Так началось мое знакомство с проблемой, известной большинству цивилизованных стран. Отношению к иммигрантам.

В розовом свете

   Для Швеции проблема эта сравнительно новая. В отличие от Америки, страны иммигрантов, да и многих европейских государств, куда давно уже переезжают граждане из зарубежья, Швеция долго была государством гомогенным, то есть состояла из людей, имеющих общую историю, характер, традиции, менталитет. Только в 30-е годы прошлого века сюда начали прибывать беженцы из фашистской Германии, но было их сравнительно немного, они легко адаптировались и мало повлияли на этнический облик страны.
   После войны, со второй половины 1940-х годов Швеция уже сама энергично приглашает иностранцев: развивалось промышленное производство, требовались специалисты. Зарплаты в этой благополучной стране были выше, чем в Турции, Греции, Югославии, Италии. А условия жизни лучше. Поэтому, приехав первоначально лишь на заработки, многие остались здесь навсегда. Впрочем, это тоже не сильно разбавило однородный состав шведского населения.
   Но вот в последней четверти прошлого века и начале нынешнего хлынула новая волна иммиграции. Это были беженцы из воюющих стран – Африки, Ливии, Ирака. Это были и специалисты (преимущественно строительных профессий) из Латвии, Литвы. Это были и иммигранты, которых не устраивала политическая ситуации на родине… Они приезжали и легально, и нелегально. Швеция принимала всех подряд. При этом условия получения гражданства были чрезвычайно комфортными. Вот что мне об этом рассказал профессор Чарльз Уэстин, директор Центра исследования проблем иммиграции:
   – Большой разницы между теми, кто прибыл сюда легально и нелегально, у нас нет. Все они подают заявление с просьбой о постоянном месте жительства. И пока оно рассматривается – а это бывает и несколько месяцев – государство заботится о вновь прибывших. Им дают на время жилое помещение – номер в гостинице, квартиру или дом (на несколько семей). Обычно жилье предоставляется вместе с питанием. Все это, разумеется, бесплатно. Кроме того, им же выдается еще ежемесячная сумма на необходимые приобретения (одежду, обувь), медицинское обслуживание, развлечения. Оплачиваются также расходы на дорогу из дома в Швецию. Приехавший может снять жилье и сам и получить часть денег в качестве субсидии от государства.
   – А работать он имеет право? – спрашиваю я.
   – Имеет. Но только в профессиях, не требующих высокой квалификации. Таксистом, например. Когда же он получит гражданство, тогда, естественно, сможет трудиться, где захочет.
   – Значит, практически иммигрант от коренного шведа ничем не отличается?
   – Юридически – ничем. Но на практике, конечно, бывает по-разному. Например, работодатель хотел бы, да не может взять специалиста с самым замечательным резюме. Просто потому, что тот не знает шведского. Поэтому иммигранты в обязательном порядке должны посещать курсы шведского языка. Платит правительство. Оно еще и приплачивает за регулярное посещение занятий.
   – Родной язык не забывают?
   – Нет, конечно. В семье же обычно говорят на «домашнем» языке. Кстати, если в школе собирается группа ребят, хотя бы пять-шесть человек, желающих изучать язык своей страны, дирекция обязана нанять учителя и платить ему из бюджета школы: для учеников это будет бесплатно.
   – А что происходит с жильем? Как я поняла, из мест временного проживания они должны выехать?
   – Да, это может быть проблемой. На то, чтобы купить квартиру, денег у приезжих, как правило, нет. Хотя банки готовы предоставить самые льготные кредиты. Но снять квартиру, конечно, дешевле. Однако у нас, особенно в больших городах, довольно большой дефицит.
   – Знаете, в Москве можно встретить объявления вроде: «Сдаю квартиру. Лиц кавказской национальности прошу не беспокоиться».
   – У нас за такое объявление попадешь прямиком в тюрьму, – возмущенно говорит Чарлз Уэстин.
   Такие благоприятные условия для иммиграции дали свои плоды. В последнее десятилетие 20% населения составляют люди, родившиеся за пределами Швеции, и их дети.
   Я хотела бы к этому добавить цитату из Питера Берлина. Вы еще не забыли этого насмешника, автора «Путеводителя ксенофоба по Швеции»? На этот раз, впрочем, он вообще не пользуется любимыми юмористическими красками, пишет вполне серьезно:
   «В последние годы монотонный цвет этнического полотна Швеции заметно расцвел яркими красками, привезенными из самых дальних уголков мира. Шведские магазины пополнились новыми экзотическими товарами. Шведские рестораны, кроме рубленой селедки и жидкой каши (не удержался все-таки, поёрничал! – А. Б.), стали предлагать куда более разнообразное меню. Новые граждане привезли произведения народного искусства дальних стран, доступные до того лишь людям богатым, во время дорогостоящих туров за рубеж… Конечно, находятся придурки, которые жалуются, что иммигранты занимают их вакансии и квартиры. Но большинство шведов проявляют высокую степень толерантности к приезжим».

В темных тонах

   Эти впечатления Берлина относятся, я думаю, к концу прошлого или к самому началу нынешнего века. Сужу об этом по данным, которыми он оперирует: «Каждый из восьми шведов либо легальный иммигрант, либо беженец». Сегодня, как я уже сказала, цифры другие: не каждый восьмой, а каждый пятый родился вне Швеции. К тому же уровень рождаемости у «новых шведов» возрастает с каждым годом.
   Как на эти демографические изменения реагирует общественное сознание? Об этом, в частности, можно судить по тому, как меняется число приверженцев Демократической партии Швеции. Эта ультранационалистическая партия регулярно призывает к сокращению государственных расходов на иммигрантов, к ограничению их прав и возможностей. А ее радикальное крыло и вовсе требует их полной депортации. «Придурков», как назвал их П. Берлин, пока немного: на последних выборах в 2006 году они составляли 2–3 %, партия в парламент не прошла. Но это в целом по стране. В отдельных же ее районах, особенно в тех, где приезжих много, цифры несколько иные.
   На сайте партии я обнаружила, что в пригороде Мальмё сторонники «демократов» насчитывают уже почти 20%. Да и общее их число в стране сегодня увеличилось почти вдвое.
   Что толкает к Демократической партии новых приверженцев? Конечно, прежде всего, активность самой партии: выступления в печати и на телевидении, организация собраний и митингов. Но это далеко не все. Шарлотт Дэвитт замечает: «У шведов амбивалентное отношение к иммигрантам. С одной стороны, те помогают решить важную экономическую проблему – нехватку рабочих рук. С другой – с новыми гражданами появляются новые социальные проблемы».
   – О каких проблемах идет речь? – спрашиваю я профессора Уэстина.
   – Нехватка жилья. Бедность. Безработица, – отвечает он.
   – Что за парадокс? В Швеции, насколько я знаю, очень низкий уровень безработицы. Все время слышу разговоры о том, что не хватает работников…
   – Да, это так. Но далеко не все вакансии могут занять приезжие. О первой причине мы уже говорили: незнание языка. Другая – недостаток квалификации. Врач из африканской страны, к примеру, далеко не всегда обладает знаниями и опытом врача-европейца. Третья причина – плохое знакомство с местными обычаями, менталитетом. Работодатель опасается брать такого человека на работу: клиенты могут быть недовольны. Ну и еще, к сожалению, скрытая ксенофобия. Ее обычно трудно доказать, именно поэтому она и «скрытая».
   Что имел в виду профессор Уэстин, я поняла после беседы с судьей Шеллом Бьёрнбергом. Он рассказал мне об одном процессе, в котором лично принимал участие. Журналисту, иммигранту из Ганы, очень понравилась квартира в новом доме в центре Стокгольма. Он выяснил все условия – они ему подошли. В свою очередь, хозяин поинтересовался – все ли документы у будущего жильца оформлены. Есть ли у него постоянная работа? Достаточно ли он кредитоспособен? Все было в полном порядке. Со сроком сделки гость торопился: жил он у друзей, ему хотелось скорее обрести свой угол. Хозяин же, напротив, с составлением договора тянул, откладывал со дня на день. А через месяц сказал, что ему предложили более выгодную ренту, и он квартиру сдал.
   Однако гость пошел «на принцип». Во-первых, он узнал, что «более или менее» выгодной цены на аренду не существует: она регулируется и лимитируется. А во-вторых, он подождал еще месяц и установил, что свет в окнах не зажегся ни в один из вечеров – в квартире никто не жил. То есть она не была сдана. И тогда иммигрант подал в суд.
   – Ситуация была очевидной, – рассказывал мне Шелл. – Типичный случай расовой дискриминации. Однако доказать это оказалось делом почти невозможным. Хозяин клялся, что обожает африканцев, но что жильцы поставили ему условие: либо новый сосед, либо они уезжают.
   – Жильцов же можно было опросить? – предположила я с простодушием дилетанта.
   – Опросили. Но кто же сознается в откровенном расизме? Все дружно отрицали свою роль в этом деле. По моим ощущениям, жильцы тут ни при чем. Это было явно решение самого хозяина.
   – Чем же дело закончилось?
   – А оно не закончилось: судебный процесс по обвинению в расовой дискриминации все еще продолжается.
   У меня в блокноте есть еще пара случаев, несколько омрачающих безоблачную картину вхождения иммигрантов в шведскую жизнь. Молодой талантливый математик Леонид Кобецкий живет в Швеции давно. Еще в детстве он приехал с родителями из Польши. Окончив университет, Леонид разослал резюме в несколько десятков мест, где были объявлены соответствующие его уровню вакансии. В ответ он получил… ноль предложений. Я спросила его:
   – Оказалось, что места были уже заняты?
   – Нет, вакансии по-прежнему были открыты.
   – В чем же дело?
   – В фамилии Кобецкий: она явно не шведская. А здесь работодатели стараются сохранить привлекательные позиции в первую очередь для коренных соотечественников. Хотя, конечно, никогда в этом открыто не признаются. Впрочем, я, наверное, нашел бы себе работу. Но решил продолжить учебу: поступил в аспирантуру.
   А вот еще одна история. Я познакомилась с молодой гречанкой, биологом Софией. Она уже несколько лет живет в Стокгольме со своим бойфрендом Арне Сьёгреном.
   В официальный брак они не вступают, считают, что еще рано. София очень ценит свою независимость – и материальную, и психологическую. Несмотря на это она решила взять фамилию своего приятеля и добилась соответствующего разрешения.
   – Почему вы это сделали? – спрашиваю я.
   – Потому что Сьёгрен – чисто шведская фамилия. А иначе мне, с моей греческой, было бы трудно найти работу.
   Впрочем, все это, конечно, не правила, а их нарушения. В целом же недоброжелательное отношение к приезжим считается признаком дурного тона, а выраженное откровенно – бескультурьем и невоспитанностью.
   Неприлично не только противопоставлять одну этническую группу другой, но даже говорить об их различиях. Я еще раз вспоминаю смущение моих собеседников, университетских профессоров, когда я попросила их рассказать мне об особенностях шведского национального характера. Они даже сам мой вопрос сочли недостаточно деликатным, неполиткорректным.
   Идеология эта, я думаю, действительно свойственна большинству шведов. Во всяком случае, образованным горожанам. Однако есть и другие. Жители окраин, особенно тех, которые плотно заселены приезжими, проявляют неприязнь к «чужакам» без всякой политкорректности. Об этом мы беседуем с редактором газеты «Geteborgs-Рosten» Сесилией Фриске.
   – К сожалению, в последние годы мы наблюдаем новое для нас явление – ксенофобию. У взрослых это проявляется в брюзжании по поводу приезжих – их многодетности, шумного поведения, привычек. У подростков это переходит в стычки, иногда – правда, пока еще редко – в уличные беспорядки. Недавно наша газета написала о драке, в которой ребята из местных семей напали на компанию своих сверстников-иммигрантов. Поколотив их, банда не остановилась, а пошла бить стекла в лавочках.
   – Мы получили десятки писем от своих читателей, возмущенных этим, как они писали, «совсем не шведским» поведением ребят. Однако пришли и два других отклика. Вот посмотрите.
   Сесилия протянула мне два листка – вырезки из газеты с нашумевшей статьей. Поперек одной страницы было написано черным фломастером: «Долой иммигрантов!», а поперек другой – красными чернилами: «Чужаки, убирайтесь домой!»
   – Мы, конечно, стараемся задушить эту болезнь национализма еще в зародыше. Но я с тревогой наблюдаю, как эпидемия вспыхивает то там, то здесь.
   В газете «The local» я прочла, что рабочие одной строительной фирмы устроили забастовку протеста против руководителей, которые вербуют строителей в Литве и Польше. Гастарбайтеры снимают дефицит рабочих рук, а значит, снижают зарплату.

Где же выход?

   – Как вы понимаете, я совсем не ксенофоб. Я резко осуждаю все эти выходки, – говорит Йон Орнес, возвращаясь к неполиткорректной теме нашей беседы. – Но поток иностранцев действительно ведь становится неуправляем. Они приезжают со своей культурой, часто сельской, со своими привычками, далекими от наших. Они вваливаются, например, в вагон метро большой толпой, громко переговариваются, ссорятся, мирятся – все это на виду у других. Шведы воспринимают это как бесцеремонность, неуважение к местным обычаям. Кроме того, они не разрешают своим девушкам по вечерам ходить в бары или встречаться в кафе, то есть лишают их общения с друзьями. Им кажется диким наш семейный уклад, где муж делит с женой заботы по дому: хозяйство, по их представлениям, дело чисто женское. Более того, некоторые из них привозят сюда законы шариата, вроде многоженства…
   – Ну, может, и бог с ними. Пусть живут как хотят.
   – Пускай, конечно, если это происходит в их странах. Но не в Швеции. А здесь влияние этих культур может настолько изменить этнический колорит, что шведская идентичность просто исчезнет…
   Это опасение разделяет и журналист общенациональной газеты «Свенска Дагбладет» Ян Бломгрен. Его, правда, больше, чем этнический, беспокоит социальный аспект:
   – Поток иммиграции все время увеличивается, – говорит он. – В 2007 году в Швецию переехало в полтора раза больше людей из зарубежья, чем в предыдущем году. Пригороды некоторых наших городов становятся похожими на анклавы южных стран. Десятки тысяч приезжают из Ирака, Ирана, Афганистана, Сомали… Приезжие меняют социальную картину страны. Правительство борется с имущественным расслоением, с бедностью и безработицей. А беженцы эту цель отодвигают все дальше: иммигрантские районы – это концентрация плохо образованного, бедного населения. Я, разумеется, не против иммиграции вообще. Но я считаю, что ее поток пора попридержать.
 
   Меня также интересовали мнения на этот счет молодого поколения. Вот только два из них.
    Эрик,ученик средней школы, 16 лет:
   – У нас такая серьезная проблема с жильем: чтобы снять квартиру, мой старший брат, инженер, стоит в очереди уже два года. А для иммигрантов правительство строит дешевое жилье.
    Анна-Лена,аспирантка Стокгольмского университета, 23 года:
   – Я считаю, что, наоборот, процедуру разрешения на жительство надо упростить: пусть приезжают все, кто хочет. Ведь это же разнообразит нашу жизнь.
   Профессор Чарлз Уэстин, который возглавляет научные исследования проблем иммиграции, знает о подобных суждениях очень хорошо. Его собственное мнение вполне определенно:
   – Иммиграция, то есть вливание в общество людей из разных культур, это в конечном счете благо. А вот гомогенность, замкнутость на национальной однородности – это действительно беда.
   – Что же плохого? – возражаю я. – Устоявшиеся традиции, привычки, похожесть в укладе жизни и образе мыслей – разве это не способствует миру и стабильности?
   – Временно, возможно, и способствует. Но так рассуждать было бы слишком близоруко. Надо посмотреть, к чему такое безмятежное спокойствие приведет в дальнейшем. По всем законам человеческой истории застой тормозит развитие общества, снимает стимулы к движению. Иностранцы с их культурой, отличной от нашей, обогащают нашу жизнь, делают ее более динамичной.
   – Обогащают настолько, что могут изменить весь стиль этой жизни? – спрашиваю я. – Если же несколько заострить проблему, то нет ли угрозы той европейской цивилизации, к которой Запад шел таким мучительным путем?
   – А почему не наоборот? Почему не рассчитывать, что иммигранты разделят наши ценности? Почему вы считаете, что наш образ жизни и наша ментальность не вызовут желания к ним присоединиться, им подражать? Или наша цивилизация недостаточно сильна и привлекательна? Тогда это уже проблема самой цивилизации.
   – Вы хотите сказать, что правильный путь – это растворение иммигрантов в шведской культуре?
   – Ни в коем случае! Я за то, чтобы они сохраняли свою национальную идентичность: язык, искусства, ремесла, еду, одежду. Но при этом интегрировали бы в наше общество, то есть участвовали бы в его экономике, общественной жизни, политике.
   – Интегрируют?
   – Интегрируют. Но не так быстро и не так успешно, как этого бы хотелось. Особенно те, кто живет на окраинах большими общинами. Им, конечно, так комфортнее – разговаривать на одном языке, общаться друг с другом. Но при этом их социализация в шведскую жизнь сильно тормозится. Более того, часто люди немолодые осуждают наш образ жизни и не позволяют своим детям его перенимать.
   – Как же в таком случае будет происходить ваш оптимистичный сценарий интеграции? И будет ли он происходить вообще?
   – Обязательно будет. Иммигранты никуда не денутся, разве только вернутся на родину. Если же останутся здесь, то они вынуждены будут входить в наше общее комьюнити – граждан Швеции. Может быть, не они сами, но их дети будут стоять ближе к нашим ценностям…
   – Да, вот как раз насчет детей. Вы, конечно, слыхали про подростковые беспорядки под Гётеборгом, Мальмё?
   – Ну, это все-таки единичные эпизоды.
   – В Париже, между прочим, до ноября 2005 года тоже считали, что молодежные волнения – отдельные эпизоды, – напоминаю я. – Все началось, как вы помните, с небольшой стычки в Клиши-су-Буа, в 15 километрах от французской столицы. А потом беспорядки перешли в многодневную бойню, охватившую 20 городов в предместьях Парижа. И власти не могли их прекратить несколько дней.
   – А вы знаете, какие причины лежали в основе этих событий? Безработица и бедность.
   – Но к этому привела либеральная иммиграционная политика.
   – Нет, к этому привело отсутствие этой политики. Если вы приняли у себя иммигрантов, вы обязаны позаботиться об условиях их существования. Создавать новые рабочие места, давать молодежи возможность учиться, развиваться. Должны вкладывать деньги в строительство для них жилья. А этих несчастных африканцев просто «кинули». Сначала приняли, а потом бросили.
   – А вы не думаете, что при ускоренных темпах иммиграции и в Швеции могут произойти подобные события?
   – Могут. Если правительство не примет превентивные меры, то есть не будет создавать новые рабочие места, не станет увеличивать иммиграционные расходы по мере необходимости.
   – Но ваше правительство и так тратит на приезжих большие деньги.
   – Значит, надо еще больше.
   – Какой же ему в этом резон? Что, девять миллионов населения для Швеции мало?
   – Во-первых, мало: нехватка работников может сильно затормозить экономику. Во-вторых, разговор этот все равно праздный: миграция – естественный мировой процесс, остановить его невозможно. Надо, наоборот, сделать его менее болезненным и более эффективным. А в-третьих, мы должны стремиться не к изоляционизму, а к мультикультурному обществу, широко открытому навстречу всем желающим. Только такой подход может быть достойным нашей страны, если она хочет называться обществом истинной демократии.
   …Журналист Пэр Енеруд пафоса не любит. Громких слов об «истинной демократии» не говорит. Но он полностью поддерживает идею профессора Чарлза Уэстина:
   – Проблема вовсе не в том, чтобы сдерживать поток иммиграции. Проблема в том, чтобы всеми мерами вырабатывать в обществе стойкую толерантность. Да, чем больше будет приезжих, тем, очевидно, чаще будут возникать ксенофобские настроения.
   – Но с этим же ничего нельзя поделать?
   – Можно. И кое-что уже делается. Я приведу вам примеры из совершенно разных сфер – полиции и телевидения. Недавно я беседовал с руководителем службы набора полицейских. Он мне сказал, что служба ищет кандидатов не столько среди двухметровых шведов-блондинов, сколько среди смуглолицых брюнеток, приехавших из Африки. Полиция в нашей стране пользуется авторитетом. И полицейский кадровик, между прочим, здоровый такой мужик, швед, сказал мне: «Хочу, чтобы люди уважали человека в форме, независимо от его расы и пола».
   – А вот другой пример, – продолжает Пэр. – На телеканалах регулярно идет отбор желающих вести программы. Кандидаты просматриваются парами. Так вот, один из двоих обязательно должен быть либо чернокожий, либо азиат. И это тоже воспитание толерантности. Телеведущих ведь обучают, как быть обаятельными, как нравиться зрителям. Люди стараются им подражать, на них походить. Очень действенный способ создавать атмосферу расовой терпимости.

Тюрьма

   Приближаясь к концу книги, я подумала, что хорошо бы ее закончить какой-нибудь приятной темой. Легкой и светлой, как шведский дизайн. «Тюрьмой, например», – пришла мне в голову глупая шутка. Я о ней, естественно, тут же забыла. О чем бы таком написать – добром, хорошем?… «О тюрьме», – вдруг опять посетила меня эта мрачная идея. Когда же я обнаружила, что пенитенциарная тема всплывает в моем воображении в третий раз, я решила отнестись к ней серьезно. Важен ведь не образ, который ассоциируется с позитивной или негативной эмоцией: карнавал – весело, больница – грустно, война – мрачно. Важны чувства, которые этот конкретный сюжет у тебя вызвал. А шведская тюрьма оставила у меня впечатление… Впрочем, не буду забегать вперед.
   В 1998 году я впервые увидела фильм Аллы Суриковой «Хочу в тюрьму», и он мне понравился. Я читала кислые рецензии на него и скорее соглашалась с весьма умеренной оценкой его художественных достоинств. И все-таки было в этой ленте что-то, что меня привлекало. Я посмотрела ее еще пару раз и поняла, что. Во-первых, замечательный актер Владимир Ильин, вернее, достоверный образ его героя – умельца-бедолаги. А во-вторых, мне стало интересно, откуда в голове авторов родилась эта странная фантазия – суровое место исполнения наказаний преступников, похожее на пансионат. Я, конечно, знала законы художественного преувеличения. Но что дало повод? «Буду когда-нибудь в Скандинавии, навещу тюрьму», – пообещала тогда я себе.
   Однако, приехав десять лет спустя в Швецию, я об этом намерении забыла, а когда вспомнила, было поздно: времени на организацию такой экскурсии уже не оставалось. «А жаль, – подумала я, – эта тема могла бы внести еще одну краску в палитру моих впечатлений о стране».
   Однажды мой студент Бьёрн, узнав, что я хотела бы побывать в рядовой шведской семье, передал мне приглашение своей мамы на обед. Я думала, что мы будем за столом втроем, но еще в прихожей поняла: будут и другие гости. Бьёрн посмотрел на куртки, висевшие на вешалке, и со словами «Кто это?» поспешил в гостиную.
   За столом сидели двое мужчин. Один, лет 40, чисто выбритый, аккуратно причесанный. Другой, лет 25, с модным «ежом» на голове и серьгой в ухе. Тот, что помоложе, показался мне на кого-то похожим, впрочем, долго гадать не пришлось. Мой Бьёрн с криком «Гуннар!» кинулся к гостю. И когда головы их оказались рядом, сомнения исчезли: это были братья.
   Я оказалась в некотором замешательстве. О том, что у Бьёрна есть брат, я знала. Но он рассказывал, что тот баловался наркотиками, потом стал помогать их распространять. А кончилось дело большой бедой: его судили и дали тюремный срок.
   – Это мой старший сын, – счастливым голосом сказала мама. – Вот, пришел на обед.
   Я молчала, боясь что-нибудь спросить. Но Гуннар держался как ни в чем не бывало.
   – Вас что-то удивляет? – с легкой усмешкой спросил он. – Вам, наверное, рассказали, что я сижу в тюрьме.
   Я кивнула.
   – Так я действительно сижу в тюрьме, – он улыбнулся. – Просто у меня сегодня день свидания с семьей.
   Второй мужчина, сидевший до того в молчании, наконец заговорил:
   – Да, это правда. Он приехал домой на обед. А я его сопровождающий (как я поняла, у нас это называется тюремным надзирателем).
   – Там у них был карантин, – радостно объясняла мама, – и мы считали, что его сегодня не выпустят. Но вчера карантин сняли.
   Я себя чувствовала очень неловко в этой щекотливой ситуации. О чем говорить с преступником, сидя с ним даже не за решеткой, а в расслабляющей домашней обстановке? Я начала какой-то общий разговор о том, что вот первый раз в Швеции, что мне нравится ее природа…
   – А о шведской тюрьме не хотите что-нибудь узнать? – вдруг прервал меня Гуннар.
   – Хочу! – горячо ответила я.
   – С чего начать, с хорошего или плохого? – спросил он.
   – Ну, как положено. Если есть две новости – хорошая и плохая, – начинают обычно с плохой.
   – Ладно. Тюрьма – это не самое лучшее место для жизни. Потому что ты лишен главного – свободы.