И все-таки Фолсджер был убежден, что в этой предвариловке существует нечто такое, лежащее под самым носом, чего люди не видят. И именно это самое Нечто и может сделать милейший бардак, называемый жизнью, заведением более пристойным. Стоит лишь пошире открыть глаза.
   И вот перед ним сидит человек, который указывает на то самое заветное Нечто. Какая разница откуда он — с Того Света или из преисподни. Главное, он говорит дельные вещи. И пусть Бена раздерут черти, если в словах этого субъекта нет сермяжной правды…
   Время! Ведь это та самая «Эврика»! Что оно такое? Изучали?! Нет. Человек Земли ни черта не знает о нем. Не знает, что оно из себя представляет. Насколько оно богато и разнообразно. Как протекают процессы внутри него и воздействуют ли они на бытие человека. Какова взаимосвязь времени Земли с Временами других пространств. Какие реальные возможности в поисках братьев по разуму открывает человеку этот механизм взаимодействия…
   Да пропади пропадом всякая внеземная цивилизация! Кому она нужна, когда кругом столько дерьма?! Главное — другое. Что оно, Время, может дать на Земле. Кто задумывался? Да никому и в голову не приходило!
   А если этот блннолицый скандинав прав? И если действительно, как утверждает он, чтобы человек стал лучше, следует в пучке его времени возбудить нить, совпадающую со временем нормальных людей? Людей со здравым рассудком, с добрым сердцем… То тогда… Тогда жизнь наверняка станет человеческой. Одинаковыми люди не станут конечно. Станут понятливее, совестливее, милосерднее.
   «Милосерднее»… — повторил про себя Бен и подумал, что слово больно проповедническое и перед ним сумасшедший миссионер, которого он как последний идиот, развесив уши, слушает уже битый час. Хотя ему давно следовало быть в пути.
   — Ну всё?! — спросил он умолкнувшего незнакомца.
   Тот вскинул белесые брови.
   — Все, спрашиваю?. Довольно сказок! Теперь проваливай! Фолсджер решительно открыл дверцу Ягуара.
   — Три! — засмеялся Терье.
   — Что «три»? — опешил Бен.
   — Ты уже трижды собирался меня прогнать, — объяснил Терье. — Первый раз наставил пистолет…
   Бен скосил глаза на соседнее сидение. Кольт лежал на том, месте, куда он его кинул.
   — Потом, — продолжал Банг, — тебе пришло в голову задушить меня. Но твои руки вместо того, чтобы вцепиться в горло, стали ощупывать мои карманы. Ты искал сигареты. Покойный, ну тот, вместо которого я сейчас, курящим не был. Я тоже не курю…
   Бен посмотрел на зажатую в пальцах сигарету. Запах вьющегося дымка показался ему немного странным. Он полез в карман, куда опустил взятую у блинолицего пачку «Честерфилда». Надпись на коробочке объяснила Бену необычность запаха тлеющего табака. «Изготовлено в Хельсинки по лицензии…»
   — А это что? Не сигареты? — ехидно протянул он, повертев пачкой перед носом миссионера с Того Света. Терье кивнул.
   — Пришлось заставить Банга вернуться и купить их для тебя, — небрежно бросил он.
   — Ври да не завирайся! Ты же сказал, что он окачурился. Не мог же ты…
   — Мог, — невозмутимо перебил Терье. — Заставил же тебя отказаться от покушения на мою жизнь.
   — Вот как?! Ну что ж, берегись! — Задетый за живое взвился Фолсджер.
   Выскочив наружу, он с бешеной силой распахнул дверцу, за которой сидел Терье и… остановился. Потирая лоб, он словно спрашивал себя, что ему здесь было надо? Ведь зачем-то он сюда спешил?
   — А да! — вспоминает Бен и, потеряно улыбаясь говорит:
   — Со мной такое бывает… Забываю на ровном месте.
   Потом, показав на ногу, пожаловался: — Колено болит. Сильно ушиб… Подай аптечку. Она у тебя за спиной.
   Усевшись на место, Фолсджер задрал штанину.
   — Ого! Вот синячище! — приглашая своего спутника к сочувствию, присвистнул он.
   Но Терье на жалобу не отозвался. Он во все глаза смотрел на хорошо просматриваемую отсюда бетонную дорогу. С одной ее стороны мчалась оранжевая «тойота», с другой — на встречу ей несся голубой рефрижератор.
   — Сейчас произойдет несчастье, — прошептал Терье.
   — С чего бы?
   — Водитель легкового автомобиля не видит рефрижератора. Дороги не видит.
   — Спит что ли?
   — Нет. Он в другом времени. Кстати, он прекрасно видит дорогу. Этот же самый ее отрезок. Но он перед ним совершенно пустой. Такой, каким был вчера. Женщина, к которой он сейчас спешит, и которую не чаял добиться, где-то здесь поцеловала его. Между тем оранжевый штрих «тойоты» уже было проскочил грузовик. И тут, едва заметно вильнув, «тойота» сдуру «клюнула» колесо рефрижератора. Фолсджер зажмурился. Чудовищная сила подкинула неосторожную легковушку в воздух, перевернула ее, ударила оземь и кувырком пустила к подножию горы, сдирая с нее как кожуру с апельсина — двери, крылья, капот. А потом — хлопок, вспышка и озверелый язык пламени.
   — Боже! — ужаснулся Бен.
   Охромевший голубой рефрижератор, проковыляв метров тридцать, медленно и тяжело бухнулся на бок. Плоская морда его судорожно дернулась, неестественно вывернулась, и, приподнявшись над землей, пучеглазо установилась на свое парализованное туловище… Безлюдная, казалось бы, местность огласилась криками, сбегавшихся к месту происшествия людей.
   — Твоя работа? — подозрительно глядя на своего странного пассажира, спросил Фолсджер.
   — Нет, — спокойно ответил тот.
   — Сейчас здесь будет полиция, — задумчиво говорит Бен. — А она мне ни к чему.
   — Да, некстати, — согласился Терье и деловито добавил:
   — Тебя не должны здесь взять.
   Занятый мыслями о своем спасении, Бен тогда не придал значения словам Банга. Ему надо было как можно быстрей уносить отсюда ноги.
   — Сделай что-нибудь. Докажи, что ты с Того Света, — попросил Бен.
   Терье кивнул. А в следующее мгновение, показывая Бангу свое колено, Фолсджер произносит: «Ого! Вот синячище!» Сказал и поймал себя на мысли, что он, кажется, уже говорил однажды это не то Терье, не то кому-то другому. И это было точно в такой же обстановке. В его «ягуаре».
   Бен поворачивается к молчащему Бангу. Тот по-обидному равнодушен к его болячке. Ему, видите ли, интересней смотреть на дорогу.
   — Вот несутся, — бормочет Терье.
   Бен тоже смотрит туда. По бетонке цвета волчьей шкуры с одной стороны по-сумасшедшему катит оранжевый овал, имеющий силуэт Тойоты, а с другой, будто ужаленный, ревет и несется голубым носорогом рефрижератор.
   «Для миссионера с Того Света эти железные игрушки интереснее, чем человеческая боль», — с досадой думает Фолсджер, расправляя задранную штанину. Ничего не говоря, Бен заводит мотор и, сдерживая на спуске своего норовистого «ягуара», направляет его к шоссе. Скрипя по гравию крутого проселка, «ягуар» недовольно фырчит и ёрзает. Ему бы снова сорваться с места и лететь. Как из Нью-Йорка — легко и мощно. Фолсджер тоже этого хочет. Пожалуй, не меньше «ягуара».
   Машине-то что? Дави, на газ и все дела. А он устал. Ему нужно было хотя бы с часок соснуть. Шутка ли, почти восемь часов без передыха, если не считать одной богом забытой заправочной станции, где он наспех опрокинул в высохшую глотку банку кока-колы, разогнал быстрой зарядкой кровь и снова нырнул за руль… Нет, дальше ехать было невозможно. До Хьюстона еще столько, сколько он проехал. Если не больше. И как «ягуар» не упирался он загнал его в густую зелень, что покрывала склон облюбованного им холма. Здесь-то ему и выпала эта честь познакомиться с Человеком с Того Света — Терье Бангом.

III

   В Нью-Йорке ему «на хвост» сели легавые Интерпола. Он бы плевать на них не хотел, если бы не знал, что у них в руках Роки.
   Роки он верил как себе. Парень крепкий. Знает, что Бен не оставил его в беде. Не впервой. Этот же раз все как-то складывалось не так.
   Бен просто не мог себе представить, как легавые вышли на Августа. Роки дело провернул чисто. Он грязно не делает. Из полицейского управления, на участке которого обнаружили догоравшую машину и ту полумертвую бабу, свой человек сказал Бену, что сыщикам до скончания века не найти следов преступника. Ухватиться не за что. Пострадавшая назвала фамилию своего убийцы. Особых примет не указала. В памяти компьютера данных о типе с сообщенной фамилией не оказалось… Пока его будут разыскивать — свидетель отойдет в лучший из миров. Состояние раненой безнадежное… Вечером тот же человек из полицейского управления, разыскав Фолсджера, огорошил его неприятной новостью: «Дело забрал Боб Мерфи».
   Дальше все складывалось хуже и непонятнее. Поздно ночью, в номере отеля, где остановился Бен, его поднял с постели один из парней, кому он поручил заняться больницей, куда поместили умирающую Зузанну Лонг.
   «Взяли Роки, — шептал парень. — Я сам его видел. Фараоны привозили его в клинику на опознание… Стерва как-будто специально его ждала. Опознала и испустила дух».
   Самым невероятным, странным и подозрительным было другое. Если, конечно, этот парень не напутал. Оказывается, сегодня, еще до выхода дневных выпусков газет, где сообщалось о происшествии на свалке, в клинику приезжал агент Интерпола с фотографией Августа Ксантопуло. Вспомнив об этом, Бен резко повернулся к стоявшему у дверей парню.
   — Во сколько, говоришь, приходили легавые в больницу?
   — Днем. Минут пять первого… Фараон был один… Так мне сказал санитар.
   — У него в руках была одна-единственная фотография? — продолжал допрашивать Фолсджер.
   — Да. Одна карточка Роки… Так мне сказал санитар.
   — Он что знал Августа?
   — Нет. Он как только заступил на дежурство, зашел в ту палату и успел рассмотреть карточку, которую фараон держал перед больной. В общем тот, кого арестовали, и тот, кто был на фотографии, — одно лицо. Так сказал мне санитар, — объяснял парень.
   — Значит, было пять минут первого? — напряженно размышляя, переспросил Фолсджер.
   — Так мне сказал санитар, — подтвердил парень.
   После некоторого раздумья Фолсджер решительно направился к телефонному аппарату. Назвав нужный номер, он попросил звонить до тех пор, пока не ответят. Ответили почти сразу.
   — Извини… Дело неотложное… Один вопрос. Когда Боб у вас забрал дело? Если можно, точное время.
   На другом конце почти без паузы ответили.
   — Ты не путаешь? Спасибо, — и Бен бросил трубку.
   Что-то не связывалось. Зузанне Лонг Боб предъявил фотографии Августа за четыре часа до того, как забрал дело себе. Примерно в то же время фараоны Интерпола долго копались на квартире Векселя. Вероятно, Боб каким-то образом сумел увязать между собой два убийства. Но каким образом? Как он мог выйти на Августа?.. Недоумение незаметно переросло в беспокойство. Хотя внешне причин для него не имелось. Нечто витало в воздухе, но еще не произошло. И откуда взялось это «нечто»? Почему, спрашивается, должно оно произойти?
   «Действительно, почему?» — снова укладываясь в постель, спрашивал себя Фолсджер.
   Брать на себя два мокрых дела Август не станет. На женщину согласится. Сошлется на ревность или еще на что. Но под Векселем — не подпишется… Сам разберется. Топить себя ему нет никакого резона.
   На этих весьма убедительных доводах осоловелое дремой сознание Фолсджера забуксовало. Странно вильнув, оно соскользнуло в вязкую мглистость глубокого колодца. Летело легко, плавно. Словно сброшенное сверху перышко. Но Бену такой полет особого удовольствия не доставлял. Он-то парить не мог. Он — падал. Пусть не стремительно, пусть не камнем. Какая разница как падать в бездонные тартарары. Все равно там, на дне, стукнешься так, что мозги серыми брызгами облепят грязные стены. Руки, тщетно пытавшиеся в черном месиве уцепиться за зыбкие шероховатости колодца, нащупали чьи-то, сучившие в агонии ноги, Задрожавшие пальцы побежали выше — изуродованное тело, залитое липкой кровью лицо, расколотый череп.
   «Так это же я!» — с ужасом отшатнулся он и, во всю мочь дернувшись, упал на дно.
   «Всё. Амба!» — сморщившись от боли в боку, шепчет он себе.
   Открыв глаза, Бен в первую минуту не понял, где находится, куда его кинуло. Вместо колодезного полумрака с затхлым запахом тины, плесени и сырости — залитое солнцем пространство. Вместо квадратного клочка ночного неба над головой — ослепительная белизна. Вместо осклизлой слякоти и гнилостной жижи — сухой ворсистый настил и ниспадающий сверху роскошный гобелен… Потом все сразу прояснилось. Все стало на свои места… Он в номере отеля и со сна свалился с кровати на пол. То, что он принял за богатый гобелен, оказалось свесившимся с кровати гостиничным покрывалом. Сообразив в чем дело, Фолсджер скривил рот в улыбку. В другой раз он бы вдоволь посмеялся. Сейчас же было не до смеха.
   На душе тяжело, тревожно. Из головы не выходил неожиданный и более чем странный арест Августа. Да и сон ему не нравился. Он вроде предостерегал, сулил недоброе. И это недоброе Бен связывал с Роки.
   Тягостное чувство страха не отпускало его весь этот и весь следующий день. Будто вот-вот должно что-то произойти. Вопреки здравому смыслу. Так оно, в сущности, и получилось.
* * *
   Беда шла от Роки. Если бы это было не так, полицейские сели бы ему «на хвост» раньше. Ещё в Хьюстоне. В тот самый день, когда он приехал на виллу Джона Пойндекстера, где собралась почти вся его команда.
   Кто ему там подсунул эти газеты, Бен не помнил. Да это было неважно. Важно было другое. За ним все эти дни никто не следил. Началось здесь, в Нью-Йорке. После ареста Августа. А Август знал немало. Особенно по делу, о котором в тех газетах рассказывалось. А рассказывали они о том, что одному из репортёров агентства Франс-Пресс удалось добыть факты, проливающие свет на подлинные причины авиакатастрофы, в которой вместе с пассажирами погибли премьер-министр Тонго исопровождающие его высокопоставленные чиновники.
    «Нет, не техническая неполадка, не случайный пожар и отнюдь, не роковое недоразумение сбросили в волны Средиземного моря самолет со 145 душами ничем неповинных людей, —писала одна из газет.  — Они стали жертвами злодейского преступления, осуществленного руками наемных убийц деловых кругов США, ФРГ и Италии. Симптоматично, что в ту самую минуту, когда наземные службы потеряли связь с самолетом, в Тонго вспыхнул кровавый путч. Вооруженные до зубов бандиты перебили почти всех членов правительства, надругались над их семьями, покалечили и бросили в тюрьму президента. Именно в ту самую минуту был нанесен смертельный удар пришедшему недавно к власти правительству, сформированному из представителей прогрессивной партии Национального возрождения».
   Корреспонденту Франс-Пресс удалось тайно встретиться и побеседовать с министром полиции уничтоженного правительства, которому чудом удалось бежать от путчистов. Министр сделал следующее заявление:
   «В происшедшем я с полным основанием и ответственностью обвиняю обосновавшиеся в Тонго крупные промышленные, аграрные и банковские корпорации США, ФРГ и Италии. Приближался конец их бесконтрольной деятельности и баснословным прибылям. По возвращении из-за рубежа премьер-министра, наше правительство должно было обнародовать, по существу, уже принятый закон о национализации всех иностранныхпредприятий.
   По агентурным сведениям моих сотрудников и имеющимся у меня документам, главы иностранных монополий выделили огромную сумму денег для организации беспорядков в стране и наема головорезов из числа отслуживших в карательных частях американской армии, в целях создания ударного отряда, который в условленный день и условленный час при поддержке уже известных местных марионеток должен смести наше правительство. Руководство всем этим грязным делом было поручено совладельцу суперфирмы „Марон и K°“, хорошо известному в гангстерском мире Бенджамину Фолсджеру…
   В моих руках находится радиоперехват переговоров Фолсджера с неустановленным нами гангстером по имени Август. Последний сообщил: „Бомба подложена“. На что Фолсджер сказал: „Отлично, Август. Как сработает, начнем и мы…“
   Ни я, ни мои сотрудники не знали о какой бомбе идет речь и где она подложена. Только часа через два мне принесли очередное сообщение, выловленное из той же радиоволны. Неизвестный Август докладывал буквально следующее. „Бен, устройство сработало. Черномазый премьер улетел к праотцам“. Фолсджер бросил в эфир две фразы: „Хорошо. Начинаем и мы…“
   Спустя считанные минуты, в Тонго вспыхнул мятеж. Кровавая расправа над нами…»
   Прочитав статью, Фолсджер по напряженному молчанию присутствующих понял — ждут его реакции. Признаться, Бен здорово перетрусил. От двери к нему направлялся один из новых его приятелей. «С чего бы это он?» — тревожно пронеслось в голове и, вспомнив, что парень, наверное, несёт ключи от его же собственной машины, которую тот попоручению самого Бена отгонял в свою мастерскую, чтобы поменять там электропроводку, успокоился. Обернувшись навстречу идущему он с хорошо разыгранной растерянностью произнёс:
   — Хоть нигде не появляйся… Сразу начинают вешать на мою шею всех собак.
   — А что такое? — поинтересовался хозяин автомастерских.
   — Да вот Европа шьет мне революцию в Африке, — помахивая газетой, объяснил он.
   — Ого! — удивился тот.
   Фолсджер, вдруг глянув на часы, спохватился.
   — Бог ты мой! — вскричал он. — Мне же сегодня в гости… Пока, ребятки. Я побежал.
   По дороге домой Фолсджер остановил машину у ночного бара, где обычно пропускал бокальчик-другой легкого вина.
   — Как всегда, мистер Фолсджер? — приветливо улыбаясь, спросил бармен.
   Бен отказываться не стал. И мгновение спустя, бокал с напитком трепетал у его пальцев. Не обращая на него внимание, Фолсджер в задумчивости извлек из бокового кармана записную книжку, вырвал листок и что-то на нем написал.
   — Дружище! — подозвал он бармена. — Сделай еще одолжение. Позвони по этому телефону. Позови к телефону Джона Пойндекстера. Только его и никого другого. Скажи, его просит друг из Оттавы. Понятно?..
   Ему во что бы то ни стало надо было снова связаться с виллой и без свидетелей, ухо в ухо, переговорить с её хозяином. Ни бармен, ни Пойндекстер долго себя ждать не заставили. Бармен протянул трубку Бену.
   — Говорит, что Джон Пойндекстер.
   Бен осторожно кашлянул.
   — Кто у телефона? — донесся до него голос приятеля.
   — Я, — мрачно отозвался Фолсджер. — Ты, надеюсь, все слышал?.. Ничего не пропустил?.. Сегодня же мотай туда. Где найти Роки — знаешь. Попытайтесь договориться с «писателем». Если не удастся, отправьте его отдыхать. Найдите говоруна и заткните ему фонтан… Не скупитесь. Счастливого пути…
 
   Полицейские сидели боком к их шумной компании. Поза для наблюдения совсем неудобная. Они прямо-таки извертелись.
   А Бен был оживлен, шутлив, остроумен. И никто, ни за что не догадался бы, что каждый нерв его сейчас донельзя напряжен, возбужденные мысли блуждают не здесь и внутреннее зрение его устремлено в противоположный угол зала, где два субъекта, по-хозяйски рассевшиеся у самой двери, держали Фолсджера на ушке. Их колкие, бросаемые украдкой, профессиональные взгляды жгли ему плечи.
   …И тут он увидел ее. Как он мог забыть о ней?1 Это же вчерашняя «конфетка». Потрясающая красотка, с которой он познакомился в ночном баре отеля. Она была там с группой непонятных ребят. Кажется, студентов. Бен с ней несколько раз потанцевал, а затем у стойки буфета угощал легким сухим вином. Девушка сама остановила свой выбор на нем. Они не успели еще толком поговорить, как ее компания поднялась из-за стола, собираясь покинуть бар. «Доли! — окликнули девушку. — Пошли. Пора». Тогда-то Бен и предложил ей прийти сюда… Если бы не проклятый «хвост», он не забыл бы о ней.
   Фолсджер видел, как она уверенно, легко пружиня на ковролите стройными ножками, идет к нему. Его неизменный собутыльник и верный товарищ в делах Джон Пойндекстер со своей очередной подружкой, сидевшие лицом к выходу, первыми обратили внимание на Доли.
   — К нам в невод русалка плывет, — пропел Джон и в то же самое время Фолсджер услышал над собой голос Доли.
   — Ты что же, Бен, даже не обернешься?
   — О, Доли! — с юношеским восторгом, вскакивая с места, воскликнул он. — А я, признаться, отчаялся, — чмокнув ее в щечку, солгал он.
   — Неправда. Ты меня не ждал, — без тени претензий сказала Доли.
   — Выходит, Бен — лгунишка? — пищит подружка Джона.
   — Во-первых, если бы это было не так, он сел бы лицом к двери. Во-вторых, рядом с ним меня дожидался бы свободный стул…
   Фолсджер разводит руками. Мол, против логики он бессилен и целует Доли еще раз.
   — Не подлизывайся, — глядя на тащившего стул кельнера, говорит она.
   Усаживая ее, Фолсджер не преминул добавить: знай, что она идет к нему, он не только бы обернулся, а побежал бы к ней навстречу.
   — Опять неправда, — засмеялась Доли.
   — Получай, Бен, вторую оплеуху, — потирая руки, прыснул Пойндекстер…
   Пропустив мимо ушей реплику Джона, Доли непринужденно продолжала свою мысль:
   — Доктор психиатрии Балтиморского университета, сэр Харрис, у которого я специализируюсь, объявил на весь факультет, что я взглядом, заметьте, одним взглядом, могу поднять мертвеца. А вот его не смогла.
   Бен с восхищением смотрел на девушку, которая, судя по чему-то неуловимому, смущалась незнакомой компании, но держалась свободно, с достоинством.
   — Да, я совсем забыл! Доли — врач, — объявил Фолсджер.
   Доли лукаво посмотрела на Бена.
   — Врачом я буду через год. Здесь же, в Нью-Йорке, я пока на практике… И вообще не надо за меня обо мне… И в конце концов ты собираешься меня кормить?..
   Фолсджер уже не обращал внимание на докучливое поглядывание ищеек.
   — Бен, — вдруг сказала Доли, — здесь как-то неуютно. Ты не находишь? Как будто кто смотрит тебе в спину, а оборачиваешься — никому до тебя нет дела… Может, мне кажется?
   — Нет, не кажется, — шепнул он. — Это меня высматривают.
   — Вот почему ты так напряжен.
   — Заметно?
   — Нет. Просто я чувствую.
   — Ты удивительная девушка, Доли, — выдохнул он.
   Никто за столом на них не смотрел и не прислушивался о чем они перешептывались. Все порядком нагрузились, уходили танцевать или были увлечены своими разговорами. Фолсджер спросил, где в Нью-Йорке Доли остановилась. Оказалось, она снимала комнату на 30-й улице, неподалеку от его потайной «норы», куда он собирался бежать от полицейских.
   — Ты хочешь улизнуть? — прижимаясь к нему, спросила девушка.
   — Я найду тебя, Доли… С ними не оставайся. Уходи после меня минут через десять… Знай, в любом случае тебе ничего не грозит. Ты мне веришь?.. Умница.
   Сжав на прощание ее доверчивую ладошку, Фолсджер поднялся. Он, не торопясь, зашагал в сторону туалетных комнат. Полицейский, читавший газету, стал поспешно ее складывать, а другой степенно пошел по курсу, взятому Беном.
   Здесь, в этом ресторане, Фолсджер знал все ходы и выходы. Не исключено, что и «хвост» о них был осведомлен. И тем не менее он должен провести их. Там, за тяжелой драпировкой, длинный, широкий коридор. Уборные находятся в конце его, а в самом начале, сразу направо, небольшая дверь в подсобное помещение кухни. Фолсджер нырнул в нее и нос к носу столкнулся с кухонным рабочим. Тот разинул было рот, чтобы спросить, что мол, мистеру угодно, но Фолсджер, сунув ему в руку стодолларовую ассигнацию, властно произнес:
   — Ты все время был здесь. Никого не видел… Понял?!
   Фолсджер по-кошачьи бесшумно пробежал подсобку и шмыгнул в другую дверь, за которой находилась лестница, ведущая на цокольный этаж, где размещался оркестр… В оркестровку Бен, разумеется, заглядывать не стал.
   Вот наконец и машина. Выезжая, Фолсджер краем глаза засек выбегавших из ресторана своих незадачливых ищеек. Они, вероятно, тоже его заметили. Но нагнать вряд ли бы сумели. Сейчас они сообщат дорожным полицейским патрулям, обложат аэропорты и железнодорожные вокзалы.
   Проехав мимо пустых такси, стоявших у какого-то бара, Бен вильнул в ближайший проулок, где и бросил свою машину. Дальше до своего потайного убежища он добирался в таксомоторе. Там, в подземном гараже, его ждал недавно купленный им мощный зверь. Красавец «ягуар». Он поможет ему удрать из Нью-Йорка. Пока свора легавых будет рыскать по аэропортам и вокзалам, он на своей гончей убежит далеко-далеко. Так он решил еще в ресторане. И там же решил, что лучше всего «рвать когти» в Хьюстон, где он мог залечь глубже подводной лодки.
   Как только он вырвался из ресторана, все у него складывалось на редкость удачно. Никакого страха не испытывал. Даже и не думал о своих преследователях. Он думал о Доли. О том, как она быстро разобралась во всем. И все поняла… Все-таки удивительными способностями обладают люди. Доли, Вексель… И таких немало. Бог изощряется, как хочет. А Бог ли?..
   Поглощенный этими мыслями, он вдруг обнаружил, что «ягуар» его вынес за город. Мысли как-то сами собой перескочили на Августа. Сомнений не оставалось. Непонятно по каким мотивам, но Роки его заложил. Других причин для слежки быть не могло. И тут по сердцу Фолсджера пробежал холодок. Он вспомнил о записке Марона и о чеке, выписанном им на имя Ксантопуло, которые он, Фолсджер, сам вручал Августу… Если Бобу обо всем стало известно, то страшно подумать, чем для него и Марона закончится вся эта история…
   Герман не преминет дать ему взбучку. Снова станет упрекать в том, что он, Фолсджер, не разбирается в людях и когда-нибудь собранный им сброд погубит их. Сам же Герман обладал редчайшим нюхом на людей. Человека чувствовал, как волк далекую течку. Сказать: он видел людей насквозь — значит ничего не сказать Такое говорят о каждом втором. Марон же видел человека на перспективу. Точно определял: можно положиться или нельзя. Следует с ним поддерживать отношения или лучше держаться подальше. Проведет в обществе незнакомца несколько минут и скажет о нем, как в воду посмотрит. Причем категорически. Что удивительно, никогда не ошибался.