Подумывал о том, что пора что-то предпринять, вырваться хоть ненадолго, воздуха глотнуть.
   И таки вырвался.
   Через полтора месяца получаю передачу от своих: вычислили, где я. Расписался в получении. Музыкант, известный в городе бандит (покойный нынче, зарезанный), принес.
   На следующий день вертухай выдает порцию. Мне корка хлеба выпала. Уже к зубам поднес... И вдруг на корке – легкая мелкая царапина: «Лена».
   Я понял.
   За неделю до моей резервации видел Музыканта в городе. С ним – девица драная. Он мне потом объяснил, что из кожвендиспансера на день откупилась погулять. Что наши, кто в тюрьме, отдых себе устраивают – говорят, что были в контакте с ней, лечения требуют. И она подтверждает.
   В этот же день после завтрака затребовал врача.
   Разбежались они – жди. О карцере напомнили.
   На следующее утро, умывшись, спер общаковое полотенце, спрятал в наволочке. Думал: если не хватятся, ночью сымитирую повешение. Внимание обратят.
   Не дошло до ночи. Полотенца недосчитались, все вверх дном перевернули, шмон устроили. Нашли, конечно. За шприцами послали.
   – Если на почве сифилиса, – вежливо говорю, – стану импотентом, вас из-под земли достану. И отсюда тоже.
   Испытанный прием против психиатров. Бывают у них такие случаи.
   Повезли на опознание...
   Прервался почти на месяц. Перед отправкой выводил по одному блатных на парашу, просил:
   – Ваську не трогайте.
   – И все же он – козел, – удивлялись блатные, – почему не трогать? Если есть причина, объясни.
   – Есть. Объяснить не могу.
   Обещали не трогать.
   Через месяц возвращаюсь назад...
   Что нового пока открыл читателю? Да ничего. И не об этом думал писать тот свой рассказ. Не обо всех этих событиях, не они были главными. Не они помнятся ярче всего. Всего пару ощущений своих тогдашних хотелось передать. И первое из них – то, которое возникло, когда, вернувшись в тишь покинутую, обнаружил в ней Ваську. Ощущение это очень смахивало на счастье.
   И Василий обрадовался, не без ехидства, правда.
   Больше всех был рад, конечно. Гена.
   Контингент почти полностью сменился. Чулкова уже не было. Де Била со свитой отправили. Стукач сохранился, псих-онанист, еще пара нормальных, с которыми, похоже, не знали, что делать.
   За время отсутствия успело еще одно поколение блатных перебывать. И уйти.
   Гену затравили. Делали это подло, исподтишка. Он, наивный, возмущался вслух, непосредственно. В карцер его бросили. Плакал в нем громко, умолял отпустить, обещал, что не будет больше. Все это – пока уколы готовили. Не уговорил.
   Меня поначалу в пустующую клетку поселили, через день наркомана измаильского, спортивного парня с активно уголовными замашками подбросили. В первый же день он в карцер угодил.
   Вертухай после обеда должны убирать загоны. Почти всегда кто-то из пациентов готов был взять уборку на себя. За кусок белого хлеба.
   Сунувшись в мою клетку, вертухай обратился к наркоше:
   – «Катала» у нас не убирает, ты возьмешься?
   Тот принял вопрос за утверждение, и чтобы не упасть в глазах «каталы», попер:
   – Да что, я – шнырь?! Ты чо, лягавый...
   После карцера поостыл. Потом снова ожил. За авторитета меня принял, дуралей. Думал, что угождает выходками блатными.
   Угомонил его однажды, рявкнул. На радость Ваське и старожилам.
   Позже он еще раз в карцер угодил, доигрался в блатного. Поймали на том, что заставлял болгарина одного тихопомешанного минет делать. На параше застукали. Там дверь с большим окном, чтобы и нужду справляюших наблюдать. Пронаблюдали вертухай, как здоровяк этот болгарина за волосы на макушке подтягивал...
   Если бы его в карцер не сплавили, сплавили бы меня. Очень уж нутро своротило, отвел бы душу.
   Потом, когда выпустили его, пришибленного (шесть уколов всадили), отошел я. Да и отправили его почти сразу.
   Меня в четвертую клетку перевели, меньшую. Неспокойную.
   Несколько ночей просыпался от стонов. Один из соседей – псих, тихий вроде бы, среди ночи вдруг садился верхом на спящего дальнобойщика Володю, задумчивого мужичка, старожила дурки, душил его. Облюбовал именно эту жертву, прочих не трогал. Приходилось вскакивать, стаскивать.
   Потом на его место подбросили совсем молодого парня. Синего от побоев. Узнали, что за убийство он здесь.
   Поначалу из-за недалекости сразу зарождалось отношение к новенькому в зависимости от статьи. Позже осторожней стал с быстрым отношением.
   Просыпаюсь однажды от стонов. Ну что опять?
   Новенький избитый под одеялом плачет. Рассказал, как дело было.
   Сидели с другом на окраине деревни у ставка, выпивали. Заспорили чего-то. Пьяные уже. Этот и воткнул в дружка нож. Потом, как оказалось, он его еще до камышей тащил. Дома проспался, вспомнил все. Как сон. Вечером пошел под яблоню в огород. Голову в петлю вдел. Тут жена случайно во двор на место освещенное вышла. Горшок детский вынесла. Не смог от табуретки оттолкнуться. Менты крепко избили потом. А парню – всего двадцать один год. Тихий парень. Днем молчал, по ночам плакал под одеялом.
   Играем как-то с Василием в шахматы, и он промежду прочим, как о параше невынесенной, замечает:
   – Эти дуры-врачихи думают, что у меня рак.
   Я от этого замечания пешкой, как конем, сходил.
   – Чего вдруг? – равнодушно спрашиваю.
   – Тебя не было – я тут одного вора философии учил. Дура заведующая вызвала его и предупредила: не слушайте Чаушана (вот и фамилию ВаськинуСашкину без изменений назвал), рак у него.
   – Дура, – спокойно согласился. И партию доиграл.
   На парашу в предбанник попросился. И там уже «кипеж» затеял. Допустили к заведующей, попер на нее с вопросом: как там насчет клятвы Гиппократа. С каким-то злорадством хотелось в карцер. Узнать заодно, что это такое.
   Не пошли навстречу. Отчего-то крепко смутились они. Совсем уже неожиданно для меня, убеждали, что ничего такого не было. Что ошибочные сведения. Но тогда их заискивающий тон не изумил. Не до того было. Под конец они еще и поинтересовались, не собираюсь ли я в будущем об этом писать. Тогда не собирался.
   Васька прознал, поиздевался: что толку лезть к ним.
   Снова невмоготу стало. Окна, двери заделаны, а весна чувствуется. Не запахом даже, не светом. Может быть, и не угадывается, а знаем просто, там май. И новые люди не отвлекали, хоть и забавные люди.
   Один – свинокрад. Пятый срок – за один и тот же свой родной сельский свинарник. Освободится, через месяц-другой как выпьет, не выдерживает, снова на дело идет. И ведь знают уже: его рук дело, а он ничего поделать с собой не может.
   – Освобожусь – сожгу его к чертовой матери, – обещал он.
   Другой – в паре с кумом поили на охоту. Незадолго до этого кум выиграл в лотерею мотоцикл. Этот и просит:
   – У тебя ж уже есть, продай мне.
   – Не могу, – кум отвечает, – жена свояку обещала.
   – Я сверху ведро вина ставлю.
   Они как раз за околицу вышли. На околице, у хаты крайней – коза пасется.
   – Козу трахнешь – продам.
   Этот поупирался чуток, да и овладел козой.
   Дальше так. Жена уперлась: мотоцикл обещан свояку. Кум – с извинениями, готов ведро вина выставить. Этот – ни в какую.
   – Теперь ты будешь козу драть.
   Идут на околицу.
   В момент близости застукали блудников хозяева животного. Они, оказывается, и первый случай наблюдали. Но тогда, должно быть, рукой махнули, а тут подозрение возникло, что кумовья повадились. Заявили. Этим по пять лет светило.
   Один еще и упрекал другого:
   – Когда я ее драл, она спокойно стояла, а когда ты – кричала...
   Из тюрьмы новый человек известие принес: тому интеллигенту сельскому, застрелившему жену и тещу, восемь лет дали, хотя он и впрямь просил на суде «вышку».
   С Васькой французским языком занялись.
   Подробно рассказал он, как Дунай переплывал, как Румынию почти прошел. Как взяли его румыны на границе с Югославией. Два месяца в тюрьме держали. Он с ними на французском разговаривал, убеждал, что француз. Потом шутки ради недельку понервировал на английском. Наконец махнул рукой и послал по-русски. В тот же день оказался в Союзе.
   Держали его сначала в КГБ. Камеры там шикарные, некоторые с телевизором. Одно время Васькв соседствовал с кем-то из наших крупных обэхаэсэсников. Тот утверждал, что сможет в течение часа организовать полмиллиона, чтобы откупиться. Только часа ему не давали.
   Кагэбистов очень интересовало, что Василий собирался делать во Франции: идти работать на радио или разглашать что-нибудь сокровенное?
   Запомнилось, как однажды в свою смену та самая добрая женщина (не поднимается перо назвать ее вертухайшей) вечером перед отбоем усадила всех за столом и раздала по кружке чая, по куску хлеба белого, по картошке и огурцу. Была пасха.
   Мутные мертвые дни... Каждый начинался с того, что я подходил к клетке Васьки и подергивал матрац, ухватившись за угол его. Будил. Дразнился, на радость всем окружающим, и Васька начинал спросонок недовольно ехидничать-издеваться в ответ. Входить в чужую клетку запрещалось, а Васькин топчан был первым, слева за стеной.
   Как-то утром я привычно ухватился за выглядывающий угол полосатой материи...
   Вот оно, то второе ощущение... Ощущение легкости, с которой пополз матрац. Ощущение отсутствия на нем родного, в этот момент самого родного человека.
   Ваську увезли ночью в четыре часа утра.
   Какая разница, что происходило еще в последние дни там. Через неделю выписали. Опять под подписку.
   Конечно, дух весны, оказавшихся зелеными деревьев и неба, пахнущего солнцем, выбил из меня все. Надолго опьянил. И это чувство хмельного состояния от свободы и весны казалось тогда самым сильным. Но оно прошло. И помнится теперь другое...
   Дотлела между пальцами вторая сигарета.
   Я помнил этот голос, голос дававшего интервью. Он верно поведал об успехах нашей психиатрии. Особенно в области содержания больных. Но я слышал только одну его фразу, последнюю:
   «– За все время моего пребывания там не могу вспомнить ничего, что можно было бы назвать человеческим...»
   Так замышлял я когда-то закончить тот свой рассказ. Рад, что не довелось написать его. Потому что каким бы заманчивым такое окончание ни было, оно будет нечестным. Васька никогда так не скажет.
   (Четверо: Василий, Володя дальнобойщик, симулянт-онанист (оказавшийся приличным человеком) и я договорились встретиться в... году в Киеве на площади Победы первого мая в 10 часов утра.
   Вспомнил об этом третьего мая.
   Уже попав на «химию», написал Ваське письмо и получил ответ, в котором он усмехался по поводу того, что его родители предполагают, будто я – стукач.
   Я почему-то больше не написал. А когда спохватился, начались уже нынешние смутные времена. Но адрес Васькин никогда не записывал и помню до сих пор.
   Васька или кто другой, кто знает о нем, если нарветесь на эти записки, черкните пару строк на адрес Одесского главпочтамта. На всякий случай адрес Василия: г. Ереван, 4-й Нордкский массив, первый квартал, д. 25, кв. 23, Чаушан Александр...)
   Может быть, излишне сентиментально описал эти популярные в перевоспитании шулеров (и не только их) заведения. Не помешает. Лишняя информация для тех, кто считает жизнь профессиональных игроков неунылой, полной романтики.



Глава 14. О совести


   Как бы ни пыжился в этой главе, как бы ни пытался оправдать мораль профессии, читатель усмехнется: мошенник – он мошенник и есть. Шулер, «катала» – понятия не из словаря нравственности.
   Проститутки заявляют, что смысл их профессии в сексуальном воспитании затурканных женами мужиков. Бандиты считают себя Робин Гудами. Думаю, и наемный убийца умудрится представить свою специализацию социально полезной. Объявит себя, к примеру, санитаром общества.
   Каждый грешник не настолько грешен, чтобы не иметь трактовки своего греха. Хм... Каждый норовит себя оправдать.
   Позвольте же высказаться и игроку...
   Конечно, все эти высказывания будут выглядеть именно попыткой оправдаться. Но в том-то и дело, что шулера искренне полагают: оправдываться им не в чем.
   А действительно, в чем?..
   В том, что в игре используют ловкость рук, запрещенные приемы? Но разве кто-то когда-то слышал о том, чтобы, садясь играть, соперники договаривались: играем без этих приемов.
   Я однажды слышал. Школьники начальных классов прежде, чем сыграть в «дурачка», сговорились.
   Один:
   – Играем честно...
   Другой:
   – А как это?..
   Все. Других случаев таких детских договоров на моем веку не было.
   И Дело не в том, что это само собой подразумевается. (Если бы такое имелось в виду, то хотя бы иногда, хотя бы раз на сто игр, на тысячу договор все же был бы озвучен). Дело в том, что умение устоять против этих приемов, этой ловкости включено в понятие игры. Каждый прием имеет контрприем, каждая ловкость – контрловкость. И в этом-то сам смысл игры – переиграть соперника во всех областях. В игре.
   Игра – это и умение не дать заманить себя в ловушку, и все обернуть так, чтобы в ловушке оказался заготовивший ее противник. Игра не только раздача карт, шлепанье ими о стол. Она демонстрация ловкости, выдержки, оригинальности ума, знания человеческой натуры, презрения к деньгам. (Да, и презрения. Конечно, без денег игра теряет смысл, но пойди, швырни на стол тысячи, рискни ими... В этот момент деньги презираемы.)
   И, за исключением редких экземпляров, не встречал игроков, не готовых воспользоваться случайно подвернувшимися запрещенными возможностями. Например, возможностью увидеть карты соперника. Ведь и эта почти всегда используемая возможность – жульничество. Значит, жулики – все. Но мало на что способные, мало умеющие.
   Карты можно сравнить со спортом. Есть любители, есть профессионалы. Разница только в том, что профессионалы все делают лучше. И заслуженно получают за это вознаграждение. Спортсмен, пользующийся оправданием «любитель», как-то неубедителен, жалок... Да и какой любитель не норовит перенять мастерство у профессионалов, не мечтает стать профессионалом? Только не всем дано. И еще, в картах в отличие от спорта есть возможность свое неумение, свою любительщину не признать. Списать на невезение.
   «Назвался груздем -...» Никто играть не заставляет, но если сел, играй. Если ты – фраер, лох, то на кого тут сетовать?.. Мне, к примеру, даже грустно, когда человек – лох. За человечество обидно.
   Ведь не больной же, не слепой... И не проигрывать садится... Что поделаешь, если соперник окажется ловчее, выше. Кто спорит, конечно, обидно... Выходит, есть еще куда совершенствоваться, стоит поработать над собой. Это всегда полезно.
   Так что совесть чаще всего нашего брата не мучает. Хотя и бывают ситуации, за которые по прошествии какого-то времени стыдно бывает.
   Занятно, почему ситуации – схожие, а отношение к ним – разное. Некоторые, казалось бы, должны вы-_ зывать бессонницу, а вспоминаются с улыбкой, без зазрения совести.
   ...Еженедельные на протяжении полугода спектакли с Юркой-газовщиком.
   Обыгрывали его на пару с Шуриком. Шурик, разумеется, числился балластом, пахать приходилось одному мне. В преферансе желательны три-четыре игрока.
   Газовщик наведывался к Шурику по вечерам пятниц. «Преферанс по пятницам». Мы его уже ждали, но каждый раз делали вид, что удивлены, что я у Шурика в этот момент оказался случайно.
   Юрка – пятидесятилетний мужичок с простецким, несколько перекошенным лицом, считал нас юнцами, ничего в жизни не видавшими, в преферанс толком не игравшими и обязанными ценить его готовность преподать нам пару уроков.
   Мы ценили. Как не ценить его небольшие, но надежные вливания в бюджет. Эти регулярные поступления на карманные расходы.
   Спектакли были отшлифованы, выверены до реплики, до жеста. Юрке они не наскучивали, каждый раз казались захватывающими, полными драматизма.
   Вот краткое содержание пьесы...
   Юрку впускает в квартиру бабушка Шуры. Он застает нас играющими в шахматы.
   Юрка:
   – А, пацаны, все развиваетесь!
   Мы:
   – Здравствуйте, добрый вечер. – С надеждой: – Может, сыграете с нами?
   Юрка смотрит на часы:
   – Мне бы ваши заботы. – Снисходительно кривит рот, уступает: – Ладно, давайте. Пару партий.
   Следуют пять сыгранных партий, требующих некоторого растолкования. Играли мы по странным, принесенным взрослым Юркой правилам. Под каждую партию оставлялся залог – сто рублей. Игра была с «призом», поощряющим активность. Кто первым в партии набирал сорок очков, писал на каждого уйму вистов (единица измерения выигрыша, эквивалентная какой-то ставке). Кто брал приз, тот обычно и выигрывал. Какая бы сумма в партии ни выигрывалась, победивший получал с каждого не больше сторублевого залога. Остаток выигрыша писался в долг. При этом, если выигрывал тот, кто должен, залог он, конечно, не получал.
   Так что нам с Шурой следовало спешить, доход зависел от количества сыгранных партий. После каждой партии к кому-нибудь из нас переходила заветная сотня. При этом и долг Юрию, набежавший за все прошлые игры, исчислялся тысячами. Получить даже эти заложенные нами две сотни с него не было ни малейшего шанса.
   Продолжение содержания пьесы.
   Юрка, в сердцах, при последней раздаче карт в третьей, четвертой и пятой партиях:
   – Чтобы я когда-то еще сел!? Целый день пашешь, как начальник лагерной плантации (всегда этот образ), а потом эти триста (четыреста, пятьсот) рублей каким-то ссыкунам-негодяям за один вечер... Надо же, чтобы так не везло. Все!.. Последняя «пуля»! Больше никогда в жизни!..
   На этих словах он обычно расчерчивал новый лист, прятал под него очередную сотню. После «никогда в жизни» шел текст-вопрос:
   – Кто сдает?
   Но спектакль неспроста имел такую чудную посещаемость, неспроста нравился Юрке. У пьесы был хороший конец. Ну и что, что один и тот же?.. Зато счастливый.
   Шестую партию выигрывал Юрка. И как выигрывал!
   Начиналось с того. Что я привычно набирал тридцать восемь очков. При этом у остальных двух игроков было пусто. Ноль. Невезение невероятное.
   Юрка отрабатывал все реплики, как положено: про лагерного карьериста, про нашу юношескую беспечность и связанные с беспечностью отрицательные черты, про фортуну, имеющую слабость именно к этим чертам...
   И тут начиналось!.. Фортуна, словно послушавшись, меняла вкус. Юрка начинал набирать очки.
   Сначала, пока счет шел до десяти, продолжал еще бурчать, хотя уже и не так самозабвенно. Когда счет был в пределах двадцати, он затихал, становился сосредоточен, весь был занят только игрой. Ближе к тридцати – безуспешно прятал улыбку в ответ уже на мои полные трагизма реплики. Когда счет приближался к сорока, Юрка замирал. Играл затаив дыхание, боясь спугнуть, обидеть неосторожным словом удачу.
   Я в этот момент тоже опасался. Чтобы Шурик сдуру не всунулся с какой-нибудь неожиданностью, не помешал Юрке взять приз.
   Последнюю, спрятанную под лист сотню Юрка не проигрывал. Но это для него уже не имело значения. Он чувствовал себя, как... Золушка, найденная принцем... Гадкий утенок, испытавший чудо превращения в прекрасного лебедя... Ребенок после воскресного посещения цирка! Ей-богу, я завидовал ему.
   Обычно мы провожали Юрку (он жил неподалеку), и по дороге он уже не вспоминал о том, какое количество газовых колонок пришлось ему сегодня подключить, чтобы заработать на кусок хлеба. Он читал нам стихи своего отца, репрессированного Сталиным, делился воспоминаниями детства. Подолгу держал у своего подъезда, не желая отпускать. Жалко было отпускать. Ведь мы были свидетелями сказки.
   – Ну ничего, – наконец утешающе завершал он, – в жизни всякое бывает. Если что, в следующую пятницу загляну...
   Юрка – пожилой работящий человек, сосед по кварталу. Друг детства отца Шурика... Нет, совесть нас почему-то не мучила.
   Она не давала о себе знать и когда я обыгрывал Севу Бухенвальда.
   Прозвище Сева получил не за худобу.
   Он выглядел вполне упитанным, благообразным. Ответственный работник пароходства, ничем не отличающийся от других ответственных и безответственных работников. Немолодой, всегда при костюме, несколько суетливый и заикающийся.
   Имелось одно отличие. На внутренней стороне его руки у локтя был выколот многозначный номер. След пребывания в Бухенвальде.
   Сева иногда подавался за границу, на слеты-встречи с коллегами-узниками, и каждый раз по приезде делился впечатлениями. Не часто, но случалось, рассказывал и о лагерной жизни. В годы войны он был ребенком, но помнил все. Рассказы всегда поражали реальностью.
   Поражали, но не мешали обыгрывать. Впрочем, Сева и сам был не подарок.
   Однажды полдня обыгрывал его в покер. Один на один. Используя достаточно сложный технический прием – «вольт». Вдруг, уже под конец игры. Сева насторожился:
   – Дай-ка подстрахуюсь, – говорит, – чтобы не было «вольтмайстера». – Это он так, немецким аккордеоном, «вольт» обозвал.
   И действительно начал с этого момента умело страховаться. И ведь не был уверен, что трюк исполняю, но как подстраховаться – знал. Чего ж раньше не начал?.. Я так и не понял...
   Нет, не мучают почему-то выигрыши у Севы.
   Что же тогда мучает? Другие ситуации, схожие. Вроде ничего особенного, но и сразу, в момент их, чувствовал себя неуютно, и до сих пор вспоминаю, краснея.
   Тот же Сева, случалось, играл с Ракушкой.
   О Ракушке долго говорить не хочется. В настоящее время он занимается разведением кроликов. В прошлом, далеком прошлом, во время войны, служил полицаем у немцев. После войны отсидел двадцать пять лет в Норильске. Вернулся бодрым, жилистым, хватким. Дело с кроликами наладил. Я вроде не шибко пафосный, но не разделял приветливости пляжников в отношении Ракушки. И совсем уже непонятной была доброжелательность Севки Бухенвальда к бывшему полицаю.
   Однажды играют они.
   За спиной Бухенвальда стою, наблюдаю. Сева мне всегда доверял (все равно не совестно), за спину пускал.
   Вдруг этот падлюка. Ракушка, шлет мне «маяк», запрос, значит. По Севкиным картам.
   Хотел ему показать... «маяк» из особо секретных... Не стал при отдыхающих рядом детях. Отошел. Через некоторое время оглядываюсь... За спиной у Севы – другой из наших, пляжных жуликов. Из тех, кому Бухенвальд тоже доверяет. «Маячит» вовсю Ракушке.
   Ну подойди же, или в рыло дай, или просто авторитетом придави... Не подошел. Теперь краснею, вспоминая...
   Некую закономерность вывел. Если видишь в клиенте заведомо неполноценного по жестким карточным меркам соперника, совести обеспечено беспокойство. Конечно, если противник болен (пусть даже верой в людей) или сохранил в себе душу ребенка, как выйдешь к нему во всеоружии?.. А ведь выходить случалось...
   Как-то в Аркадии поймали фраера. Явно провинциального, обгоревшего по-поросячьи мужичонку. Добродушного такого, с приплюснутыми добрыми губами, с животиком умеренным. С взлохмаченным ободком вокруг подгоревшей лысины. Поймали на пару с другим пляжником, тоже «каталой», но не членом своей, засекреченной корпорации.
   Фраер приручился легко и сразу. Играет только с нами. Если приходит раньше – дожидается. Другие подбирались, капризничает, отказывает. Клиент, хоть и не особо денежный, но из радующих: спокойный, печально добрый, преданный.
   Обыгрываем день, другой, третий...
   На четвертый – спускаюсь по аллее в Аркадию.
   Вдруг впереди он – фраер. С семьей. Женой и двумя дочками. Вся семейка аналогичная, все умеренно полненькие, все подгоревшие, все добродушно провинциальные. И печальные.
   Не спешу обогнать, следую за ними. И как-то нехорошо уже под ребрами пошкрябывает...
   Доходит семейство до низу, где развилка: на южный пляж и на северный. Папа начинает прощаться с женой, дочурками. Те опечалены, что папа покидает, совсем уж чуть не плачут. Жена тоже недовольна. Но не скандально. Прощаются, расходятся. Жена с детьми – на один пляж, папа-фраер – на другой. На наш. Проигрывать деньги, с которыми в отпуск приехал, семью на море вывез. И ведь явно не из тех он, кто делами ворочает. Инженерик из средней полосы России. В лучшем случае.
   Так скверно на душе стало. И досада за него взяла. Ну, что теперь с ним делать, придурком возрастным, добродушным?..
   Что сделал? Продолжал играть. Если бы отказался, другие «грузили» бы. До упора. «Свято место пусто не бывает». Я хоть и с оглядкой, но играл. На жену его и детей, горемычных. И все равно до сих пор как вспомню – тошно, совестно.
   ...День Победы.
   Среди преферансистов – ветеранов войны – оживление. Все помолодевшие, при орденах. Все – в настроении.
   Среди них – Эдик. Давний знакомый, фанат преферанса, ветеран-истребитель. Любящий выпить мужичок с землистым лицом. Так-то он осторожный, с молодыми (кому меньше шестидесяти) в жизни не сядет. Но сегодня – такое дело... Праздник! Его праздник!
   Обыграли Эдика в его праздник. Крупно. Для Эдика крупно. Он на пенсию существовал. Обыграли подло, на сменке колоды. Наши, из самых бессовестных.
   Эдик крепко выпил по этому поводу. Тут же на пляже. Ко всем присутствующим стал приставать с рассказом, как бесчеловечно его обыграли. Участия искал. Соратники-ветераны, конечно, сочувствовали.
   Женщина одна, при орденах, тоже преферансистка, предложила собрать для Эдика матпомощь. Молодцы старички, дружная братия, скинулись: кто сколько может. По мелочи, конечно. До слез Эдика растрогали.
   И наши некоторые растрогались.
   Особенно один. Пожилой, по возрасту Эдику подходящий. Хотя и жулик, из матерых пляжных ветеранов, но человек деликатный, не лишенный сочувствия.