Женщина, по всей видимости, кого-то искала своими застывшими глазами, а парень, очевидно, играл роль второстепенную: не то провожатого, не то свидетеля, не то человека "на всякий случай".
   Появление этих персонажей было до того неожиданно и до такой степени не соответствовало ни месту, ни времени, что притворявшиеся пьяными участники торжества мгновенно отрезвели, прервали танцы и стали переглядываться. Хозяин дома подошел к женщине, взглянул на нее близорукими глазами и спросил ее, что ей нужно и кого она ищет.
   Но женщина даже взглядом не удостоила Шлёму Фамилианта. Она продолжала искать кого-то и, наконец увидав среди женщин Сарру Шапиро, с радостью направилась к ней:
   - О, Шапириха, де моя дытына?
   Сарра поднялась ей навстречу:
   - Какая детина?
   - Володька мой?
   - Твой Володька? Почем же я знаю?
   Взор женщины стал еще неподвижнее, и она словно в полусне начала длинный рассказ о том, что Володьки нет. Пропал, будто в воду канул со вчерашнего утра. Ушел в школу и не вернулся. Думала, что вернется к вечеру, к утру, к обеду, к сегодняшнему вечеру, но его нет как нет. Она ходила в "Шапирихе" домой, но там ей сказали, что хозяйка находится здесь, - и вот она пришла сюда спросить у "Шапирихи", где Володька...
   - Что вы скажете про эту историю? - обратилась Сарра к публике, глядевшей в недоумении на эту сцену. - Вы не знаете, кем мне приходится ее Володька? Это - ее сын.
   И, обратясь к женщине, Сарра махнула рукой:
   - Ступай, голубушка, подобру-поздорову! Как я могу знать, где твой Володька?
   Возможно, что женщина и ушла бы, но тут подошел Сёмка и сказал матери:
   - Она ищет Володьку? Мы сегодня еще играли с ним. То есть нет, не сегодня, а вчера.
   - Где ты с ним играл? - спросила мать.
   - Как всегда, на улице.
   Женщина, услыхав имя сына, перевела взгляд на Сёмку и снова стала спрашивать:
   - Где же мой Володька? Где мое дитя?
   Неизвестно, чем бы окончилась вся эта сцена, если бы в разговор не вмешался Рабинович. Он подошел к женщине, положил ей руку на плечо и сказал внушительно:
   - Матушка! Ступай к своему мужу; он один может тебе сказать, где твое дитя...
   Уверенность, с какой были произнесены эти слова, подействовала.
   Ничего не говоря, женщина повернулась и ушла вместе со своим провожатым.
   И только по уходе нежданных гостей публика, как бы очнувшись, заговорила и стала обсуждать инцидент.
   - Кто она такая? - спросил Давида Шапиро Фамилиант.
   - Понятия не имею! - ответил Давид, глядя неодобрительно на Сарру.
   - Кто она все-таки? - повторил Фамилиант, на этот раз обращаясь к Сарре.
   - Наша соседка - Кириллиха!.. Муж у нее - пьяница. А Володька - ее сын от первого мужа.
   - Ну? - спросил Фамилиант.
   - Ну и вот, этот второй муж бьет пасынка до полусмерти.
   - Ну? - спросил снова Фамилиант.
   - Ну и вот, он пропал, этот мальчик...
   - Ну?
   - Ну, мамаша и пришла сюда справиться, не знаем ли мы, где Володька.
   - Почему же именно к вам? Какое отношение имеет к вам этот мальчишка? И какое отношение к нему имеет Сёмка?
   - Никакого! Просто так. Живем на одном дворе. Вот и случается, что ребята играют вместе, - ответила Сарра, как будто чувствуя себя виноватой в том, что Сёмка играет с русским мальчиком.
   Шлёма Фамилиант, очевидно, был очень недоволен тем, что нарушено праздничное веселье. Он встал в позу, заложил руки в карманы, выпятил круглый живот, втянул голову в плечи и заговорил, ни к кому, собственно, не обращаясь:
   - Н-н-на! Какие-то мальчишки! Соседи! Гои! Володьки! Где это видано? Вот они, ваши гимназии, "скубенты", университеты!..
   Тщетно пыталась Тойба Фамилиант вернуть прежнее настроение, она сдерживала мужа, приглашала гостей к столу, велела подавать очередные блюда, - все было напрасно.
   Шлёма Фамилиант сел на своего конька, разошелся вовсю и на правах богатого родственника стал говорить, кивая в сторону шурина, о "нынешних отцах", приносящих своих детей в жертву, и тому подобных вещах...
   Бедные родственники вынуждены были выслушивать рацеи богатого xозяина... Только Бетти, которая вообще терпеть не могла своего дядю, вскочила с места и стала торопливо одеваться. Не помогли мамашины просьбы и причитания, не помогли и клятвы тети Тойбы в том, что дядя никого не хотел задеть, говорил "вообще". Бетти распрощалась и вышла из дому. Следом за ней сбежал Рабинович, и "план" Сарры Шапиро разлетелся в пух и прах.
   Из-за чего? Из-за пустяка!
   Сарра чуть не плакала с досады. Весь обратный путь до дому прошел в разговорах с мужем на эту тему.
   - У быка, - сказал Давид, - очень длинный язык, а толк в нем какой? Оч-чень тебе нужно было выкладывать все этому ханже!
   - Чего ты меня попрекаешь? Это ведь твой шурин, а не мой.
   - Я могу тебе подарить его на полном ходу, если хочешь!..
   - Спасибо, не надо!
   Глава 25
   ПРОПАЖА ОТЫСКАЛАСЬ
   Сарра Шапиро не из тех матерей, которые останавливаются на полпути, когда речь идет о счастье детей. Потеряв надежду на Шлёму Фамилианта, она стала искать других посредников и в конце концов нашла человека, на которого смело можно положиться, которому можно доверить тайну, человека порядочного, даже несколько больше, чем нужно...
   Поверенным Сарры оказался товарищ квартиранта - Тумаркин, "сей остальной из стаи славной", злополучной чертовой дюжины медалистов, терпеливо ожидавших от министра просвещения ответа на свою настойчивую телеграмму. Всех медалистов уже давным-давно успели переловить поодиночке и отправить по этапу восвояси; и только одному Тумаркину фатально повезло... Ему удалось "обмануть" бдительное начальство довольно, впрочем, нехитрым приемом: он переходил от одного знакомого к другому, ночевал ежедневно на новом месте, входил в сомнительные сношения со старшими дворниками и околоточными надзирателями, валялся в лютые морозы на чердаках - словом, балансировал на канате и - благодарение Господу! - пережил зиму не хуже других евреев, ютящихся "наперекор стихии" в этом благословенном городе...
   Тумаркин старался выбирать для ночлега места, уже проверенные сравнительно недавней облавой, и довольно часто наведывался к Рабиновичу.
   В таких случаях Рабинович являлся в качестве ходатая к хозяйке, а та в свою очередь обращалась к мужу:
   - Что делать? Не выбрасывать же его, в самом деле, на улицу в такой холод? Сходи, что ли, к дворнику, сунь ему какую-нибудь мелочь (чтоб он подавился!) и сговорись. Ты же умеешь разговаривать с этими типами!..
   Последняя фраза была взяткой самомнению Давида Шапиро и должна была служить для умиротворения воинственного настроения квартирохозяина, предчувствовавшего недоброе от этих нелегальных ночевок. Но в конце концов Давид с Рабиновичем отправлялись к дворнику, сговаривались, а Сарра готовила нежданному гостю постель на стульях в комнате квартиранта, желала обоим спокойной ночи и уходила, полная тревоги за судьбу всего дома.
   - Каково изволили почивать? - спрашивала Сарра у Тумаркина на следующее утро.
   - Великолепно! - отвечал Тумаркин без зазрения совести, так как помимо того, что стулья обычно разъезжались в самом начале ночи, он и остаток ее проводил в бесконечных дискуссиях с Рабиновичем, вечно копавшимся в тонкостях и подробностях иудаизма.
   Дискуссии вспыхивали при каждой встрече. Из соседней комнаты супруги Шапиро слышали, как один из спорщиков надрывался:
   - Одно из двух: либо - либо! Либо поступайте все, как поступил Лапидус, либо соберитесь все, от мала до велика, и организуйте свое государство в вашей исторической стране. Докажите, что вы народ не только слова, но и дела!..
   - Ш-ша, довольно! - кричит второй. - Противно слушать! Что это за выражения... "делайте, вы - народ"... Это во-первых! А во-вторыx...
   - Вы когда-нибудь утихнете или нет? - стучит им в дверь Сарра. Возмутительно! Самому негде спать, а еще и другому мешает...
   Несмотря на несколько пренебрежительный тон, в котором Сарра говорила о Тумаркине, она именно его выбрала в хранители своей тайны и посредники между нею и квартирантом. Ей хотелось, чтобы он выведал у Рабиновича его намерения... Конечно, Тумаркин должен это сделать умно, тонко и дипломатично, потому что это, знаете ли, "деликатная материя".
   Сарра сделала многозначительные глаза, а Тумаркин пощипывал бородку и, думая о чем-то постороннем, машинально покачивал головой...
   Сарра уже совсем было собралась изложить Тумаркину суть дела, как вошла Бетти.
   - Знаешь, мама, пропажа-то отыскалась!
   - Какая пропажа?
   - Володьку нашли!
   - Володьку? Слава тебе Господи! Где же он был?
   - Где он был, неизвестно, но теперь он здесь, у нашего двора. Мертвый.
   Сарра даже шарахнулась в сторону.
   - Мертвый? Володька - мертвый?
   - Не только мертвый, но еще и убитый вдобавок.
   - Убитый? - задрожала Сарра. - Володьку убили? Ах-ах! Славный мальчишка был! Кто же мог его убить?
   - Кто знает? Изрезан, исколот... Очевидно, давно убили, он уже разлагаться стал...
   - Где же его нашли?
   - Говорю тебе, здесь, недалеко, около нашего двора. Вся улица полна народу. Евреи, русские, врачи, полиция...
   Последнее слово особенно взбудоражило Сарру. Она вспомнила о Тумаркине.
   - Ой, горе мое! Полиция!
   Тумаркин, на которого слово "полиция" действовало не лучше, чем на Сарру, понял, что страх ее вызван главным образом его пребыванием в доме, и сказал:
   - Не бойтесь! Во-первых, еще не ночь. Днем вообще не так страшно. А во-вторых, я сию минуту уйду. Мало ли что...
   - Идите, идите! Только скорее, чтоб вас не заметили. Или нет, наоборот, идите медленно и спокойно, как полноправный гражданин. Понимаете?
   Сарра выпроводила своего гостя, успев все-таки у самых дверей шепнуть ему, чтобы он завтра непременно пришел ночевать. Ей нужно поговорить с ним с глазу на глаз, потому что "вопрос такой". "Очень деликатная материя!"
   "Деликатная материя!" - повторил бессознательно Тумаркин и вышел на улицу.
   Глава 26
   РЕХНУЛСЯ
   Тумаркин, принявший на себя роль дипломатического представителя Сарры Шапиро, в один из ближайших дней пришел к Рабиновичу и приступил к исполнению своей "деликатной миссии" несколько своеобразно.
   - Слушай! - сказал он Рабиновичу, с которым за последнее время окончательно сдружился и перешел даже на "ты". - Садись, пожалуйста, я должен поговорить с тобой серьезно и конфиденциально!
   Рабинович побледнел и в первую минуту подумал: "Уж не узнали ли, кто я?" Он сел, закрыл плотнее двери, провел рукой по шевелюре и ответил:
   - Говори! Какие такие у тебя секреты?
   Тумаркин взял быка за рога:
   - Скажи, пожалуйста, вот что: ты любишь хозяйскую дочь и она любит тебя, какого же черта ты тянешь?
   Знаменитый "венский стул" затрещал под Рабиновичем. Он хотел подняться, но Тумаркин придержал его обеими руками и продолжал, уставившись прямо на него:
   - Сиди, сиди! Что ты покраснел? Со мной, братец, можешь не церемониться, со мной можешь говорить начистоту! За чем, собственно, дело стало?
   Для Рабиновича весь этот разговор был такой неожиданностью, что в первое мгновение он вообще лишился языка... Во-первых, он никак не мог сообразить, как можно о таких вещах говорить в таком легком тоне; во-вторых, откуда все это известно Тумаркину? Неужели от нее самой? И, ощущая невероятный сумбур в голове, он принялся шагать вдоль и поперек комнаты, чрезвычайно взволнованный.
   - Слушай, Тумаркин! - сказал он наконец. - Ты - честный парень. Я знаю тебя! Скажи мне, откуда тебе все это известно?
   - Какое тебе дело? Важен не источник, а то, что это верно! Ведь правда? Ты не станешь отрицать?
   - Да не в этом дело, чудак! Я о другом говорю. Я хочу знать, не она ли сама тебе говорила об этом? Мне это необходимо знать...
   Тумаркин приподнялся и снова присел.
   - Ты что, спятил? Эге, брат! Да ты, оказывается, большущий дурень! Насколько я ее знаю - а я знаю ее меньше, чем ты, - она не из таких! Она скорее даст себе руку отрезать, чем станет постороннему человеку говорить о таких вещах...
   Рабинович понял, кому принадлежит инициатива этих переговоров, и остался очень недоволен. Он предпочел бы "первоисточник", ведь с тех пор, как он любит ее, ему не пришлось ни одного слова услышать из ее уст.
   Он сам уж неоднократно говорил о своих чувствах. Если не вполне открыто, то намеками, полусловами, - но она неуклонно молчит, а с того памятного вечера, когда они были в театре и встретили белоподкладочника Лапидуса, он перестал понимать Бетти: она то холодна и безразлична, то ласкова и внимательна, то ходит туча тучей, то оживлена, весела и приветлива.
   Однажды Рабинович сказал ей:
   - Вы, Бетти, для меня загадка!
   - Уж на что лучшая загадка, чем вы сами! - отпарировала Бетти.
   - Одним словом, ответа на мой вопрос нет! - сказал Тумаркин, которому надоело молчание товарища.
   - Что я могу тебе сказать? - отвечал Рабинович, ушедший с головой в свои размышления. - Ничего я тебе сказать не могу...
   - Почему, собственно?
   - Потому что есть вещи, о которых даже самому близкому человеку не скажешь! Есть вещи...
   - "Есть вещи", - передразнил Тумаркин, - "есть вещи"... - Что ты этим хочешь сказать?
   - Что я хочу сказать?
   - Ты хочешь сказать, что между вами - пропасть... Что она бедная девушка, а ты - богач! Будущий наследник тетки-миллионерши. Я знаю! Я, братец, все знаю!.. А если так.... - Тумаркин даже встал с места, - если так, то я тебе должен сказать откровенно, что ты - подлец!
   Тирада эта произвела самый неожиданный эффект. Вместо того чтобы вскочить как ужаленному, вместо того чтобы вскипеть и оправдываться, Рабинович пригнулся к земле, выпрямился, снова пригнулся и, взявшись за бока, стал так оглушительно хохотать, что стены задрожали. Затем он свалился на кровать и, перекатываясь с боку на бок, хохотал чуть ли не до истерики, хохотал до тех пор, пока из соседней комнаты не прибежали перепуганные насмерть Сарра Шапиро и Бетти.
   - Что случилось? В чем дело?
   - Ваш квартирант рехнулся! - злобно крикнул Тумаркин и выбежал из комнаты.
   С этого дня Тумаркин точно в воду канул.
   - Провалился! - говорила Сарра. - Сквозь землю!
   И никто, конечно, так не грустил по Тумаркину, как она. Он унес с собой одну из наиболее дорогих ей тайн.
   Глава 27
   ПЕРЕД ПАСХОЙ
   Установилась предпасхальная погода. Несмотря на то что еврейская улица находится в городе, где далеко не каждый еврей может свободно переночевать, она приняла своеобразный предпраздничный вид.
   Если присмотреться к замызганным домишкам, к оборванным евреям, к несчастным женщинам, к полуголым детишкам, если прислушаться к шуму и гомону, оглашающему весь квартал, - можно подумать, что находишься в самом сердце еврейской "черты оседлости", где не приходится иметь дело с полицией, где нет "старших дворников" и вопросов "правожительства".
   И так же, как в черте оседлости, все здесь ожило, проснулось, высыпало на улицу. Все чистилось, готовилось, кишело, шумело и гудело. Канун пасхи! Евреи готовят встречу своему любимому весеннему празднику!
   Еще большее оживление царит в "подрядах"14 - шум, гам, беготня, толкотня... каждому хочется успеть пораньше.
   В доме Шапиро заговорили о маце сейчас же после пурим. Толковали о ней на все лады. Разговоры эти заинтересовали Рабиновича.
   О том, что евреи на пасху готовят такое "блюдо", он знал давно.
   Но ему хотелось узнать точнее, что это за "блюдо" и как его едят.
   Еще одна деталь занимала его: он не раз слыхивал и даже читал где-то, что евреи примешивают в мацу христианскую кровь.
   Рабинович не очень доверял этим слухам, но все же ему хотелось докопаться до их источника.
   Спросить кого-либо из товарищей он постеснялся. А заговорить об этом с Давидом Шапиро было просто небезопасно. Он мог бы поднять невероятную бучу.
   Как-то Рабинович прочел вслух за столом заметку в местной газетке о том, что убийство Володьки совершено евреями с ритуальной целью. Давид Шапиро вскочил с места, вырвал из рук Рабиновича газету и вышвырнул ее в окно.
   - Ты с ума сошел? - возмутилась Сарра.
   - Туда ей и дорога! - заявил Давид. - Зачем еврею читать эти подлые листки, где печатается подобная пакость?
   На другой день Рабинович намеренно купил ту же газету и прочел ее тайком.
   Смерть Володьки широко обсуждалась на страницах этого листка. И Рабинович догадывался, чьих рук это дело, понимал, что Володьку, несомненно, прикончил отчим. Все же он не мог понять, зачем понадобилось убийце так изуродовать и искромсать свою несчастную жертву. По свидетельству газетки, на теле убитого насчитывалось 49 колотых ран. Почему 49? Что за сакраментальное число?..
   Вполне понятно поэтому, что вопрос о выпечке мацы заинтересовал Рабиновича. Он обратился к хозяйке.
   - Я никогда не видел, как пекут мацу! - признался он.
   - Во-первых, по-еврейски говорят не "мацу", а "мацес". Во-вторых, если вы хотите посмотреть, потрудитесь завтра-послезавтра со мной в "подряд", и вы увидите. Только я должна вас предупредить, что там вам бездельничать не позволят! Заставят работать! Вы должны будете помогать!
   Рабинович чуть не подпрыгнул от радости.
   - Помогать печь мацу? О!..
   - Не мацу, а мацес! Я вам тысячу раз говорила, чтобы вы не изъяснялись, как гой!
   - Ладно - мацес, мацес!.. А что я там буду делать?
   - Уж вам там скажут! - говорит Сарра и мысленно с удовольствием представляет себе картину: Рабинович - медалист и миллионер - за работой наряду с нищими еврейками... Ха-ха-ха!..
   - В чем дело, мама? - спрашивает, входя из другой комнаты, Бетти.
   Сарра с удовольствием рассказывает ей и снова заливается веселым смехом.
   - Ну и что ж? - говорит Бетти. - Я тоже хочу присутствовать при этом! Говорят, очень весело!
   - И я тоже! - заявляет Сёмка.
   - Хорошо, и ты тоже! - говорит ему Рабинович, глядя благодарными глазами на Бетти.
   ***
   Чуть свет поднялась Сарра. Нужно было свезти в "подряд" муку для мацы. Подрядила извозчика, выправила Сёмку в гимназию, присмотрела, чтоб он не зажилил утренней молитвы (медаль медалью, а молитва молитвой!), и уж собралась ехать, как увидала квартиранта и Бетти, готовых ее сопровождать.
   - Да вы на самом деле, что ли, собрались мацу печь? - спросила радостно Сарра, любуясь прекрасной парочкой. - Ну что же, едем! Но, чур, не раскаиваться! Лодырничать вам не дадут!
   Уселись втроем и поехали.
   Утро выдалось прекрасное. Над головой голубело ясное небо. Солнце пригревало по-весеннему, а легкий теплый ветерок будто шептал шаловливо на ухо о том, что пора вместе с зимним настроением скинуть и зимнюю одежду, одеться полегче. Дело ведь идет к весне! К пасхе!
   О, кто еще любит так же горячо этот весенний праздник, как еврейская улица? Как несчастные еврейские детишки? Вот они выползли, точно червячки, из темных, сырых, покрытых плесенью углов. Еле дожили до весны! Вот оно - синее небо! Вот оно - яркое солнце! Сюда, сюда, ребятишки! Не бойтесь быстро бегущих ручейков! Засучите штанишки повыше, и пойдем глазеть... Сколько там народу! Мужчины, женщины, мальчики, девочки... Как звезд на небе! Кто пешком, кто на подводе. А на подводах мешки с мукой. Следом идут хозяйки. Тянутся в "подряд" печь мацу. Мацу! Впервые за всю свою жизнь Рабинович видит столько еврейских детей. Оборванные, полуголые, босые, с изможденными личиками, с изголодавшимися глазами... И все же как они все веселы, оживлены и счастливы! Как это понять? Нет, тут не понимать, а чувствовать надо! Пережить самому, родиться на этой еврейской улице и жить ее жизнью, вырасти нужно тут, в нищете, в нужде...
   - Ну, вот и "подряд"! - говорит Сарра с подводы. За ней слезают Рабинович и Бетти.
   Широкий двор, большое кирпичное здание - какой-то завод. Внизу, в подвале, - просторная комната, освещенная газовыми рожками. Зияет огненная пасть огромной печи. По стенам новые, начисто выструганные столы. Евреи в балахонах, женщины в белых передниках, девушки с лукаво смеющимися глазами. Говор, шум, точно на ярмарке. Таков "подряд", где пекут мацу.
   - Хорошо, что вы вовремя приехали! - встречает Сарру пекарь Пейсах-Герш, мужчина с блеклым лицом и жидкой растительностью на выдающемся подбородке. - А уж мы собирались выключить вас из очереди!
   - Досталось бы вам от моего мужа! - говорит Сарра. - Ведь вы его знаете!
   - Знаю, знаю! У меня хорошая память! - отвечает Пейсах-Герш и, повернувшись в сторону работников, вдруг начинает сыпать зычным голосом раешника на особом "подрядном" диалекте:
   - Эй вы, бабы, молодицы! Подоткните сподницы! Разговоры кончайте! Работу начинайте! Муку в ушаты! Мацу на лопаты! Реб Залманбер, очнитесь, живей шевелитесь! Поменьше шума, голубушка Фрума! Веселей, ребята! Не торчи торчком! Вертись волчком!..
   - В добрый, счастливый час! - говорит Сарра, засучивая рукава.
   Глава 28
   "ТАЙНА МАЦЫ"
   Рабинович-Попов, пришедший в "подряд" наблюдать, как евреи пекут мацу, решил глядеть в оба. Он дал себе слово раз навсегда покончить со своими сомнениями, избавиться от давившего его кошмара, особенно терзавшего его последние дни, после загадочного убийства несчастного Володьки. В убийстве было так много жутких моментов, а газеты известного сорта до того оживленно комментировали всю эту печальную историю, что в душу Рабиновича, несмотря на все передовые взгляды и полное отсутствие чувства национальной вражды, нет-нет да и закрадывалось какое-то болезненное любопытство...
   "Ясно как день, - распиналась черносотенная газета, - что убийство несчастного Володи - дело еврейских рук... Они не только убили его, но и замучили, выкачали из живого всю кровь! Сначала нанесли 49 колотых ран и только потом уж проткнули ему шилом сердце!"
   Другие газеты не ограничивались "голыми фактами", а с видом знатоков пресловутых кабалистических тайн доказывали, что евреи не могут обойтись без крови при выпечке мацы и что кровь они берут от христианского мальчика не старше 15 лет и т.д. и т.д. В их описании евреи превращались в заматерелых людоедов, дикарей.
   Рабинович не мог, конечно, верить всей этой белиберде. Слишком уж белыми нитками были шиты все эти "обстоятельные подробности". Но все же хотелось "лично убедиться". Он наблюдал, не отрывая глаз, за всеми этапами процесса... Весело и оживленно принялись за работу. Мигом вскрыли мешки с мукой. Зачерпнули новым деревянным ковшом воду, смешали ее с мукой в большом, ярко начищенном медном тазу. Две белые, чистые женские руки замесили тесто. Мягкое тесто переложили на свежевыструганный стол, разрезали на мелкие куски. Каждый кусок под ловкими руками работниц быстро превращался в тонко раскатанный опреснок. Операцию завершал парень с зубчатым колесиком в руках: он быстро проводил своим инструментом несколько раз вдоль и поперек пунктирными линиями... Со стола маца попадала к Залманберу на лопату, а лопату принимал сам Пейсах-Герш, который самолично сажал мацу в печь. Минуту спустя доносился приятный своеобразный запах поджаристой мацы, которая, как представлялось Рабиновичу, должна соблазнительно хрустеть на зубаx...
   "И это все? А где же церемония, ритуал?" - думал Рабинович. Стыд и угрызения совести за недавние сомнения наполнили его.
   - Чего вы стоите, как наблюдатель? - спросила его Сарра. - Будьте любезны, засучите-ка рукава и принимайтесь за работу! Не стойте без дела, ведь мы, кажется, условились с вами?
   - Я с удовольствием! Что же мне делать?
   - Что делать? Помогайте ссыпать муку, а Бетти будет воду наливать.
   Сарра Шапиро в этот день была очень оживлена. Да и во всем "подряде" как-то по-особому было весело.
   Рабинович стал засучивать рукава.
   - Не так!.. Ну, не так же, - заметила Бетти и сама принялась засучивать ему рукава.
   Рабинович был в восторге. Каждое прикосновение пальцев Бетти к его обнаженным рукам пробегало по всему телу, точно электрический ток, обжигая сердце. Он чувствовал запах ее волос и теплоту ее тела... У него кружилась голова.
   "До каких пор? Доколе тянуть? Вот упаду сейчас к ее ногам!"
   Но в это время Рабинович встретился взглядом с ее прекрасными понимающими глазами, глядевшими на него ласково и в то же время строго и будто предупреждавшими: "Не сейчас! И не здесь!"
   Он замечает, что на них обоих устремлены лукавые взгляды девушек и молодых женщин, догадавшихся, что это - жених и невеста. А женщины постарше шептали Сарре:
   - Жених?.. Дай Бог счастья!
   Сарра не отвечала ни "да", ни "нет". Она улыбалась и с легким вздохом думала про себя: дай Бог, вашими устами да мед пить!
   ***
   С ловкостью заправского жонглера переносил Пейсах-Герш целые охапки мацы, не поломав при этом ни одной, и грузил ее на подводу.
   Сарра расплатилась, выслушав кучу самых добрых пожеланий, и вместе с одевшимися уже Рабиновичем и Бетти собралась домой.
   - Ну, вы, дети, поезжайте домой, а я пойду за подводой!
   Слово "дети", произнесенное с подчеркнутой нежностью, разлилось теплой волной по сердцам молодых людей. Оба покраснели.
   - Мы лучше поедем все вместе, с мамашей и с мацой! - сказал Рабинович, обращаясь к Бетти.
   - Мама, слышишь, что он говорит? - спросила Бетти смеясь.
   - Слышу! Он не знает, что за мацой надо пешком следовать.
   - Пешком так пешком! - согласился Рабинович и стал глядеть, как накладывают мацу.
   Укладывая дома мацу в шкаф, Сарра заметила, что Рабинович глаз не спускает с ее рук. Она решила, что Рабиновичу хочется отведать мацы, и рассмеялась:
   - Чего вы смотрите, как кот на сметану? Небось хотите попробовать? Скажите правду?
   Рабинович хотел бы сказать правду, но ему мучительно стыдно самого себя. И чтобы не выдать себя, признался, что действительно не прочь был бы попробовать.