Другим важным успехом явилось присоединение Джафар-паши, который в последний раз сражался в Египте против англичан. Будучи захваченным в плен, он пытался совершить побег из крепости в Каире, но канат, который он сделал из одеяла, не выдержал тяжести его тела. Искалеченный падением, Джафар был снова схвачен и оштрафован в размере стоимости одеяла. Когда он услышал о расправе, которую учинил Джемаль-паша над его друзьямиарабами в Сирии, он добровольно вызвался пойти на помощь к шерифу и получил командование новыми регулярными частями арабов, находившимися в процессе формирования.
   Наконец, спустя несколько недель появился и сам Ауда - величественный, сухой, с наружностью подлинного воина.
   Говорят, что за 30 лет непрестанных войн он умертвил собственной рукой 75 человек помимо турок, которых он не потрудился посчитать. Он был 13 раз ранен и 28 раз женат. Он производил впечатление дремлющего вулкана и был прекрасным компаньоном, пока не переставал улыбаться или не начинал рассказывать поразительные истории о частной жизни каждого, включая самого себя. День его прибытия останется в памяти, так как для восстания арабов этот факт имел большое значение. Однако Ауда нарушил торжественность момента следующим забавным поступком: внезапно выбежав из палатки, он разломал на куски свои вставные зубы и вскричал: "Я совсем забыл. Ведь мне дал их Джемаль-паша. Я ел хлеб моего господа турецкими зубами".
   К тому времени, когда Ауда присоединился к арабам, все больше стало возрастать военное значение взятия Веджа, которое проявилось в ряде согласованных набегов на Геджасскую железную дорогу с целью воспрепятствовать доставку припасов и тем самым ослабить турок в Медине. Теперь, при наличии английских офицеров со смелой инициативой и знанием дела, имевших в своем распоряжении обильные запасы взрывчатых веществ, эти набеги приводили к гораздо более серьезным разрушениям железнодорожного полотна, чем это было в прошлом, когда арабы просто разбирали рельсы, которые через несколько часов вновь укладывались турками. Теперь поезда в Медину уже не могли ходить регулярно через день.
   Вся железнодорожная линия между Ма'аном и Мединой общим протяжением около 850 км была разделена на три почти равных участка. К востоку от Медайн-Салиха проходил караванный путь в Центральную Аравию. К югу от последнего находился Эль-Ала, откуда шел другой караванный путь к побережью Красного моря у Веджа, на расстоянии 220 км. Но так как оба эти весьма важных пункта были хорошо укреплены, первоначальные набеги совершались в промежутках между ними.
   Первый тяжелый удар был нанесен Гарландом. Выступив из Веджа 12 февраля с отрядом бедуинов в 50 человек и двигаясь к юго-востоку, он после восьмидневного перехода на верблюдах достиг железнодорожной линии у Гувейры. Полагаясь на полученные от арабов сведения о том, что поезда ходили теперь только днем, он решил, что у него имеется достаточно времени для того, чтобы под покровом ночи. не торопясь, произвести разрушение железнодорожного полотна. Поэтому одну часть своего отряда он направил на закладку подрывных шашек под мостом, находившимся к югу от станции, а сам подготовил к подрыву участок несколько далее по линии. Вдруг он услышал приближение поезда, шедшего с севера. Ненадолго остановившись на станции, поезд отправился дальше. Имея в своем распоряжении лишь несколько минут, Гарланд все же успел заложить немного шашек уменьшенного заряда и убежать от полотна, когда поезд находился от него всего лишь в 200-300 м. Произошел взрыв, паровоз сошел с рельсов и упал с насыпи. Взрыв произвел переполох на станции, и турецкий гарнизон бросился на помощь. Отряд спасся лишь благодаря арабу, которому был поручен другой подрыв, - он нашел в себе достаточно хладнокровия не поджигать запала и не взрывать моста, прежде чем Гарланд и его люди не перешли через него.
   Набеги участились и становились все более и более дерзкими, дав возможность проявить свой талант и Ньюкомбу. В ночь на 3 марта он с отрядом арабов напал на Дар-ЭльХамра. Разрушив станцию и участок железнодорожного пути, он возвратился обратно, захватив в плен 15 турок.
   Прославился своими набегами также Хорнби. Он и Ньюкомб полностью отдались игре превращения в арабов и стали носить арабские одеяния. В дальнейшем после своего прибытия из Рабуга к ним присоединились Джойс и Девенпорт. Вингейт, так же как и английские офицеры, на месте быстро оценил преимущество операций против слабо укрепленного, растянутого фланга вместо операций против короткого, защищенного холмами фронта у Медины. Это привело к постепенному сосредоточению войск в северном направлении. 8 марта Вингейт отдал приказ Вильсону об эвакуации Рабуга и переброске египетских и арабских регулярных частей к Веджу. Там уже имелся отряд самолетов под командой майора Росса, причем египетская часть продолжала нести главным образом охрану посадочной площадки. Французский отряд был продвинут лишь до Янбо, где он сорганизовал новую базу и продолжал помогать частям Али и Абдуллы. Благодаря настойчивым просьбам Бремона отряд, наконец, усилили горной батареей.
   Разделение операций французских и английских войск способствовало уменьшению возможности трений между ними, которые, несмотря на хорошие взаимоотношения личного состава, легко могли появиться вследствие различия политических интересов, а еще более из-за подозрений к мотивам, которыми руководствовалась каждая страна.
   Расхождения подчеркивались прежде всего тенденцией Хуссейна и Абдуллы натравить одних союзников на других, для того чтобы удерживать обоих от вмешательства, а во-вторых, страхом каждого союзника возбудить подозрения арабов слишком большой согласованностью своих действий. Абдулла же в особенности был готов посеять семена раздора. В октябре, настаивая на присылке войск для спасения Рабуга, он жаловался французам, что "англичане боятся не столько мнения мусульман, сколько того, что за ними придете вы". Взятие Багдада англичанами в марте вызвало новый прилив недоверия, и Абдулла обвинял англичан в нарушении обещаний, данных шерифу. Однако с еще большим подозрением относились арабы к стараниям французов усилить свое политическое и финансовое влияние в Геджасе, проявляя удивительные способности противодействовать их планам.
   В конце октября 1916 г. Хуссейн объявил себя "королем арабской нации", чем создал еще один источник беспокойства для французов и англичан, для которых это явилось полнейшей неожиданностью и, конечно, пришлось не по вкусу. Для французов это было явной угрозой их намерениям в Сирии. Для англичан же это оказалось неприятным не только с точки зрения их конечной политики, но также и потому, что наносило обиду другим великим арабским вождям, в особенности Ибн-Сауду, и могло заставить их выступить как против Хуссейна, так и против англичан. Верховный комиссар Египта тотчас же отправил Хуссейну телеграмму с выражением своего неодобрения. Вслед за ним согласованно сделали представления в подобном же роде французское и английское правительства, высказав готовность признать его лишь королем Геджаса и "вождем восстания арабов против турок".
   Противоречия имелись также и в области военной. Бремон, побуждаемый захватом Веджа и стремившийся использовать имеющиеся в его распоряжении крупные военные силы, все еще находившиеся в ожидании в Суэце, старался найти в Каире и на арабском побережье поддержку своему проекту взятия Акаба. Что касается самой идеи проекта, то она получила всеобщее признание, но претворение ее в жизнь вызвало целый ряд расхождений. Генеральный штаб в Египте также противился отправке сил в Акаба, как ранее в Рабуг. Фейсал, у которого Бремон был 31 января, не желал видеть англо-французских войск в Акаба. Когда Бремон упомянул, что Акаба защищена слабо, Фейсал ловко обратил этот довод против него самого, заявив, что он в таком случае сможет предпринять захват Акабы сам, без помощи европейцев.
   В Каире Бремон виделся также с Лоуренсом и пробовал добиться его поддержки. Вместо этого он лишь усилил подозрения Лоуренса в отношении своих истинных целей. По мнению Лоуренса, присутствие англо-французских войск в Акаба могло бы оказаться серьезным препятствием его стремлению распространить восстание арабов на Сирию. Скрыв свое основное возражение, он сказал Бремону, что Акаба должен быть захвачен с тыла, так как в противном случае расположенная за ним цепь гор сделает невозможным какое бы то ни было продвижение вперед. Чувствуя, что ему не удалось убедить француза отказаться от его плана, Лоуренс поспешил обратно в Ведж, чтобы предостеречь Фейсала. Позже он получил большое удовольствие, слушая ответы Фейсала Бремону, усилив неприязнь последнего раздражающей улыбкой.
   Встретив со всех сторон препятствия своему проекту, Бремон ограничился подготовкой операций против Медины. Однако во Франции, по-видимому, возникли сомнения в его усердии в этом направлении, так как главнокомандующий французской армией Жоффр вскоре отправил. ему телеграмму, в которой говорилось следующее: "Из ваших телеграмм усматривается, что вы, по-видимому, опасаетесь взятия Медины арабами, так как это поощрит их стремления в Сирии. Подобная точка зрения, уже известная англичанам и шерифу, может создать впечатление, что мы, якобы, пытаемся уклониться от заключенных .нами соглашений, и может привести к серьезным последствиям для наших действий в Леванте. Поэтому необходимо, чтобы позиция, занимаемая вами в этом вопросе, не допускала возникновения подобного толкования".
   По странной иронии это нежелание взять Медину разделялось теперь также и наибольшим противником Бремона, но но другим соображениям. Новый взгляд Лоуренса отчасти был вызван его опасением, что турки, будучи отброшены от Медины, усилят свою власть в Сирии и благодаря этому сумеют задержать там распространение восстания. Подобный взгляд был вызван также зародившейся у него новой теорией ведения войны, которая опрокидывала господствовавшие до того времени официальные теории французской и английской школ.
   Зарождение теории Лоуренса совпало с изменением военной обстановки.
   Под влиянием нового премьер-министра Англия, наконец, снова взяла в свои руки инициативу в борьбе против Турции. В начале декабря, как только Ллойд-Джордж вступил в должность, он начал настаивать на развитии наступательных действий на Востоке, рассчитывая, что какой-либо заметный успех на этом фронте ободрит союзников, изнуренных бойней на Сомме. Робертсон сделал все возможное, чтобы воспротивиться этому требованию, которое он рассматривал как нарушение своего священного принципа "сосредоточения сил на решительном участке". Его сопротивление усилилось еще более, когда Мюррей на запрос о количестве войск, требовавшихся ему для развития наступления, сообщил, что ему желательна дополнительная присылка, хотя бы на время, еще двух дивизий.
   12 декабря Робертсон ответил Мюррею: "Премьер-министр хочет, чтобы вами в течение зимы были проявлены максимальные усилия", добавив, однако, от себя, что до окончания зимы присылка подкреплений не сможет быть осуществлена. Телеграмма, полученная от Мюррея на следующий же день, указывала, что он рассчитывал использовать три дивизии только для пассивной защиты своих линий сообщений. В ответ на это Робертсон дал ему директиву: "Вашей основной задачей по защите Египта должно быть максимальное развитие наступательных операций войсками, имеющимися в вашем распоряжении", и добавил, что "он не совсем понимает, почему" Мюррею нужно держать большие силы на линиях сообщений, раз он взял Эль-Ариш и очистил Синай от неприятеля. Вопрос казался вполне уместным, если сравнить количество английских войск со значительно меньшим количеством войск, выделенных турками для охраны своих гораздо большего протяжения линий сообщения от существовавшей повсюду угрозы.
   Когда эти указания были получены Мюрреем, его приготовления к занятию Эль-Ариша были почти закончены, но проводились медленно. В своей превосходной истории палестинской кампании генерал Уэйвелл, выдающийся военный специалист, говорит: "Постройка линий сообщения для продвижения через Синай была типичным примером английской постройки: она велась медленно, обошлась очень дорого и делалась чрезвычайно прочно".
   Когда все было готово, неприятель отступил. Утром 21 декабря был занят пустой город. Гарнизон этого турецкого аванпоста численностью в 1600 человек отошел.
   Не в пример прежнему темпу работ, железнодорожная линия к Эль-Аришу протяжением около 35 км была закончена постройкой к 4 января. Вечером 8-го Четвуд с частями Шовеля и еще одной бригадой вступил в Рафу. К утру он окружил город, и здесь, как это ни странно, повторились события, предшествовавшие взятию Махзаба. В полдень был отдан приказ об отступлении, однако новозеландская кавалерийская бригада, прежде чем приказ успел до нее дойти, успела захватить командные высоты.
   Успех англичан был обязан безрассудству турок, из ложной гордости пытавшихся удержаться на египетской территории. Напрасно Крессенштейн настаивал на отводе частей, защищавших эти два выступавших вперед пункта, к главной линии обороны. В результате потеря свыше 3000 человек серьезно уменьшила и без того слабый гарнизон этой позиции.
   Против трех английских пехотных и двух кавалерийских дивизий турки могли противопоставить лишь одну слабую дивизию и остатки другой. Положение их ухудшалось еще беспрерывным дезертирством арабов, являвшимся косвенным последствием восстания в Геджасе. В феврале туркам благодаря почтя трехмесячному затишью, наступившему после продвижения англичан на Рафу, удалось подвести еще третью - тоже слабую - дивизию. Но даже и при этом они имели всего лишь 13000 солдат (сабель и штыков), расположенных в различных пунктах, против 40000 англичан.
   Таким образом налицо была перспектива столь желательного для английского правительства "большого успеха". Однако являлось весьма важным, чтобы туркам не удалось получить больших подкреплений. Для удержания в повиновении неспокойных арабов в Сирии у турок имелись также три слабые дивизии, из которых могло быть взято не более одной.
   В начале марта радиостанцией в Каире была перехвачена телеграмма от Джемаль-паши, часть которой удалось разобрать и установить, что, по-видимому, передавался приказ об оставлении Медины и отходе всех турецких частей к северу, вдоль линии железной дороги. По смыслу приказа можно было предположить, что турки двинутся в походном порядке, имея штаб и войсковой обоз в сопровождавшем их поезде.
   Явная опасность английским планам в Палестине заставила отправить из Каира настоятельный призыв к Фейсалу о взятии, если возможно, Медины или же перехвате турецкого гарнизона во время его отступления вдоль железнодорожной линии. В Ведж был командирован нарочный для уведомления английской миссии о содержании перехваченной телеграммы и требовании принять срочные меры. Поскольку Ньюкомб в это время оказался в очередном набеге на железнодорожную линию, ответственность за принятие срочных мер взял на себя Лоуренс. Фейсал со своей стороны поспешил приблизить передовые отряды к четырем турецким базам близ железной дороги, участив против них набеги. Чтобы исполнить желание генерального штаба, Лоуренс решил сам отправиться в Вади-Аис уговорить Абдуллу напасть на Медину. В момент получения телеграммы от Клейтона Лоуренс был болен дизентерией, но превозмог свою слабость и с небольшой охраной из арабов различных племен отправился в дальний переход на верблюдах. Однако он едва мог сидеть и дважды впадал в обморочное состояние. Ею все время преследовала мысль о том, что в дороге он может совершенно "сдать", не выполнив своей миссии, притом на первой же остановке вечером среди сопровождавших его арабов возникла ссора, а один из них - мавр - убил араба другого племени. Приговором своеобразного военно-полевого суда над убийцей дело почти удалось уладить, однако его соплеменники, не удовлетворенные вынесенным решением, стали требовать применения закона пустыни - "кровь за кровь". Напрасно Лоуренс пытался их отговорить. Наконец, видя, что, если он будет упорствовать, они так или иначе отомстят и тем вызовут новые распри, Лоуренс застрелил убийцу собственноручно.
   Сам не зная как, Лоуренс сумел перебороть свою слабость. 13 марта он добрался до лагеря Абдуллы. Передав приказ, он упал в обморок и проболел 10 дней. Будучи еще слишком слабым, чтобы встать на ноги, он имел для раздумья больше времени, чем когда бы то ни было с тех пор, как началось восстание. Но теперь он имел опыт, над которым следовало подумать. Затем Лоуренс перешел к анализу фактических условий той кампании, участником которой он являлся.
    
   Глава VI. Воинственные размышления. Март 1917 г.
   Теория Лоуренса явилась результатом его размышлений, когда он лежал прикованным к постели в лагере Абдуллы. Мысли его унеслись к тем книгам по военному делу, которые он читал еще в Оксфорде. Для человека, главный интерес которого сводился к изучению архитектуры и глиняной посуды, это был курс значительно больший, чем тот, который проходил почти любой кадровый офицер, в особенности в Англии. Когда Лоуренсу было еще 15 - 16 лет, он начал с того, что называется "обычной литературой школьников". Наряду с этим Лоуренс прочитал много технических трактатов по вопросам постройки замков и ведения осад. Несколько позднее он перешел к Клаузевицу и его школе, к Кемереру, Мольтке, Гольцу и некоторым из французских военных писателей, появившихся после 1870 г. Их произведения, в том числе и Клаузевица, показались ему "очень односторонними". Будучи неудовлетворенным ими, он добрался до Наполеона. Попутно он проглядел Жомини и Виллизена, причем у последнего он натолкнулся на определение стратегии, как "изучение сообщений", которое произвело на него сильное впечатление. Затем, когда он прочитал французские труды по итальянской кампании Наполеона, его заинтересовали некоторые мысли в переписке Наполеона.
   Это возбудило в Лоуренсе желание ознакомиться с теми учебниками, по которым Наполеон изучал военное искусство. Таким образом он подошел к Гиберу и, сделав еще один шаг назад, к Бурсе и Морицу Саксонскому. Эти писатели понравились Лоуренсу потому, что у них он нашел "более широкие принципы". Особенно сильное впечатление произвел на него Мориц Саксонский. В дальнейшем, после того как Лоуренс сам участвовал в войне и приобрел практический опыт, он считал Морица Саксонского "величайшим мастером военного дела"; вначале же он чувствовал, что "интеллектуально Клаузевиц настолько превосходил их всех, что он стал верить ему вопреки своему желанию".
   Помимо этого интеллектуального интереса к теории войны, Лоуренс изучил ряд мест сражений, главным образом в целях восстановления их на картах.
   Однако эти исследования не предпринимались Лоуренсом с какой-либо сознательной целью подготовки себя для командования в будущем. Так же было и с чтением. "У меня был интерес только к чистой теории; я повсюду искал метафизическую сторону вопроса, философию войны, о которой и много думал в течение ряда лет". Теперь же по непредвиденным обстоятельствам он был втянут в войну и нашел себя "к счастью, стоящим во главе кампании в такой степени, в какой ему это было желательно".
   Вынужденное, бездействие оказалось для Лоуренса чемто вроде спасательного круга. Хотя после своей первой поездки в октябре он изложил в докладе обоснованную оценку положения, представлявшую собой образцовое решение непосредственно стоявшей проблемы, у него не было возможности как следует обдумать пути дальнейших действий или же разработать теорию, исходя из которой он мог бы выбирать те или иные решения.
   Мысленно он проследил ход военных действий в Геджасе, начиная с того момента, когда, казалось, Рабуг находился в неминуемой опасности. Военные специалисты рассматривали Рабуг как "ключ к Мекке" и настаивали на необходимости его удерживать. Далее, ни французы, ни англичане не придавали бедуинам никакого значения с точки зрения защиты ими этого города или какой-либо другой определенной позиции. Их взгляд был полностью оправдан ходом событий.
   Лично же Лоуренс доносил, что "арабские племена при условии вооружения их легкими пулеметами и посылки к ним кадровых офицеров в качестве советников смогут удерживать турок, пока формируются арабские регулярные части". Как это ни казалось странным" но исход операций подтвердил правильность также и его взгляда. Хотя арабы при встрече с неприятелем всюду отступали, Рабуг все еще был цел.
   Правда, это могло быть и просто счастливой случайностью, такой же, как и то, что турки сильно поколебали уверенность Лоуренса, прорвавшись через цепь холмов, которую он считал непроходимой. Все же высшая фаза наступления турок прошла. Правда, оно, несомненно, могло бы возобновиться и докатилось бы до Рабуга, если бы Фейсал не двинулся неожиданно на Ведж и не создал угрозы турецким сообщениям, что заставило турок беспорядочно отступить. Казалось, что эта неудачная попытка достигнуть Рабуга в начале их наступления могла быть в значительной степени объяснена тем огромным переходом, который им пришлось совершить, так как Рабуг отстоял от Медины на расстоянии 250 км. Во всяком случае, пока арабы имеют за собой пространство для отступления, их задерживающая сила может быть равной способности обороны, и они могут использовать преимущества неограниченного пространства. Последние преимущества оказались возможными у кочующих народов, что являлось еще одним доводом за перенесение операций к северу. Достоинства иррегулярных войск заключаются в глубине проникновения, а не в силе.
   Однако просто задержать неприятеля и предотвратить возможность его победы являлось недостаточным. "Мы все находились под гипнозом решения Фоша, что этика современной войны заключается в том, чтобы сблизиться с неприятельской армией, обнаружить центр ее мощи и уничтожить ее посредством боя".
   Такова была причина, которая заставила Лоуренса пройти весь путь от Веджа, чтобы убедить Абдуллу попытаться уничтожить гарнизон Медины. Но как это сделать? Под влиянием настойчивого призыва из Каира он выехал из Веджа для выполнения возложенного не него поручения без того, чтобы остановиться хоть на минуту и продумать все вытекавшие из доставлявшегося им сообщения последствия. Теперь же в своей палатке, поскольку лихорадка ослабевала, он мог обдумать стоявшую перед ним проблему на досуге.
   Лоуренс стремился согласовать свои теоретические знания, приобретенные путем чтения военных книг, с теми практическими военными действиями, которые в то время происходили.
   "Однако, - говорил он, - книги охарактеризовывали мне цель войны как "уничтожение организованных сил неприятеля единственным способом - боем". Другими словами, победа могла быть приобретена только ценою крови.
   Для нас все это было непригодно, так как организованных сил у арабов не было, а следовательно, у турецкого Фоша не оказалось бы цели войны. Далее, арабы не переносили убитых и раненых, а поэтому арабский Клаузевиц не смог бы приобрести себе победу. Очевидно, эти мудрые люди изъяснялись метафорически, так как мы, несомненно, выиграли нашу войну, и когда я о ней думал, мне казалось, что мы выиграли войну в Геджасе, так как мы уже оккупировали 99% Геджаса".
   Таким образом, хотя Фош и последователи школы его военной мысли XIX столетия и утверждали, что "абсолютная война" является якобы единственным типом войны, Лоуренс начал осознавать, что данная война была лишь разновидностью "абсолютной войны", и смог увидеть также и другие войны, которые были перечислены Клаузевицем, а именно: войны из-за династических побуждений, войны за изгнание одной партии другой, коммерческие войны из-за рынков и пр.
   "Затем я стал думать о цели арабов и увидел, что она обусловливалась географическими причинами, а именно стремлением занять в Азии все земли с населением, говорящим на арабском языке. При выполнении этого мы могли убивать и турок, поскольку мы их очень не любили. Однако "уничтожение турок" никогда не являлось для нас целью. Если они спокойно уйдут, наша война закончится. Если нет, мы попробуем их прогнать. В крайнем случае нам придется заставить себя решиться на отчаянный путь "крови", на путь убийства, но возможно более дешевой ценой для вас самих, так как арабы сражались за свободу и знали, что удовольствие может быть испытано только живым человеком".
   Проанализировав работы всех общепризнанных учителей XIX столетия, формулировавших документы, которые теперь армии пытались провести в жизнь с довольно плачевным результатом, мысли Лоуренса вернулись к тем учителям XVIII столетия, чьи "более смелые принципы" уже давно произвели на него впечатление. Он заново оцепил Морица Саксонского и те "Размышления", которые Карлейль, поклонник Фридриха, презрительно охарактеризовал как "странную смесь военных мыслей, продиктованных, как мне кажется, под влиянием опиума". Если Лоуренс и был когда-то склонен согласиться с подобным приговором, то теперь он не имел к этому никакого желания. Теперь на основании своего собственного опыта Лоуренс знал, что Мориц Саксонский был не мечтателем, а реалистом в полном смысле этого слова.
   Он был согласен со словами Морица Саксонского: "Я не сторонник, того, чтобы давать сражение, особенно в начале войны. Я даже убежден, что способный генерал может вести войну всю свою жизнь без того, чтобы быть вынужденным дать сражение". Фош высмеял Морица Саксонского за эти слова, сопоставив их со словами Наполеона, сказанными им в 1806 г.: "Ничего я так не желаю, как большого сражения". Комментируя эти два изречения, Фош презрительно добавил: "Один хочет всю жизнь избегать сражения, другой же добивается его при первой же возможности".