несла свои воды, помутневшие от поднятой бурей пыли, по средней протоке. Рыжий конь подошел к Матотаупе и положил голову на плечи хозяина, на плечи, на которых еще отчетливо различались следы когтей гризли. Матотаупа погладил мустанга по морде, слегка потрепал по шее.
   — Что ты задумался, Харка — Твердый как камень? — спросил он.
   — Мы хотели посмотреть, как живут белые люди, и вот мы увидели, — ответил Харка.
   — Некоторых белых людей мы увидели. Некоторых, которые находятся здесь, на наших землях, и ищут то, чего им не надо искать, потому что эта земля принадлежит краснокожим. Возможно, Желтая Борода прав, когда говорил, что белые люди в своих городах живут иначе и там меньше всяких убийц и грабителей. Возможно. Но я не знаю, сможем ли мы жить в домах белых людей, ведь мы привыкли к дыханию свободных прерий. Куда мы пойдем?
   — Подальше отсюда, — с горечью ответил Харка.
   — А такая жизнь, какую ведут Длинное Копье и Желтая Борода, тебе не нравится?
   Харка задумался.
   — Желтая Борода умеет рисовать. Длинное Копье защищает его, хорошо или плохо, но так, как он может. Они знают, кому они принадлежат. А что будем делать мы с тобой?
   Матотаупа притих.
   — Может быть, нам стать спутниками Рыжего Джима? Он нас освободил, и он большой охотник?..
   — А зачем нам большая охота, отец? То, что нам нужно, мы сумеем добыть без Рыжего Джима и даже без мацавакена, который он мне подарил и который белые люди, его друзья, у меня отобрали.
   Последние слова Харка произнес совсем тихо: он вспомнил, как летом мечтал с этим мацавакеном обойти чуть не весь свет.
   — Так что же мы будем делать, Харка?
   — Ты помнишь, отец, однажды Длинное Копье рассказывал о сик-сиках, о черноногих, — сказал мальчик после некоторого раздумья.
   — Ну, говори.
   — Он сказал, что сик-сики живут далеко на севере, в прериях. Они — смелые, они — свободны, они — такие же охотники, как и мы. Они, как и мы, живут в типи, как и мы, они следуют обычаям краснокожих. Они враги дакотов, но еще большие враги они для белых захватчиков наших земель. Я хочу ехать к сик-сикам. Там, когда подойдет время, я выдержу испытание воинов и стану воином.
   Матотаупа задумался.
   — Ты это неплохо придумал, Харка. Правда, путь к сик-сикам далек, очень далек. И очень нелегко быть принятым к сик-сикам, потому что они так же тверды и такие же мужественные воины, как и дакоты. Но я готов пойти с тобой туда, как только наступит весна. Я сказал, хау. Когда снег, который покроет землю, растает под солнечными лучами, когда трава снова станет зеленой, когда бизоны опять направятся на север и жаворонки, словно стрелы, снова устремятся в вышину и будут петь, мы с тобой направимся к черноногим. Ты станешь сильным юношей и будешь среди них большим воином. Тебя будут бояться дакоты, которые изгнали нас, тебя будут бояться Длинные Ножи, которые грабят землю краснокожих. Это будет весной. И мое сердце снова успокоится и станет сильным. А зиму мы с тобой переждем.
   — Где же мы будем жить, что будем есть, во что одеваться?
   — У нас нет курток на бизоньем меху, у нас нет одеял, нет палатки. Снег надолго покроет траву, и понесутся над землей зимние бури. Мы неплохо придумали, что делать летом, но к наступающей зиме мы не готовы. И это так.
   — Что же нам делать, отец?
   — Ты еще ребенком слышал о том, что борьба краснокожих, и белых людей продолжается уже сотни лет. Краснокожие совершили много великих подвигов, но, несмотря на это, белые проникают все дальше и дальше. Ты и я, мы знаем, как живут и борются краснокожие. Как живут и борются белые люди, мы видели с тобой только на границе. Но я хочу знать, сколько белых людей на самом деле и как они живут там, в стране, где царит мир, где они спокойно спят, где их типи. Я хочу увидеть все собственными глазами. Я не хочу больше слушать удивительные истории. Поэтому я думаю на зиму отправиться с Длинным Копьем и Желтой Бородой в город, как они называют свой лагерь. Ты согласен пойти со мной?
   Харка задумался.
   — Это ты тоже неплохо придумал, отец. Еще никто из наших воинов и жрецов до сих пор не видел белых в их собственных поселках. Но сможем ли мы там охотиться? Что мы будем там есть и где будем жить?
   — Если я захочу, мы сможем иметь сколько угодно золота и дать Желтой Бороде его столько, сколько он пожелает. Но может быть, и у белых мы сможем что-нибудь делать и добыть себе пищу? Не надо белым людям знать, что мне известно, где золото, я не хочу этого. Золотые зерна, которые могли бы нас выручить из беды, не так уж далеко отсюда. И в самых камнях там наверняка много золота. Но стоит белым людям узнать о золоте, как они устремятся туда… Много белых людей…
   — Идем, отец, в дом и послушаем, что скажет Желтая Борода.
   Они свистнули коням и направились к блокгаузу. Мустанги пошли за ними, как собаки. Индейцы завели коней в загон и вошли в дом. Там пахло жареным медвежьим окороком. Рэд Джим тяжелыми шагами вышел к ним навстречу. Бен поспешил к маленькому столу, стоящему в углу, где все еще сидел художник и Длинное Копье. Матотаупа и Харка подсели к ним. Рэд Джим принес целую охапку разных вещей, положил все это на скамейку и тоже, никого не спрашивая, уселся за стол.
   Начали есть. Не одну, а целых пять медвежьих лап зажарил Бен. Принес он и совершенно чистую воду, которую не так-то легко было достать в это время года. На столе стоял и кувшин с бренди. Все ели с аппетитом. После того как появились новые надежды, мир уже не представлялся мальчику таким мрачным. Харка чувствовал, что и отец выглядит бодрее. И хотя оба были сильно истощены, все заметили, что и во взглядах дакотов, и в их движениях появилась былая уверенность. Люди за столом думали, что на индейцев так подействовала медвежатина. Как они ошибались! Конечно, медвежий окорок всегда приятен, конечно, медвежатина — это большое удовольствие, но главная причина была не в этом.
   После еды Рэд Джим предложил всем свежей воды, которую гости с удовольствиям выпили. Себе же он налил бренди. Потом Джим разложил вещи, лежащие на соседней скамейке. Он поднял двустволку, которую хорошо знал Харка.
   — Твоя собственность, мой мальчик. Я подарил ее тебе у Лошадиного ручья, и никто не смеет ее у тебя отбирать.
   Мальчик взял ружье, но внешне не выказал никакой необыкновенной радости, которую ожидал увидеть Джим. Харка даже не поблагодарил. Говорить слова благодарности было не в обычаях индейцев. Он просто взял ружье.
   Джим, может быть, и был разочарован, но тоже не показал вида. Он развязал огромный сверток.
   — Смотрите! Вот здесь две куртки из шкуры бизона. Думаю, они получше, чем шьют женщины в ваших палатках. Я их выменял у краснокожих в далеких прериях. Одна большая. Посмотри, Матотаупа, подойдет? А это для тебя, Харка. Зима надвигается. Вы не должны мерзнуть. Было бы жалко таких прекрасных индсменов. А вот здесь две превосходно выделанных бизоньих шкуры на одеяла. Их могут спокойно таскать ваши мустанги, и вам не потребуются вьючные кони.
   Пока Джим разворачивал свои подарки, выражение лиц художника и Длинного Копья изменилось.
   — Это мы должны были вам сделать подарки, — сказал Желтая Борода. — Вы спасли нам жизнь.
   — И ваши деньги, — заметил между тем Джим.
   — Может быть, нам можно оплатить эти вещи? — спросил Джима художник.
   — Если вы так хотите, почему бы нет, — ответил Джим и с явным удовольствием насчитал порядочную сумму.
   Харка удивился. Ясно, что ни один индеец не заплатил бы за них столько. Впрочем, Рэд тотчас резко понизил цену.
   — Ну так пойдем дальше, — произнес Джим и наполнил свой бокал.
   — Мы хотели бы за эту зиму узнать города и поселки белых людей, — сказал Матотаупа, не таясь, и посмотрел на художника.
   — О, у вас широкие планы… — вмешался Джим, но художник перебил его:
   — Этот вопрос Матотаупа решит со мной. Я приглашаю тебя, вождь, — сказал он, обращаясь к дакоте. — На зиму мне все равно придется вернуться в город. Завтра рано утром мы выедем. Нас ничто больше не держит в этой разбойничьей дыре. Мы поедем вниз по реке к Миссури. Там города растут как грибы, и там найдется немало типов, на которых бы я хотел посмотреть. Если, вождь, ты пойдешь со мной, то для меня это было бы большой честью.
   — Утром мы будем готовы, — ответил Матотаупа.
   — Это совпадает с моими планами, — опять вмешался Джим. — Вы ничего не имеете против, если я провожу вас до Миссури? Один человек — это худо. До города я бы охотно поехал в вашем обществе. Да и вам, как я понимаю, неплохо иметь с собой лишнего человека.
   Художник охотно отклонил бы это предложение, но простота Рыжего Джима, казалось, не вызывала сомнений.
   — Если вы хотите ехать с нами, я ничего не имею против.
   — Дело сделано. Итак, рано утром.

Между двух миров

   Поселок на Миссури, который был основан лет восемь тому назад, очень скоро превратился в большой растущий город переселенцев. Все тут возникало без особого плана, точно из-под земли, но все имело свое назначение. Чуть не за ночь вырастали одноэтажные бараки, зернохранилища воздвигались на берегу реки, строился водопровод, гостиницы, кабачки. На реке раздавались гудки пароходов, у причалов поскрипывали баржи, мычал у бойни скот. Улицы кишели людьми. Звали раскрытые двери баров, лавки манили своими товарами. Английская, французская, итальянская и немецкая речь раздавалась на улицах. Слышалось и наречие пограничья — смесь европейских языков с индейскими. В потоке людей на замусоренных улицах попадались и чернокожие, изредка — краснокожие. Торговцы громко зазывали покупателей. Тысячи и тысячи людей, которые ехали сюда, чтобы выкарабкаться из нужды, надеясь стать богачами, трудились на бойнях, мельницах, элеваторах, в гостиницах, в торговых рядах, в лавках, в кабачках, в банках, в меняльных лавках. Им было даже не до того, чтобы присмотреться друг к другу.
   Но однажды царящая всюду сутолока и вечная спешка были нарушены. Люди останавливались, вытягивали шеи, дети карабкались на плечи матерей, тянулись на руки. Постояльцы гостиниц, посетители баров и лавок высыпали из дверей, прислушивались. И все поворачивали головы в одном направлении, а посреди улицы, заполненной людьми, образовался проход. Слышались удары барабана. Когда барабан замолкал, разносился пронзительный голос:
   — Леди и джентльмены! Крупнейший, всемирно известный цирк прибыл к вам, в город Омаху! Увлекательное зрелище! Сегодня вечером состоится представление! Лучший в Новом Свете цирк! Захватывающее сенсационное зрелище! Львы, тигры, медведи, слоны, носороги, морские львы! Голова женщины в пасти льва! Тигр на лошади! Слон-музыкант! Ковбои и индейцы — скачки со стрельбой! Будет представлено нашумевшее нападение на почтовую карету! Десять долларов получит мужчина, который сумеет усидеть на самом диком в мире осле! Десять долларов! Танцовщица на спине лошади! Акробаты на трапеции! Люди на проволоке! Клоуны, клоуны! Вы лопнете от смеха!
   Леди и джентльмены! Вы никогда не видели и никогда больше не увидите ничего подобного! Сегодня цирк здесь, только сегодня! Билеты почти даром! Спешите, спешите! Уже сотни, тысячи людей осаждают кассы! Спешите, спешите!
   И снова бил барабан.
   Три слона шагали впереди процессии, раздвигая стены людей. На широких шеях слонов сидели мальчики в тюрбанах. За слонами следовали кони с блестящей, словно атласной шкурой. Сбруя на них сверкала, а на спинах стояли девочки в балетных костюмах. Клоуны по двое сидели на ослах и сыпали по сторонам шутками. Вслед за ослами везли клетку с крокодилом, шагали верблюды и пони, ехал экипаж с артистами. Группа ковбоев с серебряными пряжками на поясах и с огромными шпорами, с ружьями в руках замыкала шествие.
   А на краю города, там, где разбивался огромный шатер, слышалось рычание львов и тигров. В вагоне-кассе полная с золотыми локонами дама бойко распродавала билеты на три вечерних представления. Успех был, несомненно, обеспечен.
   В первом ряду толпы зрителей на главной улице стояла группа, которая, видимо, составляла одну компанию: двое белых и три индейца. Один из белых
   — в кожаном костюме ковбоя, крупный, ширококостный, с ярко-рыжими волосами
   — расхохотался, услышав, что одним из номеров цирка будет ограбление почтовой кареты.
   — Хотел бы я знать, как это господин директор цирка себе представляет, — пробурчал он под нос и повернулся к высокому мальчику-индейцу, невозмутимо разглядывавшему колонну циркачей. — Ты бы мог проехаться, Харка, на любом, самом диком осле. Тебе нетрудно в первый же вечер заработать десяток долларов. Готов биться об заклад, что тебе это удастся!
   — Может быть, сходим на это представление? — спросил второй белый, который был тоже в костюме для верховой езды, но это был дорогой костюм, сшитый из добротного материала. — Может быть, и в самом деле интересно. Ты хотел бы, Харка, посмотреть представление?
   — Да, — ответил мальчик.
   — Отлично, тогда я сейчас добуду пять билетов, — воскликнул Джим, а это был он. — Я их сейчас добуду. — А когда увидел, что художник полез в карман, добавил: — Мы потом рассчитаемся.
   Было около полудня, и пока Джим отправился в кассу цирка. Желтая Борода и Длинное Копье пошли в гостиницу, где они остановились, чтобы отдохнуть. Харка и Матотаупа потихоньку побрели туда, где разбивался огромный шатер. Постройка их заинтересовала. Хорошо натренированные люди быстро расправляли большое полотнище и устанавливали шесты. Несомненно, белые люди умели устанавливать палатки не хуже индейцев, и это было удивительно для дакотов. Не прошло и часа, как огромная палатка была установлена, внутри нее вокруг арены установили ложи, расписанные ярко-красной краской, за ними — ряды скамеек из обыкновенных досок.
   Позади палатки расположился зверинец, который можно было осмотреть. Накануне художник дал Матотаупе денег на мелкие расходы, и индеец смог заплатить за вход в зверинец за себя и за Харку. Харку больше интересовали слоны, тигры, крокодил, верблюды и морские львы. Медведи для него не представляли интереса, по его мнению, они гораздо лучше выглядели в лесу и в прериях, чем в этих клетках. Затем он осмотрел конюшни, где находились лошади и ослы. В первой конюшне были только лошади. Они были покрупнее полудиких мустангов индейцев, тонконогие, хорошо вычищенные, выхоленные. Лошади — это было то, что Харку и Матотаупу особенно интересовало. Во второй конюшне были пони, зебры и четыре осла. Харка захотел получше рассмотреть ослов.
   Харка кивнул, и Матотаупа ушел.
   Мальчик остался около ослов. Ослы спокойно стояли перед яслями с сеном, привязанные к перекладинам веревками, прикрепленными к недоуздкам. Животные были одинакового роста, одинаковой масти. Они казались еще сравнительно молодыми, и с первого взгляда трудно было определить, который из них особенно горяч и упрям.
   Харка подошел поближе и стал приглядываться к каждому животному. Один из конюхов заметил мальчика и что-то сказал, но Харка не понял. Ему не понравилось, что он привлек внимание, он ушел от ослов и отправился к отцу. Они посмотрели еще хищников, потом вышли из зверинца и вернулись в гостиницу, где поселились вместе со своими спутниками.
   Отель находился в центральном районе города, на большой площади. Комнаты его были обставлены очень просто: кровати, застеленные шерстяными одеялами, умывальник и шкаф. При отеле имелась большая хорошая конюшня. Гостиница служила также и почтовой станцией, от которой отправлялись почтовые кареты дальше на запад. В первом этаже гостиницы и особенно в холле было всегда оживленно.