Вождь сказал:
   — Белый человек, это разве искусство, это только игра, но любой наш ребенок способен на такие штуки, которые у вас не под силу и многим взрослым.
   Он позвал своего сына и приказал ему продемонстрировать белым ловкость индейцев. Пленник, увидев мальчишку, закричал:
   — Ах ты предатель! Я узнаю тебя! Ты тот разведчик, который предал нас, и с тебя сдерут шкуру, как только к нам придет подмога!
   — Это, кажется, тот самый юноша, который играл сына лорда, — сказал представитель цирка «Би энд Би». — Теперь понятно, почему он не снимал цилиндра.
   — Ничего удивительного, что такой юноша недостаточно хорошо воспитан,
   — заметила тетушка Бетти, повернувшись так, чтобы ее слышали сидящие позади господа.
   — Всеобщий обман, — тихо произнес Дуглас.
   — Но он и действительно держится как сын лорда, — заметила Кэт еще тише, и только Дуглас услышал ее.
   Ему не по душе пришлось замечание Кэт, поэтому он счел необходимым высказать и свое мнение:
   — Да, теперь он действительно похож на сына вождя.
   Тем временем Харка взял у отца томагавк и знаками показал, что он отсечет еще одну прядь волос.
   Харка встал на то же самое место, с которого бросал томагавк Матотаупа, расставил ноги, слегка изогнулся, размахнулся и бросил. Топор почти коснулся земли, затем поднялся вверх и словно заговоренный промелькнул над головой пленника. Прядь волос упала на арену.
   — Ах ты дрянь! — с яростью завопил связанный. — Вождь, убери эту маленькую жабу, я — великий воин и заслуживаю большего, чем этот мальчишка!
   — Человек, привязанный к столбу, может быть спокоен. Этот мальчик — мой сын. Через несколько лет он тоже станет великим воином и его имя будет известно прериям и Скалистым горам. Я сказал, хау!
   Когда Харка услышал эти слова, и манеж, и зрители, и цирк перестали для него существовать. Он словно почувствовал дуновение ветра, пронесшегося по далекой поросшей травой земле. Он услышал топот всадников и военный клич краснокожих, и он уже не был артистом Гарри, который должен глубоко прятать свои чувства. На какой-то момент он снова стал Харкой, сыном вождя, который не на жизнь, а на смерть сражается с белыми за судьбу своего племени…
   Но вот послышался топот и на манеж выскочила группа ковбоев, раздались выстрелы из пистолетов. И зрители воспрянули, радостно закричали, словно и они были участниками происходящих на арене событий и радовались спасению пленника от неминуемой гибели. Творилось что-то невероятное — палили из всех видов оружия, падали лошади, катались по песку люди. Зрители повскакали с мест, свистели, орали, аплодировали. И вот разрезаны веревки, пленник вскочил на потерявшую всадника лошадь и громко закричал:
   — Хе! Молодчики! Леди в безопасное место! И месть!
   Юная дама бросилась на шею одному из ковбоев, и он отнес ее в экипаж. Несколько индейцев тем временем незаметно исчезли, чтобы ослабить суматоху на манеже. Ковбои вскочили в карету, развернули четверку и галопом унеслись прочь. Музыка проиграла туш.
   На арене остались Рэд Джим, только что изображавший пленника, два ковбоя, Матотаупа, Харка и Большой Волк. О таком распределении сил в заключительном акте Матотаупа заранее договорился с Рэдом Джимом: трое мужчин во главе с Джимом — против двух мужчин и мальчика. Перевес белых, казалось, был обеспечен даже и в том случае, если бы детали игры и не были обговорены заранее. Во всяком случае, Рэд Джим не сомневался в своем превосходстве.
   Матотаупа и Рэд Джим как вожаки враждующих сторон выехали навстречу друг другу.
   — Вождь дакота! Вы побеждены! — патетически произнес Джим. — Сдавайся!
   — Дакота не сдается! — ответил индеец. — Если белые мужчины имеют мужество, они могут бороться с нами.
   — Снова этот невозможный оборот речи, да еще на английском, — заметил представитель цирка «Би энд Би» — Следует еще подумать, нужен ли нам этот Топ. Пожалуй, лучше взять Гарри, он молод, и его легче воспитать.
   — Надейтесь, — проворчал Смит про себя.
   Рэд Джим продолжал словесню перепалку на арене.
   — Вождь, мы согласны отпустить тебя и твоих воинов, если ты оставишь нам мальчишку. Он предал нас.
   — Никогда!
   — Пусть же говорит оружие!
   — Хау.
   При слове «хау» все шестеро были на конях. Словно молнии, заносились они по манежу. Такого темпа и такой страсти еще не приходилось видеть зрителям цирка. Раздавались выстрелы, свистели лассо. Белые пытались поймать Харку, индейцы же Рэда Джима. Поднимая облака пыли, индейцы и ковбои проносились на конях навстречу друг другу, кричали, сталкивались. И вот уже лассо, казалось, неминуемо зацепит мальчишку, однако белым удалось поймать только коня. Но конь Харки лягнул одного из ковбоев, второго укусил и, перескочив через барьер, бросился через проход к выходу. Зрители шарахнулись. Двое не растерялись и попытались схватить коня за поводья, но он отбросил их.
   Харка тоже перескочил через барьер и, пробежав мимо зрителей, схватил коня, повернул его, и вот он снова на манеже. А там с лассо наготове уже ждали ковбои.
   Цирк лихорадило от возбуждения и ожидания.
   — Какой ужас! Какой ужас! — воскликнула тетушка Бетти. — Что же будет дальше?
   Не менее ее взволнованная Кэт подала ей дрожащими руками флакончик с освежающей водой.
   Харка похлопал по шее коня и, когда лассо уже готово было захлестнуть его, моментально напружинился, вскочил на спину своего коня и перепрыгнул на коня приблизившегося к нему Матотаупы. Раздался смех и, правда слабые, аплодисменты. Харка свистнул, спрыгнул на землю, проскользнул под брюхом мустанга, на котором сидел Большой Волк. Повинуясь свисту хозяина, Серый понесся по кругу, ускользая от бросаемых лассо, вскочил на барьер, понесся по нему, так что зрители в ложе отпрянули, и снова проскакал на середину арены. В один миг Харка оказался на спине коня, и его победный крик разнесся под куполом цирка. Рэд Джим несколько раз выстрелил в воздух, напоминая, что и он не дремлет.
   Зрители разделились на партии. Молодые люди с деловой хваткой заключали пари: исход борьбы зрителям был неясен, и могло быть только два решения — победа или поражение, значит — выигрыш или проигрыш. И это в городе, который недавно был свидетелем восстания дакотов, когда вопрос «красные или белые» был вопросом жизни или смерти. Сейчас в этом азарте все было забыто, и мысли всех об одном — выигрыш или проигрыш.
   Смит возмущался такой беспринципностью.
   Тут Большому Волку удалось заарканить ковбоя, который потирал ушибленную Харкиным конем коленку. Большой Волк потянул лассо на себя, и стянутый с седла ковбой оказался на земле.
   Раздался презрительный свист зрителей. Прихрамывая, ковбой покинул арену, уводя своего коня. Воспользовавшись замешательством, Матотаупа налетел на второго соратника Рэда Джима. Тот настолько зазевался, что дакота, приблизившись вплотную, просто надел лассо на шею его коня. Сильным рывком он повалил лошадь. Всадник свалился и был тут же скручен подоспевшим Харкой. Индейцы издали победный клич. Рэд Джим выстрелил, и рука Харки обагрилась кровью, но мальчик словно и не заметил ранения. Матотаупа дал предупредительный выстрел в сторону Джима.
   «Красная партия» одерживала верх, и настроение публики изменилось. Большинство ставило на ковбоев, и они подняли невероятный крик, подбадривая Рэда Джима.
   — На этом пора заканчивать! — громко возмутился Смит. — Кто-то еще ответит за подобное представление!
   — Неслыханно, что дирекция до сих пор не вмешалась, — кричали из соседней ложи.
   — Эти ковбои и индейцы забыли, где находятся! — сказал представитель цирка «Би энд Би», когда и второй ковбой покинул манеж и Рэд Джим остался один против трех индейцев.
   — Мои друзья могут нападать, — кричал он, на полном ходу соскакивая со своего коня и снова вскакивая в седло. — Арену покидают только раненые.
   Я буду обороняться против этих койотов, как когда-то Дан Боне!note 2 Хе! Хо!
   Громкие аплодисменты подтвердили, что он нашел правильный тон.
   Разыгралась дикая схватка с Рэдом Джимом. Было ясно, что он стоит больше, чем любой из побежденных ковбоев, и больше, чем до сих пор могли видеть зрители. Происшедшее раззадорило его.
   Вся публика была настроена против индейцев, даже и те, кто делал на них ставки. Происходящее на арене утратило признаки спортивного состязания, а походило на настоящий бой. Свидетелями и участниками подобных боев недавно были многие из зрителей.
   Рэд Джим, изловчившись, ударил рукояткой пистолета по виску Большого Волка. Харка резко наскочил на Джима, и тот потерял стремя, но успел поймать Харку за черную косу. Юноша мгновенно выхватил нож и отсек ее.
   Большой Волк свалился с коня: удар по виску был силен. Рэд Джим, чтобы избежать лассо, брошенного Матотаупой, поднял коня на дыбы и выстрелил. Пуля попала в круп коня Харки, животное взвилось на дыбы и замахало в воздухе копытами. И это произошло у самой ложи номер семь, где Харка в этот момент разглядел седого господина и маленькую девочку, которые только что расспрашивали его о Ситтинг Булле.
   Тетушка Бетти закричала, увидев прямо перед собой копыта коня.
   Но вот юноша справился с конем. Большой Волк оправился от удара, и снова началась погоня за Рэдом.
   Зрители неистовствовали. Казалось, вот-вот они вмешаются и сами откроют стрельбу.
   Директор побледнел, выбежал из ложи и принялся сзывать на манеж рабочих. Однако ветер за это время окреп, раскачивались окружающие цирк деревья, напрягалось под его напором полотнище шатра, и никто не мог покинуть своих мест у колышков и оттяжек.
   — Где Эллис? — завопил директор и бросился к своему фургону.
   Рванув дверь, он обнаружил там Эллиса, который спокойно сидел в кресле. На коленях у него лежала картонная коробка, в которую он укладывал кусочки мяса.
   — Эллис! Куда вы провалились! Делать вам нечего! Для чего вам этот гуляш?
   — Накормить тигров, животные так хорошо…
   — К дьяволу!!! Сейчас же со мной! На манеже все летит к чертям! Скорей! — И директор затопал ногами.
   Эллис спокойно положил коробку в шкаф.
   — Зачем? Может быть вы мне объясните?
   — Не хочу ничего объяснять! Немедленно на арену!
   — А в каком качестве вы мне прикажете теперь служить и как вы мне намереваетесь дальше платить: как помрежу, как доверенному лицу, как режиссеру?
   — Идемте же! Не сводите меня с ума! Нам наконец-то представился единственный в жизни шанс… Если вы сейчас же не наведете порядок… Идите на манеж!..
   — Хм… произошел беспорядок?.. Могу себе представить. — Эллис посмотрел на часы. — Номер с почтовой каретой продолжается что-то слишком долго, уже на десять минут дольше, чем надо. А этот юноша там?.. Его надо опасаться, господин директор. Скверная личность. Невыдержанный…
   Побледневший директор стоял с разинутым ртом перед разговорившимся Эллисом.
   — Господин директор, вы сейчас стоите передо мной так, как я целый день выстоял перед тигрицей. Вы тогда обо мне не побеспокоились, прошли мимо. Наводите сами порядок в вашем предприятии.
   — Эллис, я прошу вас.
   — Вы просите меня?
   — Ну конечно, Эллис. Идемте же!
   — Ну, если вы меня просите… что ж, я пойду. Пошли.
   Эллис вслед за директором большими шагами направился к шатру. Он прикинул, что есть возможность выиграть, и уже представлял себе, как все, кто его ненавидел, еще ниже согнут перед ним спину.
   — Но не становитесь мне поперек пути, господин директор, если я сегодня же решу наказать этого мальчишку, который заодно с Рональдом, и не мешайте мне, если я сегодня же поквитаюсь с его тигрицей!
   У директора не было времени разбираться в смысле этих слов. Так как Фрэнк Эллис уже много лет, по существу, заправлял всеми делами, то директору казалось, что без него он ничего не может, и он был доволен уже тем, что Эллис готов приступить к делу.
   Разыгралась буря, стенки шатра надувались пузырем. На манеже раздавались выстрелы, а зрители вопили в каком-то экстазе, причину которого Эллис понял, только когда они вошли в цирк.
   Музыканты играли что-то сумасшедшее. Орущие зрители теснились к манежу. В одной из лож стоял седовласый мужчина, и, будь у него в руках пистолет, он наверняка сейчас стрелял бы в Большого Волка.
   На манеже было трое: крепко скрученный лассо Рэд Джим, который извивался как червяк, Матотаупа и Харка. Большой Волк проскользнул с арены навстречу Эллису и директору. Матотаупа и Харка подняли посреди арены на дыбы своих покрытых потом и пылью коней. Оркестр трижды сыграл туш, и, по мнению Эллиса, совершенно своевременно. Отец с сыном опустили коней, подхватили с земли свои ружья и, выстрелив несколько раз в воздух, поскакали к выходу. Стоящие на их пути бросились врассыпную.
   И тут прозвучал еще один выстрел, последний. Фрэнк Эллис, нелепо повернувшись, упал. Дакоты исчезли, а падение Эллиса осталось для зрителей незамеченным: Эллис еще не успел выйти на арену.
   Оркестр исполнял бодрый марш, который, по-видимому, символизировал освобождение. Представление как будто закончилось, и зрители только некоторое время недоумевали, почему связанный Рэд Джим так долго лежит на арене. Но тут появился Старый Боб, разрезал лассо и принялся распутывать Рэда, приговаривая:
   — Ну прямо настоящий рулет! какая тонкая, изумительная работа! — Он кривлялся, обнимал Рэда Джима, вызывая улыбки публики. — Ах, мой сыночек! Мой племянничек! Мой отец! Мой Джим! Ну вот, наконец-то мы и встретились!
   Джим отряхивал опилки, и так как на арене никого больше не было, ему пришлось поддержать игру Старого Боба.
   Зрители понемногу успокаивались и аплодировали так, как и полагалось после большого представления.
   Джим взял за повод своего коня, который оставался рядом с ним, и вместе со Старым Бобом направился к выходу. Он приветливо помахивал рукой и раскланивался, посматривая на пустеющие ряды, где еще то тут, то там вспыхивали аплодисменты. Обе дамы в ложе номер шесть громко хлопали в ладоши, заставив Рэда еще и еще раз раскланяться.
   Аплодисменты не умолкали, и Рэд со Старым Бобом снова выходили на манеж и снова кланялись. Ряды пустели.
   — Мой дорогой, — сказал клоун Джиму. — Собаки умирают собачьей смертью, так было, так произошло сегодня и так будет всегда.
   — Что такое? — удивился Джим. — У тебя в запасе много таких поговорок? — спросил он устало и раздраженно, потому что, несмотря на все аплодисменты, тяжело переживал свое поражение; он рассчитывал, что борьба с индейцами будет для него детской игрой, ведь часто он справлялся и более чем с тремя противниками.
   — Много ли у меня таких поговорок? — лепетал Старый Боб, низко кланяясь расходящимся зрителям и прикладывая руку к сердцу. — Не хвали день раньше вечера! Это еще цветочки — ягодки впереди! Как веревочка ни вьется — конец найдется!..
   — Ну, с меня довольно.
   — Я думаю тоже, что с тебя довольно, — невнятно буркнул Старый Боб, и Джим ничего не разобрал.
   Аплодисменты смолкли и оба артиста покинули манеж. Но едва они вышли из шатра, перед ними в полутьме возникли трое. Один схватил поводья, лошади Джима, двое других подхватили с двух сторон самого Джима. Появился еще один человек и направил на него револьвер:
   — Сдайте оружие, или я стреляю!
   — Что за сумасшествие! — сказал Джим, а Старый Боб тем временем взял у него пистолет и нож.
   — Полиция, — сказал мужчина с револьвером, и Джиму пришлось подчиниться и дать надеть на себя наручники.
   — Так, значит, ты об этом знал?! — прошипел он Старому Бобу. — Теперь мне понятны твои поговорки.
   — Вот и хорошо, — спокойно заметил Старый Боб. — Не надо было стрелять в того, кто заменил мне сына, в Гарри. Этого я тебе никогда не прощу, ты преступник! Но Гарри уже далеко и никогда не вернется. Спокойной ночи!
   И Старый Боб ушел. Он поднялся в свой фургон, раскрыл дверь, упал на стул и разрыдался. И так он долго сидел в одиночестве и в темноте. А когда не стало уже больше слез, он вышел из фургона и отправился к своему любимому ослу. Он стал гладить его по спине, говорить, что они всегда будут с ним неразлучны, рассказывать, как они будут работать над новым номером. Разговаривая так со своим ослом, он уже мысленно представлял себе, как он сам нарядится в ослиную шкуру, как он вместе с ослом будет выделывать забавные прыжки, как будет смеяться публика. И хотя его детские глаза оставались печальными, губы его уже тронула улыбка. Распрощавшись с ослом, он отправился спать и был совершенно равнодушен к той суматохе, которая до утра царила в цирке.
* * *
   Семейства Смит и Финлей последними покинули цирк, они пережидали толкотню хлынувших наружу зрителей.
   — В жизни больше не пойду в цирк, — сказала тетушка Бетти, совершенно измученная и расстроенная; капельки пота проложили маленькие дорожки на ее покрытом пудрой лице.
   Губы Кэт дрожали, и слезинки катились из глаз. Дуглас как истинный рыцарь шел рядом с ней. Но Анни Финлей разразилась кашлем из-за приступа астмы, и семейства скоро расстались.
   Когда Смиты поместились в карету и лошади тронулись, Сэмюэл Смит взял дочь на колени. Ее головка склонилась к отцу на плечо, и, едва карета остановилась у домика с садом, Смит перенес ее прямо в постель. Он пожелал девочке спокойной ночи, и она, чтобы успокоить отца, прикинулась засыпающей. Тетушка Бетти почувствовала себя плохо и позвала Смита. Возможно, следовало бы вызвать врача, но Сэмюэл посоветовал принять ей обычное сердечное средство, и через некоторое время ее можно было оставить на попечение старой служанки.
   Когда Смит освободился от всех забот, он снова вышел на улицу. Кучера он предупредил, и карета дожидалась его. Быстро, насколько позволяла дорога, он направился к цели — в полицейское управление. Сэмюэла Смита незамедлительно препроводили к инспектору, который отнесся к нему с таким вниманием, с каким и следовало отнестись к племяннику весьма уважаемой женщины.
   — Вы хотите что-нибудь рассказать об этой катастрофе, мистер Смит? — спросил инспектор, сидящий за пустым письменным столом.
   — Что за катастрофа?! — заинтересовался Смит, предчувствуя недоброе.
   — Хм, вы не знаете? Помощник режиссера Фрэнк Эллис застрелен, по всей видимости, кем-то из индейцев. Вся индейская труппа исчезла, когда нам стало известно об убийстве, и никого задержать не удалось.
   Смит чуть не задохнулся.
   — И лошади — тоже?
   — Только три. Остальные — на месте. Все было заранее обдумано, и этот номер — борьба между краснокожими и белыми — он сыграл свою роль. Совершенно ясно, что труппа покинула город, пока все были увлечены представлением. А в последнюю минуту исчезли отец с сыном, которых называли Топ и Гарри, и еще один индеец.
   — А как на самом деле зовут Топа и Гарри? К какой группе дакотов они принадлежат?
   — Ну кто же теперь может ответить на этот вопрос?
   — И неужели нельзя установить, хотя бы в каком направлении они убежали? Дело в том, что вот этот третий индеец принимал участие в нападении на ферму моей матери в Миннесоте. Он убил мою мать и сжег ферму.
   — Если бы он был в наших руках, мы бы его повесили, но, к сожалению, его у нас нет. И уж раз он из Миннесоты, то, несомненно, знает такие уголки, где можно надежно спрятаться.
   Смит с трудом проглотил слюну. Он ждал более обнадеживающего ответа, но не хотел показывать своего разочарования.
   — Возможно, руководитель группы ковбоев что-нибудь знает о Топе и Гарри, он же вместе с ними работал?
   — Джим? — Инспектор засмеялся. — Мы его арестовали.
   Смит поднял брови.
   — Арестовали?
   — Да. Но, к сожалению, он бежал.
   — Что за преступление совершил он?
   — Он ограбил кассу. О его преступлении нам стало известно от бывшей кассирши. Она ревновала Джима, вероятно не без оснований, но оказалась слишком неосторожной и бродила вокруг цирка, ожидая Джима: ревность всегда туманит разум. Осенью в Омахе она бежала из цирка с деньгами. Разумеется, мы задержали ее, и она выдала своего соучастника — Джима. Эти огромные деньги он сумел вложить в цирк под высокие проценты, в скором времени должен был бы получить немалую сумму по судебному решению. Клоун обнаружил даму и обратился к нам. Мы арестовали негодяя. Но… Я думаю, он теперь направился на Дикий Запад, где скрывается немало преступников. Очень жаль, очень жаль…
   — Я благодарю вас, господин инспектор. Вы рассказали мне гораздо больше, чем я смог сообщить вам.
* * *
   Третий раз взошло солнце после этой ночи, а над землей все еще шумела буря. Лил проливной дождь. Лед на реке взломало, мутные потоки талых вод залили берега.
   Вдалеке от поселков и дорог, в глуши, куда еще не заглядывали белые люди, на утренней зорьке сидели трое людей. Их кони паслись рядом, а индейцы ели большие куски мяса. Позавтракав, они приготовились двигаться дальше. Их пути расходились, и Большой Волк сказал:
   — Вы — дакоты. И ты, Матотаупа, нас вывел, ты давал нам советы, как настоящий вождь. Наши воины охотно тебя примут в свои новые палатки на севере, ты это знаешь. Но ты никогда с нами не говорил об этом, ты не говорил, откуда ты пришел и куда держишь путь. Я и сегодня не спрошу тебя об этом. Ты все-таки не хочешь идти со мной? Мы должны расстаться?
   — Я слышал слова, которые ты сказал мне, Большой Волк. Мой сын Харка и я, мы никогда не забудем тебя и твоих воинов, но мы не можем идти с вами, вы — дакоты.
   Большой Волк не понял смысла слов Матотаупы, но он чувствовал, что за ними — тяжелая тайна. Он молча распрощался и повернул коня на север.
   Матотаупа и Харка тоже сели на мустангов и поехали на северо-запад, навстречу неизвестному будущему. Рыжего и Серого было трудно сдержать. Кони, точно вырвавшись из плена, неслись быстрее ветра. В полдень ненадолго остановились, чтобы дать отдых лошадям. Большой Волк хорошо объяснил дорогу, и они как раз достигли берега одного из тысячи маленьких озер, о которых он говорил.
   Кони жадно припали к воде. Матотаупа и Харка легли на бизонью шкуру, которую мальчик захватил еще из родной типи. У обоих с собой было не более чем во время последнего представления: кони, оружие, легины и мокасины, маленькие мешочки с золотыми и серебряными монетами. Большой Волк оставил им одеяло и уделил немного из своих запасов мяса.
   Лежа на солнце, Матотаупа и Харка рассматривали окружающую местность. Далеко, очень далеко находились они теперь от своей родины, которая лежала между рекой Платт и Скалистыми горами. Но их теперь отделяли от родины не только потоки, прерии и леса, не только дорога Огненного Коня. Лето и зиму они вели совсем другую жизнь, другие были у них друзья, другие заботы, другие печали, — все было не то, что на их родине. Словно во сне представлялись им теперь мать, брат, сестра, товарищи игр, очаг в родной типи, совместная охота и борьба. Они знали теперь мир белых гораздо лучше, чем воины на ручье — притоке Платта. Они научились чужому языку, научились читать и писать, чего не умел ни один воин на их родине. И тем не менее они не стали принадлежать к миру белых, к миру этого грязного города. Скакать верхом и охотиться в бескрайних просторах — вот в чем состояла их жизнь с самого момента рождения, вот почему они мечтали о палатках из шкур бизонов, о спокойных, гордых и свободных краснокожих.
   Харка подумал, что прошло больше года с того дня, когда отец собирался ночью посвятить его в тайну. С тех пор произошло так много событий, что Харка стал старше не на год, а на много лет. Он уже перестал быть ребенком, он стал юным спутником Матотаупы. Многое он потерял, но отец остался с ним и принадлежит теперь ему даже больше, чем раньше. Если он едет к могучему племени сик-сиков, то едет не без надежд, едет не для того, чтобы потеряться в голубом далеком краю, и не для того, чтобы окончательно порвать со своей родиной. Он ясно помнил, что должен стать сильным и мужественным, он должен сделать так, чтобы враги боялись его…
   Матотаупа тоже предался размышлениям, но его мысли были направлены на последние события в цирке, и он спросил Харку:
   — Что Рэд Джим имеет против тебя?
   — Ты спрашиваешь об этом потому, что он стрелял в меня и в моего коня?
   — Да.
   — Возможно, он просто разозлился, что побеждаем мы.
   — Да, это так. Но и не только потому.
   — Я его испугал, бросая томагавк. Он не думал, что я так владею этим оружием, и струсил. Это тоже разозлило его.
   — Возможно. Но вы давно относитесь недружелюбно друг к другу, еще с нашего пребывания в Омахе, а может быть, и еще раньше — со встречи в блокгаузе…
   — Тебе кажется?.. Но ведь это было подло со стороны Джима, что он заставил заплатить Далеко Летающую Птицу — желтую Бороду за наши бизоньи куртки.
   — Джим знал, что они нам нужны, а Далеко Летающая Птица дал сколько-то серебряных монет. Разве это неправильно?
   — Рэд Джим украл деньги из кассы.
   — Харка — Твердый как камень — Ночной Глаз!
   — Я уверен в этом.
   — Харка! Джим смелый мужчина, он не вор, — голос Матотаупы неожиданно стал жестким. — Джим освободил меня в блокгаузе Беззубого Бена от веревок…
   Юноша больше не возражал. Индейские обычаи предписывали не возражать старшим. Но Харка замолчал не только потому, что был хорошо воспитан: он почувствовал, что отец и слышать не хочет слов, порочащих Джима.