Кэп подхватил профессора под мышки. Чувствуя, как быстро слабеет тело, командир из последних сил подбросил его в кузов.
   – Отключи прибор!
   Фатос затормозил, и профессора инерцией внесло в фургон. Он проехался по полу и врезался головой в переборку.
   Лека положил правую ладонь на левое плечо, поднатужился и дернул. Частично растворившиеся нитки не выдержали, и рука выпала из рукава.
   Ананас вскинул револьвер, целясь в Тупую Башку, одновременно поднимая хлыст.
   Лека правой рукой согнул на левой ладони все пальцы, кроме среднего, взял руку как копье и метнул.
   Ананас взмахнул хлыстом и выстрелил. Гибкий хлыст обвился вокруг второй руки боевика. Ананас рванул, и рука тоже оторвалась. Пуля ударилась о стенку фургона над плечом профессора, отрикошетила и пробила ему бок.
   Рука маленького албанца ударила Ананаса Эффенди прямо в голову. Средний палец пробил глаз и вонзился в мозг. Эффенди забился в конвульсиях, силясь что-то сказать, но повалился на пол и остался лежать, судорожно подергиваясь. Оставшийся его глаз уставился в потолок, из пробитой глазницы вытекала неопрятная жижа. Рука покачивалась над головой Ананаса, как штандарт победителей.
   Профессор, падая, схватился за нужный рычаг и повис на нем, обмякнув всем телом. По рубашке его расползалось кровавое пятно.
   Фатос остановил машину и заглушил двигатель. Зомби собрались вокруг фургона. Кэп бережно вытащил профессора и положил на бетонный пол. Тупая Башка открыл глаза.
   – Мне, право, так неловко, – пробормотал он. – Я ведь знал, что он будет испытывать прибор на вас, и все равно пошел на это. Если бы не безумная идея уничтожить всех… я бы не попытался ему помешать.
   – Ничего, проф, – утешил его Лека, ногами подталкивая к себе руки. – Кажется, мы квиты.
   – Мы не в обиде, – подтвердил Кэп. – Мы всего лишь зомби. Четверка ходячих трупов.
   – О, вы не как все, – сквозь силу улыбнулся профессор. – Я горжусь вами. Вы лучшее мое творение!
   – Право, не стоит, – поклонился Замир.
   Профессор закашлялся, изо рта у него пошла кровавая пена.
   – Я умру… – прохрипел он, – с чистой совестью…
   Зомби переглянулись.
   – Мы вас оживим, проф, – пообещал Фатос. – Только объясните, как с этой штукой управляться.
   Синие молнии срывались с тора все реже, шипение стало тише. Профессор испуганно заморгал:
   – Нет, только не зомби! А впрочем… если разберетесь… кто знает, может, это не худший вариант.
   И Тупая Башка выключился. Зомби посмотрели друг на друга.
   – Что теперь, Кэп?
   Командир помедлил:
   – Дайте подумать. Мы теперь вроде свободны, так?
   – Да, Кэп.
   – Точно.
   – В точку, как всегда.
   – И фургон вроде как тоже наш?
   – О, верно!
   – Я люблю его!
   – Да, да!
   – Тогда берем фургон и работаем, парни!
   Зомби переглянулись.
   – Это как?
   Кэп прикрыл глаза ладонью.
   – А как раньше? – спросил он.
   – Ну, мы были наемниками, – неуверенно сказал Фатос.
   – Спецбригада по спецзаданиям, – добавил Лека.
   – По вызову, – заключил Замир. – Ну, знаешь, когда заказчик звонит и говорит: есть задание, надо убить всех…
   Ананас заскреб руками по мозаичному полу, пытаясь встать.
   – Ничего у вас не выйдет! – прохрипел он. – Вы зомби! Тупые поганые зомби!
   Спецгруппа переглянулась.
   – Зомби по вызову, – сказал Кэп.
   – Это звучит, да, – поддержал Фатос.
   – Зомби стайл, – усмехнулся Лека.
   Замир побледнел:
   – Неужели меня опять будет тошнить?..
   В мечеть заглянул толстый араб.
   – Ананас, ты тут, дорогой? У меня для тебя маленький дело есть, да…
   Группа уставилась на командира. Тот сделал приглашающий жест, и первый заказчик вошел в их новую базу. Оглядев мечеть и фургон, он поинтересовался:
   – Где ваш хозяин, зомби? Эффенди где?
   – У нас нет хозяина, мы сами по себе, – отозвался Кэп. – Мы спецгруппа, которая решает проблемы. Зомби по вызову.
   – Не слышал, нет, – араб полюбовался на молнии и тут заметил корчившегося на полу Ананаса. Он поцокал языком. – Ах вот как? Зомби по вызову, говоришь? Мне нравится ваш стиль. Думаю, мы сойдемся в цене.
   Ананас ворочался на полу, исходя слюной и жижей из глазницы.
   – Вы зомби… поганые зомби! – плевался он. – Я вас достану!
   – Добейте его, – поморщился Кэп.
   Лека занес ногу и вдавил голову Эффенди в мозаичный пол. Заказчик покивал:
   – Да-да, у вас определенно есть стиль. Зомби, знаете, тоже люди. А задание такое, слышишь, да? Мустафа Карабин украл у меня гарем, представляешь? Три жены и восемнадцать наложниц! Зомби унесли всех, и собаки не почуяли, веришь, нет? Теперь слушай сюда подробности…
   Над мечетью вставал полный месяц, и белый свет его пролился сквозь пролом в крыше, знаменуя начало новой жизни. Этой жизни, той жизни… да не важно. Всякой жизни.

Сергей Малицкий
Реконструкция

   На излучине светлой речушки стоял городок в полусотню домов, не больше. Четыре улицы складывались крестом в площадь Советскую, на которой хмурился любовно посеребренный гипсовый Ленин. Серый асфальт от основания памятника змеился трещинами к пыльно-стекольному «Детскому миру», зданию райисполкома, утопающему в вишневых садах частному сектору и магазину «Культтовары». За спиной памятника, на бывшем кладбище, в железобетонной розетке колыхался язык пламени, и в канун дня Победы маялись двое пионеров в белых рубашках. Левее, за сверкающими свежей листвой липами, высилась крашенная суриком церквушка, на дверях которой висел тяжелый замок. От церквушки к вечному огню тянулся ряд постаментов с похожими друг на друга бюстами героев, чьи имена были высечены тут же. За кладбищем шумела на площадке ясельная детвора, за нею громыхала станками укрывшаяся за наглядной агитацией фабрика. С десяток дородных ткачих скоблили граблями скользкий от недавнего дождя жидкий весенний газон.
   По переулку между яслями и фабрикой, сбивая пыль и прошлогоднюю листву в ручей черной грязи, ползла поливальная машина. Усатый горожанин в газетной пилотке, комбинезоне и клетчатой рубашке макал валик в ведро с бирюзовой краской и красил дощатый забор. Толстая торговка в киоске «Союзпечати» распаковывала пергаментные пакеты с газетами. У входа в дежурную часть милиции зевала пожилая немецкая овчарка на брезентовом поводке. Тут же стояла с метлами пара доходяг и, ловя плечами утреннюю свежесть, имитировала подметание тротуара под присмотром одутловатого сержанта. На расчерченной мелом дорожке прыгала и двигала носком баночку из-под ваксы конопатая девчонка с ободранными коленками.
   Возле автобусной остановки матюкающийся водитель менял спущенное колесо ПАЗика. Трое унылых горожан тоскливо изучали расписание автобусов. Разбитый пятьдесят первый тянул к площади квасную бочку. У магазина «Бакалея» стояла очередь старушек. На ступенях домишки под вывеской «Дрюон. ППС – 20 кг» дремал очкарик с мешком макулатуры. У ворот ЦРБ селянки продавали редиску и укроп. В палисаднике за аптекой спал на грядке анютиных глазок синюшный алкоголик. «Скорая помощь» стояла у вросшего в землю нищего дома за «Культтоварами». На облагороженных кусками черного шифера балконах пятиэтажек колыхалось сырое белье. На рогах коллективных антенн сидели группками по три черные, похожие на механических игрушек галки. Из репродуктора, закрепленного на здании горисполкома, бодрый голос пел веселую песню про городские цветы, которые тут же старательно тыкали в коричневую от перегноя клумбу работницы коммунального хозяйства. По потрескавшемуся асфальту в скрывающуюся во дворах «хрущевок» школу шла стайка школьниц в коричневых платьях и белых фартуках. Старик в драповом пальто старательно отводил в сторону руку, чтобы батон хлеба и треугольный пакет молока в сетке-авоське не били его по колену. За стариком тянулась полоска белых капель. Над головой раскинулось неестественно голубое, без облачка небо, солнце в котором поражало нескрываемо злобным сиянием. И всюду были видны огромные желтые автобусы с черными стеклами.
   Они прибывали с северной окраины города каждое утро и бесшумно, не исторгая ни копоти, ни дыма, не урча, не шурша шинами, расползались по его улицам и переулкам. Подолгу стояли у ограды яслей, на площади, у школы, у магазинов, у пляжа на берегу светлой речушки, у дискотеки в городском парке. Когда же над городом опускалась ночь, они вновь уползали на его северную окраину. Оттуда, по все такой же потрескавшейся от времени асфальтовой полосе, автобусы катили дальше к северу, пока не останавливались у мутной пелены, через которую проезжали с трудом, словно продирались через вставший дыбом пласт серого киселя. За киселем гудела и мигала огнями производящая его огромная машина. В ночи, под странно чистым и странно звездным небом, она и сама сияла огнями и казалась упавшим на землю куском Млечного пути. Она же сотворяла светлую речку, прокачивая и очищая в своих потрохах ползущую по изгаженной канаве смертельную жижу. Но автобусы не останавливались у машины и по проложенной среди пепла и угля, мертвых остовов зданий и покрытых ржавчиной пепелищ пластиковой полосе устремлялись еще дальше к северу. Так они оказывались на огромной, покрытой шестиугольными стеклянными плитами площади, заполненной еще более странными механизмами, чем звездная машина. Похожие на чайники, тарелки, кубы и шары, усеянные удивительными выпуклостями и вогнутостями, удивительные аппараты ждали автобусов, словно неведомые ульи. Когда те подъезжали к ним, аппараты выдвигали прозрачные рукава и хоботы, присасывались к дверям автобусов и начинали откачивать из них что-то неясное, наполненное извивающимися отростками. Словно автобусы везли медуз, что однажды выбрались на берег и попытались хоть в чем-то походить на людей. После откачки хоботы втягивались внутрь, аппараты начинали пыхтеть огнями и один за другим поднимались в странно звездное небо, а автобусы выстраивались на краю площади в ожидании следующих ульев.
   В это же самое время жители городка, что стоял на излучине светлой речушки, разбредались по квартирам и гостиничным номерам, где, задернув шторы и заперев двери, принимались утомленно махать руками, взбрыкивать ногами и трясти головами, пока надетая на них плоть не сползала на пол в виде глицериновой чешуи. После этого они укладывали свои змеящиеся бледные тела в наполненные соляным раствором чаны, где предавались сладким размышлениям о скором окончании вахты и количестве рибоидных бонусов, копящихся в их васкарных уцесах.
   Тот из них, кто стряхивал с себя собачью шкуру, радовался больше других. Вахта у него была короче, а уцес – больше.

Александр Шакилов
Трусармия

   Спрыгнул с брони, упал, ногу подвернул – ругается, плачет, стонет. Сфера в пыли, АКСУ там же. Ужас! Кошмар!
   А я в прицел окружающей обстановкой любуюсь. И, поверьте, разглядывать граждан в семикратную оптику – это страшно, о-очень страшно. Мирное население – это же зверье редкостное. Я знаю, что говорю, это моя третья война. И я вспотел, дрожу и тоже вот-вот сковырнусь с башни. И угораздило же меня в это вляпаться! За что опять, Господи?!
   Взвод наш занял высоту без существенных потерь. Разве только Васька Дракон поцарапал коленку и сустав вывихнул. Да Тимурчик, снайпер-санитар, как увидел кровь (чужую, заметьте!), так сразу без сознания и грохнулся. Реальную СВДшку под череп вместо подушки определил, руки на аптечке скрестил – прям отпевай, не отходя от кассы: не боец, а мертвец. В крайнем случае, зомби-диверсант на полставки.
   И все мы, небритые и в драном камуфляже, Тимурчику люто завидуем. Нам тоже хочется сдохнуть от страха. Вот так вот – сдохнуть, и все.
   Командир наш, лейтенантик, и сам бледнее меня с перепою. Уж очень он стесняется на нас орать. Утренний развод для него – катастрофа: это ж народец построить надо и внятно сообщить, что, мол, смирно, вольно и… э-э… и равняйсь, пожалуйста.
   Не завидую я лейтенанту, сочувствую очень, а помочь не могу – боюсь. Вдруг обидится, вдруг накричит, что лезу не в свое дело, и вообще. И на «губу» меня, или в штрафбат на перевоспитание. А мне и здесь вполне плохо, и в родимом подразделении я как бы козел отпущения и востребован сверх меры.
* * *
   …дождались темноты и вошли в поселок. Тихонечко так прокрались, ботиночки тряпками обмотали, чтобы громко не топать. БМПшки, «коробочки» наши противопульные, на высоте оставили: на конфликт нам без нужды нарываться. По собственному опыту знаю: чуть кто из оккупированных личностей траки и пушки заметит, так сразу партизаном, то есть этим… – террористом, о! – заделывается: гранаты начинает швырять и бутылки с зажигательной смесью. А оно нам надо?..
   В общем, без брони мы – падать неоткуда, ноги целее будут.
   Не первый день в подворотнички сморкаемся, опыту хоть отбавляй: до центрального майдана дохромали – ни одна шавка не заскулила, ни один пенсионер бессонный покой в постели не сменил на пост у окна. А то вскинется какая горластая домохозяйка, да как рыкнет! А у нас от громких голосов икота и стул. Жидкий. И то и другое – самопроизвольное.
   Лейтенант перед нами извиняется, краснеет от смущения, но приказы все-таки шепчет:
   – Ребята, вы это, потише, да?.. Пожалуйста. Очень прошу. Нам бы до утра, да? И до ночи? Простоять и продержаться. Благодарен буду, ребятки… А вы, Фуга, думайте, пожалуйста, настраивайтесь на подвиг, от вас многое зависит.
   Фуга – это я. Прозвище у меня такое. И ничего не странное!
   – Есть! – шепчу в ответ. И честно приступаю к выполнению поставленной задачи: думаю, настраиваюсь, подвига жажду. Да только страшно мне: что завтра будет, а? Как местные оккупацию воспримут? Вряд ли хорошо. Достанется нам по самые фрукты-овощи.
* * *
   …и началось.
   Бабы, конечно, кто ж еще? – женщины они такие: чувствуют мужскую слабость.
   Парни весь поселок облепили плакатами. На кроваво-черным поле надпись – «СМИРИСЬ!»; коротко и тупо – для самых умных. В общем, дамочки первыми интерес проявили: а что это за макулатура на заборах и трансформаторных будках намусорена, кто ж это напаскудил, а? Как обычно, содержание наглядной агитации слабый пол не заинтересовало. А зря. Вот и делегация к нам пожаловала, а мы не знаем, куда глаза от стыда девать. Лейтенант вон окапывается усиленно: пехотной лопаткой асфальт ковыряет. В общем, боимся, а отступать еще страшнее – у нас боевая задача, при исполнении мы.
   – Вы кто и чо приперлись? Чкаловские, да? Или, вообще, городские? На разборки пожаловали? Рэкет, да? И морды бить нашим хлопцам?
   А мы:
   – Что вы, отнюдь. Не наш профиль, простите. Мы, простите, воины, вас оккупировали и, поверьте, сопротивление бесполезно. Вам придется добровольно отдать материальные ценности и подчиниться нашему правительству, самому лучшему, самому авторитарно-демократичному.
   Они смеялись. Долго смеялись.
   А мы вжимали головы в плечи.
   Нам было страшно.
   Впрочем, нам всегда страшно. Ведь мы – завоеватели.
* * *
   …камень – камешек – приласкал затылок лейтенанта: хрясь!
   Дети – вечная проблема оккупантов, ибо дети не знают страха. Рогатки тоже оружие, не смертельное, но неприятное: шишка на затылке, синяк на спине, еще шишка, еще гематома… и вечное ожидание гранитного окатыша, проминающего висок… Дети – маленькие демоны, при виде которых у меня начинается икота и в зрачках мутнеет.
   И так весь день. Камни. Грязь. Пивные бутылки. Мы боялись, мы терпели, ведь мы – элитное подразделение. Женщины приходили смеяться над нами, они задирали юбки и, когда мы в панике отводили взгляды, называли нас кастрированными баранами. Мужчины – высокие, сильные, в костюмах и при галстуках – отобрали у нас оружие и велели убираться, да поживее. Мы промолчали в ответ, как подобает истинным оккупантам, но не сдвинулись с места: продолжали сидеть посреди единственной площади поселка. Лейтенант попытался объясниться: мол, незавидность их положения несомненна. Но аборигены лишь рассмеялись, а потом расстреляли лейтенанта. Повезло командиру: отмучался. Труп свой оставил, а сам к БМПшкам побрел отдыхать. Тимурчик тут же потерял сознание: из солидарности и за упокой.
   До самого вечера нас поливали помоями, в нас швыряли гнилые помидоры. Господи, откуда у них СТОЛЬКО перезревших овощей?!. Снорри, самого крупного бойца взвода, метр шестьдесят два с каблуками, отвели в сторонку и повесили на столбе линии электропередачи. По-настоящему повесили. Мол, так будет с каждым из нас, если мы не уберемся подобру-поздорову. И это было СТРАШНО. Но мы обороняем плацдарм, ни шагу назад, мы сидим на грязном асфальте – этот населенный пункт наш! Уже наш…
   Скоро вечер.
   Скоро ночь.
   Василий допивает вторую флягу. В первой был спирт. Во второй – керосин. Отличная смесь. Васек говорит, помогает вжиться в образ.
* * *
   …темнеет.
   Будто чувствуют. Высыпали на площадь и орут на нас, орут! Дети пинают бойцов взвода куда придется. Женщины пышут злобой. Зубы мои лязгают, глаза то и дело закатываются.
   Кудряшки, меленькие-меленькие, русые. Невинное личико ребенка в отблесках заката неотличимо от морды вампира из фильма ужасов. В руке у кровососа столовый нож. И острием мальчонка тычет мне в щеку. Слишком много страха, слишком…
   Критическая масса.
   Первым не выдерживает Тимурчик. У нас нет реального оружия – отобрали местные. Но Тимурчик на то и снайпер, чтобы всегда боеготовым быть: длинная композитная ерундовина вырастает коростой на его руках. Глушак и пламегаситель с пятью вырезами, легированный хромом и молибденом ствол, сошки, скелетный приклад.
   Лазерный луч упирается в лоб вампиреныша.
   Аборигены мгновенно замолкают.
   Палец Тимурчика неспешно выбирает свободный ход спускового крючка и…
   …выстрел!!
   Толпа четко видит, как мальцу отрывает голову, как брызжут мозги, и теменная кость…
   Солнца нет: скушал горизонт, не подавился. Денек простоять, ночь продержаться?
   Продержались! Да!
   Все, хватит! Сил больше нет бояться!
* * *
   …Ваську не зря Драконом прозвали. Дракон и есть. С шипами вдоль сегментного хвоста и гребнем, трижды опоясывающим клювастый череп. Тело Василия увеличивается в разы, лапы проламывают когтями асфальт, смрадное дыхание – керосиновый выхлоп: огонь-плевок в обезумевшую от страха толпу. Одежда вспыхивает, горят волосы, дамочки срывают юбки и падают, сбивая пламя. Мужчины прицельно выжимают из «калашей» пули – в голову дракона, метров на пять выше реальной ухмылки Василия.
   А малыш-вампиреныш жив-здоров. Мало ли кто и что ВИДЕЛ? И пусть все папашки-мамашки в курсе, что пацану капут, ребенок-то отказывается поверить в собственную смерть, ибо он смутно представляет, как выглядит винтовка и какую гадость с ее помощью можно сделать с невоспитанным мальчиком. Не знает – и потому жив. Дети – вечная проблема оккупантов.
   Но на то Тимурчик и зомби-диверсант. Он мгновенно обернулся в суповой набор б/у. Руки выпрямляются перед изъеденной червями грудью. Тимурчик ковыляет к пацану, костлявые пальцы сжимаются на горле. Мальчонка регулярно смотрит телевизор и обожает сказки о живых мертвецах. Он ЗНАЕТ: зомби надо бояться, и потому…
   Ничуть не жаль дрянного мальчишку.
   Дракон бушует, измучен пламенной отрыжкой. Заодно страдают хранители очагов и газовых конфорок – мужчины, у которых наши автоматы.
   Автоматы, заряженные холостыми патронами.
   Пяток зомби пугают домохозяек и детей – самых опасных врагов. Врагов, не знающих, что такое «тротиловый эквивалент» и «ТТХ». Группа из яслей хуже роты спецназа. У зомби та еще работенка. Нервная…
   Второе отделение из четко воображаемых гранатометов расстреливает краснокирпичные здания. Взрывы тоже воображаемые. А в результате – самая настоящая паника и очень реальные крики населения. Понятно, парни ничего взрывать не собираются. Уничтожать материальные ценности нельзя. Что вы?! – никаких взрывов!
   Но аборигенам это ЗНАТЬ необязательно. Противопоказано!
   Все, пора. Мой выход.
   Выдвигаюсь на пятачок свободного пространства, освещенный прожектором. Тимурчик его отлично придумал. Мой фас и профиль у местных как на ладони. А в руке у меня мегафон, обычный, серо-белый – не подкачало воображение лейтенанта! на расстоянии! Я шепчу какой-то бред, прижимая несуществующий громкоговоритель к реально обветренным губам. Аборигенам же кажется, что вещаю я следующее:
   – Внимание! Начинаю отсчет! Ровно через двадцать секунд я взорву плазменный фугас! Бежать бессмысленно, вы все погибнете! Внимание! Через одиннадцать секунд!..
   Теперь-то, после винтовки, зомби и дракона, они ЗНАЮТ, что-куда, и, главное, ВЕРЯТ мне. У моих ног покоится нечто угловатое, обвитое разноцветными проводами, с огромным циферблатом на боку, и единственная стрелка приближается к нулю… – предел моего воображения, венец людской мысли.
   – Внимание!!.
   Вспышка.
   Осколки красного кирпича.
   Ударная волна, жесткое плазмоизлучение, пепел в обмен на людские тела…
   Не зря меня прозвали Фуга. Фуга – это уменьшительно-ласкательное от «фугас».
* * *
   Все они, жители поселка с простеньким названием, которое забылось сразу, стоило только отъехать на пару километров… все они остались там, на площади. Потому что ЗНАЛИ принцип действия плазмооружия.
   Это их погубило.
   Да что там аборигены, меня вон до сих пор трясет. И нормально: чтобы пугать до смерти, надо самому уметь бояться – честно, до холодного пота и остановки сердца. Я знаю, что говорю, это моя третья война. Я вспотел, дрожу и вот-вот сковырнусь с башни. Ну и угораздило меня вляпаться. За что опять, Господи?! Бросить бы все да податься в дезертиры!..
   Но я слишком хорошо ЗНАЮ, на что способны генералы.
   И, к сожалению, ВЕРЮ в силу их стратегической мысли.

Сергей Палий
Два дровосека

   Хруст и Щепа с натугой одолели крутой подъем, свернули в переулок, втянули за собой вязанки и остановились возле приемного пункта. Хруст отпустил веревки, поглядел на глубокие рубцы, оставшиеся на ладонях. Покачал головой и сплюнул. Нитка тягучей слюны прилипла к груди, растянулась и повисла до самой земли.
   – Сам виноват, – констатировал Щепа, глядя, как коллега с омерзением стряхивает харчу. – Плеваться – некультурно.
   – Если не прекратят задирать норму, начну брать на смену нектар, чесслово, – проворчал Хруст, проигнорировав замечание. – А что? Промочил горло, и веселей дрова щелкать.
   – Кто бы так отказался, – хмыкнул Щепа. – Да не положено.
   – Положено, не положено, – завелся Хруст, соскребая с себя остатки липкой дряни. – Известно, что у них в начальственных головах положено-расположено: опилки вместо мозгов. А что, удобно маскировать-то – и то серое вещество, и это.
   – Тише ты! – заозирался Щепа, пристраиваясь в хвост очереди на сдачу бревен. – Выгонят с работы чего доброго! Сам знаешь, что бывает с теми, кого увольняют. – Щепа инстинктивно поежился и подтянул свою вязанку поближе. – Из города мигом выставят, а там… у-у-у, солдаты всякое рассказывают.
   – Или пусть жалованья добавят, – невпопад продолжил Хруст. Толкнул локтем впередистоящего трудягу: – Правильно я говорю, дружище?
   – Я бы от чарки нектара перед сменой не отказался, но не велено, – рассудительно отозвался рабочий. – А вот насчет жалованья – это ты верно подметил. Норму задрали, пусть и компенсацию подгонят.
   – Вот! – обрадовался поддержке Хруст, потрясая натруженными руками – Я и толкую: пора профсоюз забубенить! И тогда-то попляшут начальнички-тунеядцы, тогда-то пусть пощелкают шишечки-иголочки, как трудовой класс! Верно, мужики?
   – Верно, наверно, – отозвались из первых рядов.
   После того, как дневную норму увеличили еще на пятнадцать процентов, градус недовольства в рабочей среде вырос. Но тунеядцы-начальники потому и зовутся тунеядцами, что башковитые: они этот градус быстро уравняли снижением цен на нектар. Один градус другим компенсировали. А что, разумно. Чем не грамотное управление персоналом?
   – Давай уже, двигай свои волокуши! – Кладовщик пощелкал в воздухе пальцами и отвлек Щепу от праздных размышлений. Дровосек и не заметил, как подошла его очередь. – Ау! Чего тупишь? Самому мне, что ли, твою кучу на весы тащить?
   Щепа спохватился, стал суетливо подтягивать вязанку к круглому блину приемных весов, подернутому пленкой мелкого сора, опилок и пыли. Фыркая от натуги, он скатил на весы бревна и попытался выровнять их, но один настырный ствол так и остался лежать наискосок. Ну и шут с ним! Щепа отодвинул пустые волокуши и вытянул шею, чтобы увидеть, настолько отклонилась стрелка счетчика.
   Сзади, прямо в ухо, забубнил Хруст, уже не столь смело и громко в присутствии кладовщика-тунеядца, но все так же недовольно:
   – Тащи, двигай, подтяни… Только и умеют командовать да норму считать. Нужен профсоюз. Говорю тебе – нужен.
   – Можешь помолчать, а? – шикнул Щепа через плечо. – Штрафанут сейчас за твое зюзение!
   – Зюзение зюзению рознь, – огрызнулся Хруст. – Кое-кто благодаря зюзению и в люди выбиться может, между прочим.
   – Ты, что ль? – хрюкнул со смеху Щепа. – Хорош мои салазки смешить!
   – А что? Может, и я. Вот возьму и организую профсоюз, будешь знать, – буркнул Хруст. И угрожающе подытожил: – Сегодня же начну народ вербовать. После смены.
   Кладовщик поцокал языком и сказал, разведя руки в стороны с деланным сожалением: