Когда он возвратился в спальню и Инга взглянула ему в глаза, то вдруг поняла, что никакой это не бред, что так оно все и было, а она наивная романтичная дура.
   - Я хочу домой! - всхлипнула девушка.
   - Да подожди ты, - махнул рукой Воронович и дремуче задумался.
   Он долго молчал, шумно сопя и дико вращая зрачками. Наконец молодецки тряхнул головой и неуверенно произнес:
   - Ты зря так относишься к Арнольду Евсеевичу... Он талантливый критик. Ты поняла все не так.
   - Короче! - процедила Инга.
   Воронович поднял глаза и внимательно вгляделся в девушку. Сегодня творилось что-то невообразимое. Она впервые показывала характер.
   - Я же предупреждал, что буду знакомить тебя с пакостными людьми. И вот один из них! - через силу усмехнулся литератор, кивая на дверь спальни.
   - Еще короче!
   - Видишь ли, человек он неплохой... Живой все-таки человек... Ты бы с ним полюбезней... У него серьезные чувства.
   - В отличие от твоих?
   Воронович беспокойно заерзал и, не выдержав её взгляда, опустил голову.
   - Почему же в отличие? Хотя... черт его знает. Это все не так просто. Кто же здесь может что-то сказать?
   - Ты сволочь, Воронович, - перебила Инга, недослушав эту невнятицу.
   - А! Это? - рассмеялся он, замахав обеими руками. - Это мне не ново. Как сказал поэт: "Все мы сукины дети и... только поэтому братья!"
   - Немедленно открой дверь, или я начну кричать...
   13
   После разговора с Риммой Герасимовной следователь неожиданно подумал, что дело не стоит выеденного яйца. Это подтвердил и вахтер, заверив по поводу незапертого окна, что летом половина окон редакции не закрываются вообще. Литераторы - народ недисциплинированный и частенько, запирая кабинеты, не только не удосуживаются защелкнуть шпингалеты на окнах, но и даже элементарно закрыть их. По этой причине большинство окон редакции отключены от сигнализации, в том числе и окно отдела поэзии.
   - А что у нас воровать? - развел руками вахтер. - Рукописи? Кому они нужны?
   Словом, причин для самоубийства у завотделом было достаточно, и обосновать их документально дело пяти минут. "И чего я так всполошился?" удивлялся сам себе Батурин.
   И все равно в этом происшествии было много странностей, например стул. Хотя стул могли сдвинуть и оперативники при вынимании трупа из петли. Мыло. Хотя веревка могла быть намылена и заранее. Но все это детали. Главное, в поступках самоубийцы отсутствовала психологическая логика.
   Хотя у творческих работников, как известно, логика не подчиняется никакому здравому смыслу. С ними всех трудней. Их психика неуравновешенна, душа легкоранима...
   Ведь, казалось бы, чего проще: человек двадцать лет думает о смерти. В конце концов он кончает жизнь в петле. С этим понятно. Любой психиатр подтвердит, что внутренняя патология рано или поздно вырывается наружу и заканчивается кризисом. Иными словами, каждому воздастся по его устремлениям. Но, с другой стороны, кризис настал в самое некризисное время.
   И далее: пострадавший - человек стихии. Его поступки определяются порывами. Именно такая категория людей больше всего склонна к самоубийствам. Но, с другой стороны, человек стихии тщательно готовится к самоубийству: заранее приобретает веревку, тщательно натирает её мылом. Предположение, что и то и другое он приобрел по пути, вряд ли достоверно.
   По пути он не мог приобрести веревки с мылом по трем причинам: первая - он выбежал из дома без копейки денег, вторая - парфюмерные и хозяйственные магазины начинают работать с десяти, третье - у него на это не было времени. Согласно показаниям жены, из дома он выбежал в семь тридцать, а на работу прибыл ровно в восемь. От улицы Подвойского, где он жил, до Волкова переулка, где находится журнал, как раз тридцать минут легким бегом. И, наконец, четвертое: вахтер утверждает, что не видел в руках у сотрудника никакой веревки.
   Далее, если исходить из логики, получалась совершеннейшая белиберда, никак не согласующаяся с категорией индивидуума, которым движут порывы: бедняга явился на работу только для того, чтобы повеситься. Даже удивительно, как он в семь тридцать в бодром и приподнятом настроении выбежал из дома, а в восемь пятнадцать уже висел в петле. А ведь нужно ещё затащить из коридора стол, натереть веревку мылом, сделать петлю, накинуть веревку на крючок, привязать конец к ручке двери, затем вынести стол обратно... И все это за десять-пятнадцать минут?
   Следователь ходил по редакции, беседовал с сотрудниками, и никого не удивляло, что заведующий отделом поэзии закончил именно в петле. Этому способствовало все: его профессиональная невостребованность, нищета, неизлечимая болезнь и как следствие - беспутная жизнь с бесконечными пьянками. А тут ещё полное непонимание жены. Куда деваться? Только в петлю.
   С невостребованностью и нищетой было понятно. Порывы души и болезненную ранимость сотрудники тоже не отрицали. Но было полная неясность с женой. Про неё литераторы и редактор явно что-то не договаривали. Да и Батурину она показалась несколько равнодушной к самоубийству мужа. Во т это равнодушие и сбивало с толку.
   Если бы она чувствовала себя виноватой, то её реакция была бы кардинально противоположной. Глаз у следователя наметан. Истерику во время разговора она бы закатила. Но Римма Герасимовна не обронила даже слезинки. "Здесь что-то не так", - чувствовал Анатолий Семенович, и никак не мог уловить логику происшедшего.
   Еще одну вещь заметил следователь. Сотрудники без особого тепла отзывались о своем рано ушедшем товарище. Конечно, все были полны гневного сочувствия и ругали ныне действующий режим, враждебный к мастерам художественного слова, но истинной жалости к Вороновичу не исходило ни от кого, если не считать заведующего отделом критики Арнольда Чекушкина. Самоубийство друга его действительно потрясло.
   - Так я и знал. Я это предчувствовал, - утирал красные глаза критик. Вы знаете, он был человеком чести, поэтому и покончил жизнь самоубийством. Но не мог он жить с этой мерзостью в груди. Не тот он человек.
   - Поясните, Арнольд Евсеевич, - попросил следователь, отметив некоторую дрожь в голосе собеседника.
   Критик посмотрел следователю прямо в глаза и произнес почему-то полушепотом:
   - Я вам скажу всю правду. Но это не для протокола, а для общего понимания.
   Критик прежде, чем начать, почему-то оглянулся на двери и трусливо втянул голову в плечи.
   - Только я один знаю, почему повесился Натан. Мы были с ним больше чем друзья. Никого не слушайте, особенно его жену, которая его в грош не ставила и которая, наверное, говорила, что у Натана был пьяный заход. Это ложь! - Глаза критика брызнули злостью. - Два месяца назад он мне сказал, что зарекся не пить до конца жизни. И все потому, что он совершил подлость по отношению к одной девушке. Когда он это понял, то не мог себе простить.
   - К какой девушке? - подозрительно поднял бровь следователь. - И что за подлость?
   - Этого я вам сказать не могу, - замахал руками критик и снова оглянулся на дверь. - Это не моя тайна. Тут замешана честь дамы.
   Выцветшие глаза критика блеснули благородным блеском и внезапно наполнились слезами. Он со свистом вздохнул и расстроенно покачал головой.
   - Это был последний человек, для которого благородство что-то значило...
   - Нет, Арнольд Евсееевич, - строго перебил Батурин. - Уж если начали договаривайте. Что это была за девушка, и какую подлость совершил ваш друг. Полагаю, речь идет о Калининой?
   Критик взглянул на следователя совершенно сумасшедшими глазами. "Типичный идиот, а ещё критик", - мелькнуло в голове у полковника.
   - Откуда вы узнали? - выдавил Чекушкин.
   - Она первая увидела его в петле.
   - Инга все-таки пришла! - воскликнул критик. - Боже мой! Почему он её не дождался? Ведь она, несмотря ни на что, пришла.
   Арнольд Евсеевич шлепнул ладонью по виску и страдальчески простонал. Следователь недовольно заерзал на стуле.
   - Вы говорите загадками. Объясните наконец, в чем дело?
   - Хорошо. Я все расскажу, - со вздохом произнес критик и поднял грустные глаза на следователя. - Но не для протокола, естественно, а для общего понима ния. Если очень коротко, то у Натана с Ингой был роман. Инга в него влюбилась, как кошка. Ну, знаете, как это бывает у юных девушек. Натан же к ней всегда относился с некоторой прохладцей. Их роман длился около двух лет. Для увлекающейся натуры Натана это очень много. Душа поэта требует вечного обновления. Таков закон! И вот Натану она порядком надоела, и он решил её продать своему приятелю. Не спрашивайте кому. Все равно не скажу. Это дело чести.
   - Что значит - продать? - удивился следователь. - Как породистую собаку?
   - Почему как собаку? - оскорбился критик. - Я, может быть, не так выразился. Продать - это, конечно, резко сказано. Скажем мягче, уступить.
   - За деньги?
   - За символические.
   - За сколько, если не секрет?
   - Это не столь важно. Но если вас интересует... За пятьдесят долларов.
   - Вдвое меньше, чем самая дешевая проститутка с Ленинградского шоссе, - понимающе кивнул следователь. - Продолжайте!
   - Ну, вы немножко не так поняли, - смутился критик. - Дело в том, что у этого приятеля были к девушке весьма серьезные чувства. Поэтому Натан решил деликатно уйти с дороги.
   - И при этом взять пятьдесят долларов.
   Критик надулся и умолк. С минуту он обиженно смотрел себе под ноги, затем поднял умоляющие глаза на следователя.
   - Да! Это гнусно. Воронович это понял после того, как оставил девушку в запертой квартире наедине с тем приятелем. Но она ему не далась, потому что была предана Натану. В конце концов, такого отношения к себе Инга не простила. Натан мне потом сказал, что после всего этого чувствует себя последней мразью и что сделает все возможное, чтобы вернуть девушку. Он мне сказал, что если она его не простит, то он повесится. Натан бросил пить, курить, начал вести праведную жизнь. И все ради нее. Но она не простила... Натан не мог этого пережить.
   Критик умолк и угрюмо уставился в пол. По его дряблым щекам покатились желтые слезы. "Этого ещё не хватало", - подумал Батурин и закусил губу.
   - С тех пор они больше не виделись? - спросил он.
   - Нет, - вздохнул Чекушкин. - Но могли бы увидеться сегодня, если бы Натан подождал ещё полтора часа. Тогда бы он остался жив.
   - Значит, сегодня утром по телефону Воронович разговаривал с Калининой?
   - А с кем же еще?
   14
   После той ночи, когда Инга выбежала из квартиры Чекушкина, она действительно больше не встречалась с Вороновичем. В этом критик не солгал. Чекушкин чувствовал себя виноватым перед девушкой, и это был единственный раз в жизни, когда он чувствовал себя виноватым перед кем-то. Да, Воронович продал тело своей возлюбленной, но он много страдал и искренне раскаивался в содеянном - это было чистой правдой. А Инга безумно любила заведующего отделом поэзии, и когда поняла, что она ему безразлична - ведь он был готов уступить её первому встречному, - чуть не бросилась под поезд по примеру Анны Карениной.
   Однако с примером литературной героини она решила повременить. Не добежав метров двадцати до перехода, девушка зашла за киоск, присела на корточки и принялась рыдать. Ни продавец киоска, ни проходившие мимо прохожие не поинтересовались, что случилось с этой красивой девушкой. "За что мне такой крест - любить Вороновича? - изумлялась она сквозь слезы. Как теперь я буду жить без него?"
   Жизнь без этого человека действительно потеряла всякий смысл. С Вороновичем было тяжело, но с ним не было этой леденящей пустоты. Без него стало никак. Полное небытие! И не было никого, кто бы мог его заменить.
   "Сейчас приеду к Юльке и наглотаюсь таблеток, - мелькнула спасительная мысль. - Конечно, Юльке будет хлопотно с трупом, но что делать? Она поймет". Эта мысль заставила Ингу подняться с корточек и спуститься в метро. Перед входом в вагон она отерла ладонями слезы и одернула юбку с оторванной пуговицей. Зачем она это сделала, и сама не поняла. Ведь теперь ей все по фигу.
   В летящем поезде она вглядывалась в черное стекло и думала, что, в сущности, она ещё очень молода, а вокруг пустота. А впереди? Представить страшно: бесцветная, однообразная жизнишка. Неужели так много для неё значил Воронович? Девушка вспомнила, что теперь его нет, и едва не разрыдалась на весь вагон. Может, правильней было подчиниться и не сопротивляться Чекушкину? Может, в сердце Вороновича тогда бы что-нибудь екнуло?
   Инга вздрогнула, вспомнив ледяные руки Чекушкина, и слезливо подумала, что хорошо бы поскорее добраться до Юлькиной квартиры и залечь в ванну. Нужно поскорее смыть с себя всю эту грязь и облачиться в чистенький махровый халатик, а потом уже со спокойной душой наглотаться снотворных таблеток. Хотя перед ними можно будет в последний раз сварить кофе и с полотенцем на голове развалиться на уютном Юлькином диванчике. И тогда уже всласть отдаться воспоминаниям о солнечной Ирландии. Хотя, конечно, не всласть, а до пяти часов. В пять приходит с работы Юлька.
   Но, кстати, почему именно солнечной? Ведь когда волны тащили её в море, затылок просто ломило от давивших на него туч. Однако когда она плыла обратно, то вовсю сияло солнце. И здесь не могло быть никакой ошибки, потому что в глазах плясали зайчики. Именно из-за них Инга сразу не смогла разглядеть лица появившегося на скале мужчины.
   Однако сегодня она определенно не доберется до Чистых прудов. Голова раскалывалась ещё невыносимей, чем вчера, и пассажиров набилось будто сардин в консервную банку. И вдруг в черном окне среди этой заспанной консервной массы бедняжка увидела его. "Только не это!" - сверкнуло в больной голове, и девушка со стоном зажмурилась.
   Должно быть, показалось. Не может же судьба быть такой жестокой! Инга украдкой принялась изучать отражавшихся в стекле людей, и чем внимательней всматривалась, тем больше приходила в ужас. Определенно он! Та же шевелюра с проседью и тот же грустный взгляд, обращенный в пустоту. Инга непроизвольно попятилась, но наткнулась на угрюмое непонимание пассажиров. "Девушка, выходит полвагона!"
   Через минуту на станции действительно схлынуло полвагона, и теперь в такой визжащей юбке её мог не увидеть только слепой. Он подошел сзади и вежливо тронул за локоть. Пришлось угрюмо поднять глаза и разыграть изумление. Инга ещё не решила, как вести себя с ним: узнать или разыграть дурочку? Ведь от неё разит перегаром, табачищем и козлячьим чекушкинским духом. Наконец, она без косметики и на блузке масляные пятна от рыбы.
   - Вот видите, - произнес он без всякого приветствия, как будто они только что расстались, - если судьба нас свела опять, значит, мы что-то друг другу не досказали.
   Девушка скрестила на груди руки, чтобы замаскировать жирные следы от пальцев, и с тоской подумала, что ехать ещё целых пять остановок.
   - Я не верю в судьбу, - произнесла Инга и тут же мысленно простонала.
   Кажется, она совершила ошибку. Сейчас он ринется в свои блистательные рассуждения о судьбах и станет о чем-то выспрашивать. А это самое ужасное, поскольку от неё исходит аромат далеко не девичьей свежести. Ни к чему было вообще подавать голос.
   Однако симпатичный незнакомец ничего не спросил, а только деликатно кашлянул.
   - Я тоже не верил в судьбу, а сейчас понимаю, что от судьбы не убежишь, и чему быть, того не миновать, и что от нашей воли практически не зависит ничего.
   После этих слов он замолчал надолго, должно быть, осмысливая смысл только что "прогнанной телеги". Но, видимо, так и не осмыслив, внезапно встрепенулся и произнес с натянутой улыбкой:
   - Ну что ж, мне пора выходить. До свидания. Я вам ещё позвоню!
   Молодой человек стремительно направился к выходу, и громкий вздох облегчения вырвался из полной груди девушки. Кажется, он что-то уловил. Впрочем, плевать она хотела: он ей не сват, не брат, а тем более - не муж. Но было бы замечательно, если бы он действительно позвонил. Только куда?
   Словно подслушав её мысли незнакомец обернулся и крикнул на весь вагон:
   - Но у меня нет вашего телефона!
   Инга растерялась. Внутренний голос тут же забормотал цифры, но губы и не подумали шевельнуться. Не кричать же через головы пассажиров. К тому же она ещё не решила, стоит ли ему давать свой номер. Точнее, Юлькин.
   Поезд остановился, двери распахнулись, но у дверей образовалась пробка. Пассажиры сзади нервничали и не совсем тактично пихали парня в спину. Наконец после некоторой возни им удалось выдавить его наружу, и он, махнув рукой отъезжающему вагону, громко прокричал:
   - Ладно, я найду!
   15
   После беседы с Чекушкиным следователя взяла досада. "Нужно было все-таки поручить расследование практиканту Игошину", - подумал он и подавил зевоту. Разумеется, Батурин был не столь наивен, чтобы поверить критику. Где это видано, чтобы российские литераторы вешались из-за угрызений совести? К тому же из опыта сорокапятилетний следователь знал, что тем, кто уступает своих возлюбленных другим, не известны муки совести. Странно, что его коллега уверовал в эту белиберду. "Литературные работники всегда были оторваны от жизни, - с раздраженнием подумал следователь. Скорее всего, самоубийство связано с болезнью".
   Анатолий Семенович спустился на второй этаж к экспертам и спросил:
   - Ну как окно? Отпечатки есть?
   - А как же! - улыбнулся Анатолий Ефимович. - По-моему, ладонь та же, что на столе и на телефонной трубке.
   - Рука самоубийцы?
   - Точно об этом сказать могу только после заключения.
   - Ясненько! - устало махнул рукой Батурин. - Частички грязи на спинке стула обнаружить удалось?
   - Увы! Не вставал он на спинку стула.
   - Значит, опера сдвинули стул, - покачал головой Батурин.
   Собственно, дело уже можно было закрывать. Осталось сравнить отпечатки пальцев. Если они принадлежат хозяину, то докапываться до истины больше не имело смысла. С мотивацией прояснится после вскрытия. Если болезнь на последней стадии - мотивом будет рак, если нет, то несчастная любовь. Хотя с любовью слишком надумано. Что касается мыла и прочих нестыковок - это лучше опустить.
   Батурин вернулся домой в прескверном настроении. Осталось чувство чего-то недовершенного, хотя сегодня он отработал по полной программе. Анатолий Семенович сварил себе кофе и включил телевизор. Жена ещё не пришла с работы, поэтому ничего не оставалось, как закурить с чашкой кофе на коленях и угрюмо уставиться в ящик. Жена ругалась, когда он курил в квартире, но было лень тащиться на лоджию, к тому же по телевизору начались новости из раздела происшествий. Пожар в Каретном переулке. "Вольво" на улице Маши Порываевой столкнулся с трактором "Беларусь". Водитель "вольво" и двое его пассажиров доставлены в больницу с серьезными травмами. Тракторист не пострадал. Далее: двое скончались от отравления грибами. Вот и все происшествия на сегодняшний день. "Негусто и нелюбопытно", - вздохнул Батурин и переключил на футбол.
   Но даже футбол не выветрил досаду от сегодняшнего дня. Через полчаса домой явилась жена и несколько развеяла уныние. Первым делом она отчитала мужа за курение в комнате, затем отчитала за обувь, брошенную под ногами, после чего поинтересовалась счетом и, наконец, принялась рассказывать о происшествии на Малой Бронной, свидетельницей которого она оказалась.
   - Представляешь, на моих глазах неподалеку от театра на Бронной пытались похитить девушку. Трое каких-то дегенератов едут со стороны Макдоналдса на "вольво", а молоденькая блондиночка спокойно идет по тротуару. Вдруг эти идиоты останавливаются, выходят из машины, ни слова не говоря, хватают девушку за руки и тащат в машину на глазах у всего народа. Как тебе это нравится?
   - Никак не нравится. А что народ?
   - Народ безмолвствует и делает вид, что не видит. Рядом ни одного милиционера. На Тверском бульваре их как грязи, а чуть в сторону - ни одного!
   - Ну и чем все кончилось?
   - А тем, что не перевелись на Руси ещё настоящие мужики. Так вот, какой-то мужчина респектабельного вида наблюдал за этой катавасией, а потом, видимо, ему надоело. Он подошел к этим подонкам, так спокойненько достал из кармана нож и, ни слова не говоря, подставил одному из гадов к горлу.
   - Респектабельный мужчина с ножом в кармане? Оригинально! - усмехнулся Анатолий Семенович.
   - Ничего смешного, - обиделась жена. - Как говорил товарищ Кропоткин: "До тех пор пока государство не сможет обеспечивать личную безопасность граждан, граждане должны быть вооружены". От себя добавлю: "Не только должны, но и обязаны!" Не окажись у того джентльмена в кармане лезвия, девушку бы завтра нашли в канализационном люке. А ведь если этого мужчину задержат и обнаружат при нем нож, то ведь посадят!
   - Никто за нож не посадит, если это, конечно, не табельное оружие, поморщился Батурин. - Ножи в свободной продаже. Ну и чем закончилось? Девушку в конце концов отбили?
   - Те на "вольво" струсили и уехали, хотя и махали арматурой. А мужчина, как истинный рыцарь, отправился провожать девушку, хотя до этого, кажется, собирался в театр.
   - Откуда ты знаешь, что в театр? - нахмурился муж.
   - От верблюда! Потому что он стоял на крыльце театра.
   Глаза Анатолия Семеновича подозрительно сузились.
   - А, кстати, что ты сама делала на Бронной?
   - В банке была. Ты разве не знаешь, что именно там мы снимаем квартальные.
   - Значит, ты сегодня при деньгах? - подмигнул муж.
   - Увы! - развела руками жена. - Денег не дали. У них в банке в ышла из строя операционная машина. Сегодня весь день такой. Везде что-то выходит из строя. У нас, например, на работе полетело два компьютера, а этажом ниже задымился сканер. Представь! А у моей подруги на работе замкнула электропроводка. Просто мистика какая-то. Не зря же сегодня пятница, тринадцатое.
   16
   Именно так завершилась пятница тринадцатого июля две тысячи первого года. А ровно за два месяца до этого дня, тринадцатого мая, которое выпало на воскресенье, по Чистопрудному бульвару бежала молодая девушка весьма несвежего вида. Она неслась, ни на кого не обращая внимания, и что-то бормотала себе под нос.
   "Что он найдет? - с раздражением недоумевала она. - Мой номер телефона? Сумасшедший! Не зная ни имени, ни фамилии, ни адреса. Может, незнакомец имел в виду, что найдет меня саму? Но каким об разом? Найти в Москве человека так же невозможно, как иголку в стоге сена. Хотя иголку отыскать ещё можно, а вот человека в этой пыльной, большой деревне - ни за что на свете".
   Так думала девушка на улице, в ванной и лежа на диванчике с полотенцем на голове. С этой мыслью она засыпала и досадовала на себя, что не прокричала ему свой номер. Точнее, Юлькин.
   А было бы действительно здорово встретиться с ним под вечер в каком-нибудь чистеньком скверике в субботу или воскресение, когда не нужно никуда спешить. И грациозно цокать с ним под ручку, благоухая самыми тонкими парфюмерными ароматами, в черных чулочках и разлетающейся юбочке. И все бы вокруг оглядывались, а красивая бы пара неторопливо брела между скамеек в тихое уютное кафе. И он бы трепетал и смущался, когда её грудь ненароком касалась его руки. Но все это мечты. Она его больше не увидит. А жаль. Скорей бы, что ли, Юлька пришла с дежурства. Ведь это идиотство работать по выходным.
   Юлька пришла в семь вечера. Она молча выслушала слезную исповедь подруги и участливо разревелась. Около часа проплакали девушки, сидя одна против другой, и Юля, сморкаясь в платочек, с упрямой периодичностью восклицала:
   - Козел! Подонок! Скотина! Носит же таких земля!
   - Я не хочу с ним расставаться! Я его люблю! - захлебывалась Инга.
   - За что же ты его любишь? - изумлялась сквозь слезы Юля.
   - Разве любят за что-то? - пожимала плечами страдалица. - Любят ни за что, потому что это от Бога. Если любят в благодарность, то это от лукавого, потому что в его власти обстоятельства, но сердца во власти Бога. Понимаешь?
   И блудная дочь, перейдя на более спокойное всхлипывание, принялась повествовать подруге о том, как пришла она однажды со стихами одноклассника Антона Гогина в редакцию одного толстого серьезного журнала и как потом долго плутала по коридорам, пока не попала в полутемный кабинет, заваленный до самого потолка папками разной толщины. Сейчас она затрудняется сказать, зачем ей понадобилось хлопотать за этого несчастного Антона , которому весь двор пророчил блестящую славу стихотворца, но тогда она была полна решимости бороться за права своих друзей, за право молодости, за право двора на собственный голос. Она готова была высказать любому очкастому редактору, что именно гогинские стихи близки её поколению, за которым будущее, и что эти пронафталиненные толстые журналы давно уже никто не читает, во всяком случае из молодежи, а если кто и удосуживается пролистать, то исключительно ничтожная горстка пенсионеров.
   Вот тогда в отделе критики Инга и увидела его, усталого, седого и несколько рыхловатого человека с проницательным взглядом. На вид ему было около пятидесяти, и он вызывал уважение. Не отрываясь от стопки машинописных листов редактор кивнул на стул и долго ещё что-то вычеркивал ручкой в аккуратно отпечатанной рукописи. Потом он взял у неё измятые листы со стихами Гогина и небрежно пролистал. Инге показалось, что редактор не прочел и четверти, но, видимо, в этом не было необходимости. Он со вздохом сцепил листы скрепкой и сказал:
   - Я бы посоветовал молодому человеку для начала прошпаргалить теорию стихосложения. Кстати, почему он не пришел сам? Тут и рифмы весьма примитивные, и слова едва умещаются в размеры. Бульварные сленги весьма нелепо перемешаны с фразеологией высокого штиля. И вообще, милая девушка, знаете ли вы, из чего состоят стихи? Как минимум из метафор, эпитетов, гипербол. А здесь что? Существительные, глаголы и междометия. А какая неистовая погоня за аллитерациями! Но аллитерация только приправа, а где ж, извините, само меню?