Только этого не хватало! Эдвина потупилась, прижимая руку к груди. Пальцы отчаянно комкали ворот платья, то и дело натыкаясь на едва заметную искусную штопку. Старое перелицованное платье. Платье, купленное сто лет назад, когда она еще верила в то, что может найти себе жениха. Когда у нее еще были деньги и поклонники.
   Забыла, о чем говорила? Да и не все ли равно? Ей следует взять себя в руки, а уж потом открывать рот. Она застыла, уставившись на тихо гудевший ксилофон, и с каждой секундой ей все сильнее казалось, что это гудение раздается у нее внутри, словно в груди задели некую сокровенную струну, заставлявшую беспомощно трепетать и содрогаться все ее тело.
   Она и не заметила, как за окном стемнело. В черное стекло смотрела черная ночь. Только слабо мерцавший фонарь где-то на углу улицы напоминал о том, что за пределами ее лаборатории тоже есть люди. Эдвина никогда не засиживалась за работой так поздно. Ничего удивительного, что в голову лезет всякая чушь. Хватит с них на сегодня. Утро вечера мудренее.
   — Ну, — сказала она, — пожалуй, довольно. — Эдвина поднялась со стула, но тут обнаружила, что ноги отказываются ей повиноваться. — По-моему, нам пора спать!
   Господи, что она сказала? Нет, она не произнесла этого вслух, только подумала! Мистер Тремор потупился. По крайней мере так ей показалось.
   — Я тоже считаю, что нам пора спать, — ответил он.
   Эдвина растерянно хлопала ресницами, не в силах преодолеть судорогу в горле. Она хотела отругать его, но за что? Только за то, что он повторил ее фразу? Да, но при этом он имел в виду...
   Что?..
   «Нет, этого не может быть! Винни, сделай вид, будто ничего не заметила, сошлись на усталость и отправляйся к себе!»
   Но она не могла двинуться с места, даже если бы речь шла об угрозе ее жизни! Охваченная странной непривычной истомой, она пылала словно в огне. Но ведь она оговорилась, не так ли?
   Мистер Тремор тоже молчал и не шевелился. Благодарная ему за эту передышку, Эдвина постаралась взять себя в руки.
   — Н-ну, да, мы действительно могли бы... — Она поперхнулась и закашлялась. В глазах вскипели слезы.
   Она никак не могла отдышаться, и мистер Тремор решил прийти ей на выручку:
   — Ничего, голуба, с кем не бывает! Подумаешь — обмолвилась. Ничего страшного. Я все отлично понял.
   Их взгляды встретились. До сих пор привычная стеснительность не позволяла Эдвине толком рассмотреть его глаза. Уж слишком спокойно и открыто он на нее смотрел. Оказывается, его глаза были не просто спокойными — они были зелеными. Не светло-карими, как она считала поначалу, а ярко-зелеными, с темным ободком более густой зелени вокруг зрачков. Поразительные глаза. Новая черта в его облике, способная надолго лишить ее душевного покоя.
   Похоже, крысолову удалось околдовать ее, словно девчонку из сказки.
   Ну что ж, она не маленькая и не поддастся его чарам! Однако ее тело как будто взбунтовалось в этот вечер и вело себя совершенно возмутительным образом. Вероятно, из-за этой внутренней борьбы выглядела Эдвина совершенно несчастной, потому что мистер Тремор погладил ее по руке и сказал:
   — Ступайте восвояси, голуба! Я даже не стану за вами подниматься! Все будет в порядке, Винни! Вы — молодец! Вам нужно только малость встряхнуться. А утром все будет прекрасно. Вы спуститесь в столовую, и я буду сидеть там чин-чином, а не отплясывать на кухне с Молли Рид!
   Молли Рид? Неужели так зовут ее кухарку? Эдвина впервые об этом слышит!
   На миг она совершенно растерялась. Как будто знакомый мир поплыл перед глазами, и привычные предметы стали принимать совершенно неузнаваемый облик.
   Все, довольно! Пора убираться отсюда подобру-поздорову!
   Но ей помешал Мильтон. Он возник в дверях и осведомился:
   — Миледи, у вас все в порядке?
   — Да. — Она взглянула на него с молчаливой мольбой о помощи.
   — Миссис Рид отпросилась домой, — как ни в чем не бывало сообщил дворецкий. — Лошадь ее сына потеряла подкову. Я запер двери. Вам еще что-нибудь нужно?
   Она молча покачала головой. Даже если бы ей чего-то хотелось, вряд ли Эдвина сумела бы вразумительно попросить об этом.
   — Ах да, — припомнил Мильтон, — портниха прислала платья. Я оставил коробку на столе у вас в гостиной.
   Эдвина кивнула, хотя не сразу сообразила, что за платья.
   — Что за платья? — вдруг прозвучал чей-то голос, повторивший ее мысли.
   — Простите? — переспросила она, натыкаясь на проницательный взгляд мистера Тремора.
   — Это новые платья?
   — Нет, старые, — машинально ответила Эдвина. — Я отнесла их в починку.
   — Куда?
   — Простите?
   — Куда вы отнесли их чинить?
   Можно подумать, для него это был вопрос жизни и смерти!
   — Моей портнихе Милли — не помню дальше — в лавку у Ворот королевы Анны! — Тут Эдвина вспомнила, что Мик довольно коротко знаком с белошвейкой из этой лавки, и не удержалась от вопроса: — А вы что, дружите с ними?
   Он и не подумал отвечать: просто сидел, не сводя с нее глаз, не думая о том, что ведет себя бесцеремонно.
   Наконец он встрепенулся, улыбнувшись каким-то своим мыслям. Мик даже показался Эдвине смущенным. Вот так дела! У мистера Тремора, готового часами болтать с кем угодно и о чем угодно, не нашлось слов!

Глава 8

   Всю следующую неделю Мик только и делал, что пытался разгадать, какого цвета у Винни Боллаш нижние юбки. Черт побери, он так пялился на ее подол, что чуть не протер в нем глазами дырку!
   Сегодня они сидели рядышком в лаборатории и повторяли гласные звуки, чтобы потом Мик произносил их перед проклятущим граммофоном.
   Уроки. Винни Боллаш не давала ему ни минуты покоя, приходилось учиться по десять — двенадцать часов в день. То она заставляла его корчить рожи и высовывать язык. То записывала его на граммофон. То придумывала еще какое-нибудь идиотское упражнение. Все это было так скучно, что даже Магик не выдерживал и убегал во двор.
   А Мик все сидел и сидел за рабочим столом, стараясь не обращать внимания на открытое окно, из которого был виден соседний дом. Вот уже восьмое утро кряду он просыпался в своей роскошной спальне и первым делом отправлялся на прогулку, любуясь окрестными особняками в окружении клумб и аллей. Он по-прежнему чувствовал себя чужаком в этом мире преуспевания и богатства, однако это не мешало ему вовсю наслаждаться свалившейся на него удачей.
   Постукивая по столу карандашом, Мик делал вид, что глубоко задумался над заданием, хотя все это ему изрядно опостылело. Проклятые глаголы не хотели вставать на свои места, окончания слов по-прежнему ускользали прямо из-под носа, и он не знал, как с этим справиться. Нараставшее раздражение подталкивало его к какой-нибудь шалости, выходке, способной снять утомление от занятий.
   Винни посмотрела, как он стучит карандашом, и Мик догадался: сейчас она заговорит. Его сердце замерло в предвкушении очередной беседы. Он обожал разговаривать с Винни, ему нравилось в ней все: мягкий ровный голос, складная плавная речь. Даже обычные слова в ее устах становились конкретными и значительными.
   Вот и на этот раз она выразилась вполне определенно:
   — Мистер Тремор, вы должны избавиться от этих усов. Они мешают вам войти в образ представителя высшего класса.
   Слава Богу, она не видела, как он закатил глаза к потолку, потому что с умным видом уткнулась носом в свои записи. Чертова кукла! И дались ей его усы!
   — Они мне нравятся, — пробормотал Мик.
   Эдвина заявила в ответ, не удостоив его даже взглядом:
   — Они не вписываются в ваш стиль.
   — Зато они густые. Не у каждого такие бывают!
   — Не каждый их захочет носить.
   — Ох, ну как вам объяснить? — Он провел пальцем по верхней губе. — Просто смешно! Будто вы вправе распоряжаться моими усами! Будто это так просто: взять да и ободрать меня наголо! Довольно бесстыже с вашей стороны, вы не находите?
   Она подняла на него удивленный взгляд и даже перестала на миг водить пером по бумаге.
   — Бесстыже?
   — Ну, самонадеянно. Нахально!
   Винни скроила свою неподражаемую надменную гримаску и рассмеялась таким недобрым смехом, что у Мика на душе заскребли кошки.
   — Меньше всего меня можно обвинить... в бесстыдстве, выражаясь вашими словами!
   Да, Мик готов был признать, что выразился грубо, но он почувствовал себя, как бы это сказать, уязвленным, что ли?
   — Ладно, ладно! Вы женщина хорошая, воспитанная и желаете мне добра. Только напрасно думаете, что на вас держится весь белый свет!
   — Ха! — Она подняла голову и решительно отложила ручку. — Ни о чем подобном я и не думала! Дай Бог мне удержаться на собственных ногах! Это тоже, знаете ли, проблема! Страшно даже подумать. — Тут ее лицо затуманилось, и Мик залюбовался тонкой игрой изящных, подвижных черт. Лицо у нее было такое милое... А на уме — одно сплошное упрямство!
   — Вам и страшно всегда оттого, что мир не желает плясать под вашу дудку. Дескать, вдруг кто об этом прознает и свалит на вас всю вину?
   — Это неправда! И «узнает».
   — Че?
   — Извините?
   — Ох... — Ну конечно, она снова его поправляет! «Узнает». — Вы боитеся, что не все окажутся такие правильные, как вам хочется!
   — «Боитесь»!
   Мик обиженно умолк. Что за глупые игры!
   Он раздраженно швырнул на стол карандаш, так что его острый кончик прочертил на бумаге какую-то закорючку, прежде чем замер неподвижно.
   — Все, что я могу сказать, голуба, — со вздохом промолвил он, — чертовски глупо пытаться отвечать за весь белый свет. Тем более что слишком многое в нем зависит не от нас и не наша рука бросает эти кости!
   Что бы он ни пытался ей объяснить, Эдвина не поняла ни слова. Однако, судя по мягкой улыбке и ласковому взгляду, мистер Тремор не имел в виду ничего обидного.
   Он снова взялся за карандаш и стал выстукивать какой-то ритм, задумчиво бормоча:
   — Хотя, конечно, иной раз так и подмывает схватить удачу за хвост! — И он добавил довольно игриво: — Вот, к примеру, как сейчас. Кто знает, что любой из нас может отколоть в следующую секунду?
   Эдвина невольно отшатнулась. Снова мистер Тремор поймал ее на удочку своей демагогии!
   Она все еще не могла сказать с уверенностью, удастся ли ей превратить крысолова в виконта, зато знала совершенно точно: этот уличный философ заговорит до смерти любого профессора.
   — Не пытайтесь высказываться за меня! — сказала она. — Я не собираюсь ничего... «отколоть»!
   — Но ведь могли бы?
   — Ну да, могу, но не буду!
   — Ох, помяните мое слово, в один прекрасный день вы себя не узнаете! — расхохотался он.
   Какая глупая самоуверенность! Она раздражала Эдвину еще сильнее, чем его усы, он знал это и вел себя так, когда хотел ее поддразнить.
   И вообще, что за бестолковый разговор? Она решительно взялась за ручку, чтобы вернуться к работе. Однако краем глаза следила за своим учеником.
   Мистер Тремор откинулся на стуле и изгибал шею так и этак, стараясь заглянуть под стол. Он проделывал это целую неделю, не желая ничего объяснять и не отвечая на ее расспросы. Эдвина нервничала все сильнее.
   Вот и сегодня она не выдержала и спросила:
   — Чем вы заняты?
   — Спорим на что угодно, у вас самые стройные и красивые ноги на свете! — невпопад ответил он.
   — Конечности! — поправила она. — Джентльмену лучше упомянуть про конечности: верхние и нижние, а еще лучше вообще не заводить разговор на эту тему!
   — Конечности? — рассмеялся он. — Вы что, лошадь? — Его карандаш продолжал отстукивать противную дробь. — Черта с два! У вас самые настоящие ноги! И я отдал бы что угодно, лишь бы на них взглянуть!
   Боже милостивый! Эдвина снова опешила, загнанная в угол его бесцеремонностью.
   Он отлично понимал, что ведет себя нагло! Но делал это нарочно! Злорадствовал при виде ее растерянности, как мальчишка, отрывающий лапки жуку! Однако сегодня он зашел слишком далеко. Вероятно, решил продемонстрировать свою способность «отколоть» какую-нибудь глупую шутку!
   Тем временем он изогнулся, рискуя свалиться со стула, и полез под стол. Эдвина не знала, что и подумать...
   Она не сразу сообразила, что так щекочет ей ногу! Его карандаш! Он водил им по башмаку, задевая самый край платья.
   — Перестаньте! — Она брезгливо встряхнула ногой.
   Он отвел карандаш и отстучал дробь по ножке стола, издавая какой-то звук и раздувая усы. Опять эти усы!
   И вдруг она вспомнила: «что угодно»!
   Лишь бы увидеть ее ноги? Подумаешь, нашел чем интересоваться! Две подпорки для ходьбы. Что еще он надеется увидеть?
   Что угодно?
   О нет, конечно, она не собиралась ему ничего показывать! Просто ей захотелось ответить такой же грубой шуткой, а потом извлечь из нее мораль: пока некоторые мечтают увидеть то, что им видеть не полагается, другие вынуждены видеть то, на что с удовольствием не смотрели бы вовсе.
   — Мистер Тремор, а ведь вы могли бы решить этот вопрос! Вы увидите мои ноги, но лишь при условии, что сбреете усы!
   Она надеялась, что это прозвучит как шутка. И он поймет: его просто дразнят.
   Шутка или нет, однако он не просто застыл на месте, а выронил карандаш. Удивительно, как он вообще не свалился со стула, зависнув в самой немыслимой позе и с самым ошеломленным выражением на лице.
   Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но смог лишь нервно облизнуть губы.
   И Эдвине вдруг показалось, что она прочла его мысли: «Боже, неужели я увижу эти удивительные ноги, такие стройные и пропорциональные для ее тела!»
   Вот так пошутила... Он явно воспринял ее слова всерьез! Чего стоит его поза, его потрясенное лицо... Эдвина нервно оправила платье и как можно ниже опустила подол.
   Он снова облизал губы, как будто у него пересохло во рту.
   — Простите?
   Вопрос прозвучал абсолютно чисто и правильно, но это напугало Эдвину еще больше. И все же она не хотела уступать неожиданно обретенное преимущество и продолжила игру:
   — Вы что, оглохли? — Его замешательство породило странный восторг и бесшабашность, и Эдвина выпалила, словно нырнула головой в омут: — Если вы сбреете усы, я подниму юбки... пожалуй, до колен, и вы увидите мои ноги! — От возбуждения у нее зашевелились волосы на голове.
   — Выше колен! — тут же заявил он, всем своим видом показывая, что иначе и толковать не о чем.
   — Насколько выше?
   — До самого конца.
   — Но только ноги! — строго напомнила Эдвина.
   — Точно. Только ноги. До самого верха!
   — Но ведь на мне панталоны...
   — Тогда я сбрею только половину усов!
   Его усы! Она расправится с его усами!
   — А когда вы сбреете их целиком?
   — Когда увижу целиком ваши ноги. Без панталон!
   — Нет, нет! Ни в коем случае! Панталоны я снимать не стану! — Эдвина решительно качнула головой.
   Кажется, он понял, что слишком далеко заходить не стоит, и поспешил уступить:
   — Ладно, панталоны оставим, но юбку вы поднимете до самого верха!
   Оба вдруг растерянно замолкли. Что за безумную игру они затевают? Что за глупая торговля? Но тогда почему оба так волнуются и так боятся проиграть?
   Потому, что против его усов она поставила свое достоинство!
   И Винни тут же утешила себя, старательно разглаживая юбки, что достоинство — понятие довольно отвлеченное, и в руки его не возьмешь, зато его верхняя губа останется без усов!
   — Как долго?
   — Что долго?
   — Как долго я буду смотреть?
   Она сердито поморщилась. Ему дай волю, так он будет глазеть на нее до самого вечера! Как бы не так!
   — Минуту!
   — Не пойдет! Слишком мало!
   — Сколько?
   — Пятнадцать минут!
   Кровь, давно кипевшая в жилах, прилила к ее бледным щекам.
   — Болван! Вы что, вообразили, будто я буду торчать перед вами с задранной юбкой и панталонами напоказ целых четверть часа? Какая наглость!
   Судя по довольной ухмылке, возникшая в его воображении картина показалась ему довольно забавной. Ах, как она ненавидит эту его полуулыбку! И эту его ямку на щеке...
   — Не меньше пятнадцати минут! И еще я должен потрогать ваши ноги...
   — И не думайте, мистер Тремор! Я... — Эдвина умолкла от громкого стука, с которым опустились на пол передние ножки его стула.
   Он воскликнул, тыча в нее пальцем:
   — Вы, мисс Боллаш, пожелали, чтобы я... чтобы я сбрил свою мужскую гордость! Разве это не стоит того, чтобы узнать, каковы ваши ноги на ощупь?
   Она растерялась. Затем попыталась поставить себя на его место...
   И он следил за ней, привычно кривя рот, отчего его усы снова зашевелились. Ненавистные, отвратительные усы! Почему? Почему она так их невзлюбила?
   — Так и быть, — уступила она, пока он не додумался до чего-то еще. — Десять минут! И если без этого никак нельзя обойтись, вы прикоснетесь к моим ногам... — Она помялась и решила: — В самом конце. Но помните: только к ногам! Если вы станете трогать что-то еще...
   — Заметано! — отрезал он с довольной ухмылкой. — Только ноги! — Мистер Тремор захохотал, сверкая ровными зубами. — И только десять минут. Но сейчас же! Я хочу видеть их не сходя с этого места! — Он выразительно хлопнул ладонью по столу: — Милости прошу, голуба! Покажите, что у вас там под юбками!

Глава 9

   Коль скоро о взаимном доверии не могло быть и речи, Эдвина договорилась с мистером Тремором, что для начала он будет смотреть на ее ноги в течение пяти минут, но не прикоснется к ним. Коленки у нее дрожали, когда она поднималась со стула, однако необычайное возбуждение почти заглушило здравый смысл, протестовавший против этой безумной затеи. Ведь потом они поднимутся наверх, и там, над тазиком возле зеркала, он сбреет свои усы. Да, да! И только после этого сможет потрогать ее ноги.
   — Один раз! — отрезала она.
   — Один, — повторил он, хотя вряд ли соображал, что говорит. Слишком велико было его нетерпение. Он вскочил.
   Эдвина и моргнуть не успела, как сильные руки легли ей на талию, а пол ушел из-под ног.
   — И я не стану скакать по столу... — немного поздно возмутилась она, ведь достаточно было посмотреть вниз, чтобы убедиться: она уже стоит на столе!
   С этой непривычной высоты ей открылась странная перспектива. Эдвина растерянно смотрела, как мистер Тремор отодвинул свой стул к самой стене.
   — Я должен разглядеть все как следует! — С этими словами он как ни в чем не бывало плюхнулся на сиденье и скрестил руки на груди.
   Мистер Тремор выжидательно замер в четырех футах от стола. Эдвина с опаской покосилась на край столешницы. Отсюда пол показался ей пропастью, а стол — узким карнизом, по которому предстояло пройти. Неправильно, нечестно! Разве так она себе все представляла? А что, собственно, она вообще представляла?
   Его натянутую верхнюю губу и хищный блеск стального лезвия, снимавшего без остатка ненавистные усы вместе с клочьями мыльной пены. Дальше этого ее воображение не зашло.
   И вот теперь реальность издевательски смотрела ей в лицо в облике чужого мужчины, вальяжно раскинувшегося на стуле и следившего за ней со злорадной ухмылкой!
   — Ну? — произнес он. И добавил в ответ на ее отчаянный взгляд: — Ваши юбочки. Извольте их поднять. Или решили пойти на попятный? — Мистер Тремор демонстративно погладил усы и продолжал: — Чем скорее вы сделаете это, голуба, тем скорее мы отправимся наверх, и там вы увидите то, о чем так мечтаете!
   Она кивнула. Да, конечно. Ее руки нерешительно комкали край юбки. Часы на каминной полке показывали без двадцати одиннадцать. Пять минут — это совсем недолго. Без четверти одиннадцать она уже будет свободна. Или наполовину свободна.
   Однако для последнего, решительного шага ей потребовалось гораздо больше храбрости, чем она предполагала. Уж слишком напряженно он караулил каждое ее движение — наверное, не желал пропустить ни секунды выторгованного времени, даже не отвлекался на то, чтобы посмотреть ей в лицо. Она не привыкла к тому, чтобы мужчины откровенно пялились на ее ноги. С непривычки у нее кружилась голова и какой-то колкий холодок пробегал не то чтобы по спине... Нет, он зародился в совершенно неожиданном месте, где-то внизу живота...
   — Винни, вам помочь?
   Она нахмурилась и открыла рот, чтобы одернуть его: «мисс Боллаш»! Но промолчала и нервно облизнула губы. Какая разница? Все равно он поступит по-своему.
   «Ну же, решайся!»
   — Нет, я сама!
   Однако руки отказывались ей повиноваться. Это все из-за него! Он все время старается...
   Ах, негодяй! Ее осенила внезапная догадка. Вы только полюбуйтесь на его злорадную ухмылку! На этот вызывающий взгляд! Мистер Тремор просто ей не верит! Играет с ней, как кошка с мышью, заранее зная, что она струсит и ему удастся этот наглый блеф!
   Обида придала ей смелости.
   По-прежнему не смея посмотреть вниз, она заставила себя действовать. Неловкие пальцы собрали в горсть край платья.
   Его поза оставалась такой же вальяжной, однако лицо поразительным образом изменилось. Самодовольная ухмылка уступила место удивлению и нетерпению. Наверное, сама Эдвина с таким же выражением лица слушала последние звуки увертюры к любимой опере, ожидая, когда наконец поднимут занавес. У нее возникло такое чувство, будто где-то внутри грохочет невидимый оркестр. «Ну же, давай! Удивляй его, шокируй!»
   Она заставила себя опустить взгляд. Так. Башмаки выглядывают уже на целый дюйм! Отлично! И вовсе не так страшно! Эдвина словно со стороны следила за своими руками, подбиравшими подол все выше и выше.
   Показался еще один дюйм высоких башмаков. В комнате царила мертвая тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом платья. Ей уже трудно было удерживать в горсти его тяжелые складки. Она накинула подол на локоть и поднимала его, поднимала, пока над башмаками не показалась полоска бледной кожи.
   Кожа. Какое смешное слово. Возбуждение нарастало, и она с трудом сдерживала глупый, беспричинный смех.
   Край юбки поднялся до колен и щекотал кожу. Прежде Эдвина просто не обращала внимания на подобные мелочи, а сейчас это легкое прикосновение показалось ей удивительно приятным. Она не смела глянуть на мистера Тремора, хотя остро ощущала его присутствие и слышала, как он прокашлялся и скрипнул стулом, видимо изменив позу.
   В тот миг, когда она увидела кружевную отделку своих панталон, ее ушей коснулся его сдавленный свистящий вздох: «Гос-с-споди!» Она так и вспыхнула от восторга. Все внутри сжалось от странного, тревожного предчувствия, доставившего ей необъяснимую радость.
   Ощущение было необычно острым. Она и не подозревала, какое это наслаждение — стоять на столе и поднимать юбку.
   Да, но это еще не все! Она снова облизнула губы и попыталась двигаться быстрее, но лишь запуталась в складках платья. Ну же, ну! Эдвина скомкала подол и прижала к животу.
   Отлично. Она все-таки это сделала! Голова закружилась от охватившего ее восторга. Да, да, да! Теперь осталось продержаться каких-то пять минут!
   — Нет, нет! — вдруг воскликнул он.
   Эдвина вздрогнула и сердито взглянула на него с высоты стола.
   Мистер Тремор смотрел на ее ноги с несомненным вниманием, но в то же время казалось... что ему чего-то не хватает.
   — Вы... — Он качнул головой, ни на миг не отрывая взгляда от ее ног. — Ваши чулки... Их нужно снять!
   — Ни за что! — Она разжала руки и выпрямилась. — О чулках речи не было.
   Он раздраженно скривился при виде расправленных юбок и ответил довольно резким тоном:
   — Речь шла о ногах! А я видел одни чулки!
   — Вы видели ноги. У вас была полная возможность рассмотреть их.
   — Мы договаривались о ногах, а не о чулках!
   Эдвина опешила. Уж не желает ли он сказать, что не станет сбривать усы, пока она не выполнит новые требования? Какое вероломство...
   — А я видел только чулки! — упрямо твердил он. — Это нечестно!
   Эдвина поджала губы, лихорадочно размышляя. Она зашла слишком далеко. Отступать поздно. К тому же с ней пока не случилось ничего дурного. А этот глупец все еще надеется вывернуться с помощью своих уловок. Не пройдет!
   — Отвернитесь! — велела она.
   — Об этом мы не договаривались.
   — Отвернитесь! Мы не договаривались о том, что я буду раздеваться у вас на глазах! Ну же, скорее! Я скажу, когда буду готова!
   Он буркнул что-то, нехотя встал и отвернулся, усевшись на стул верхом. Винни торопливо наклонилась, нащупала под нижней юбкой панталоны, а под ними — новые подвязки, любезно присланные ей хозяйкой лавки. Распустила подвязки и опустила чулки до самых лодыжек.
   Выпрямилась и снова подобрала подол до самого пояса. Посмотрела вниз: голые ноги со спущенными чулками, болтавшимися вокруг лодыжек. Идиотский, нелепый вид! Ну и пусть! Чем хуже — тем лучше! Ее охватило какое-то бесшабашное отчаяние. И все же не следовало выглядеть совсем уж круглой дурой.
   Она села на стол, расшнуровала и стянула с ног башмаки. Вот, совсем голые ноги. Эдвина зябко пошевелила пальцами. Во всяком случае, так ее ноги смотрятся чуть-чуть... лучше. Лучше? Разве может быть что-то хорошее в этих тощих подпорках?
   — Вы все еще не готовы? Сколько можно возиться? Я сам сделал бы это в два счета!
   — Наберитесь терпения! Еще секунду! — Поднимаясь, она случайно бросила взгляд на окно и заметила там его отражение — снова бросились в глаза проклятые усы. Уж не следил ли он за ней все это время, глядя в окно? Их взгляды встретились и застыли на гладком стекле.
   От ярости Эдвина чуть не ослепла. Нет, она пройдет этот путь до конца, не даст ему вывернуться, заставит его выполнить свое обещание! Ей стоило большого труда сдержаться и принять по возможности достойный вид.