— Я бы повесилась, видя, что он умирает, не сделав меня женой, — воскликнула Изабель с горячностью юности. — А в казарме я бы просто умерла со страха! А ты боялась, Гюльнара?
   — Боялась, — призналась Джулия, и ее золотистый взор словно заволокло облако.
   — О, прости меня! Мне следовало бы вырвать язык раскаленными щипцами за то, что я напоминаю тебе об этом. Теперь все хорошо. Рейбен эфенди спас тебя и привел сюда, где ты в безопасности.
   И, словно последствия этого спасения продолжали будоражить ее ум, девушка продолжала:
   — Говорят, ты никогда не делила ложе с Мохаммедом деем. Возможно, поэтому он не женился на тебе?
   — По правде говоря, не знаю. Он не был ни молодым, ни здоровым.
   — А ты жалеешь, что он оказался бессильным? Лучше, если бы он был молодым и страстным, как Али дей?
   — Кто знает? Возможно, Али дею не нравятся светловолосые.
   — Ой, не говори так! — сказала Изабель, вскидывая руки к своим завиткам песчаного цвета. — Никогда не говори таких вещей!
   Эксцентричные выходки девушки рассеяли мрачное настроение Джулии. Она бросила на нее быстрый любопытный взгляд.
   — Насколько мне известно, у дея уже есть четыре положенных ему жены.
   — Одна больная, жалкая, костлявая, еле ноги передвигает, — немедленно откликнулась черкешенка. — Она фракийка, с желтой кожей и тусклыми коричневыми волосами. Возможно, скоро умрет. Или дею может прийти на ум развестись с нею, потому что она бездетна.
   — А ты принадлежишь другому, — напомнила Джулия с оттенком легкой насмешки. Изабель испустила глубокий вздох, но затем просветлела.
   — Но зато я сохранила девственность…
   Джулия чуть не подавилась косточкой от финика.
   — Это замечательно, — сказала она, вновь обретя дар речи.
   Девушка задумчиво согласилась.
   — Сначала я хотела перерезать себе горло, потому что вначале Кемаль презрел меня и передал низкому рабу, а потом этот раб тоже не пожелал меня. Теперь я знаю, что мысли о тебе делали его слепым к моей красоте. Наверное, моя судьба — оставаться чистой девушкой, пока меня не возьмет великий человек.
   Видимо, этой иллюзией Изабель утешала себя, и Джулия не стала разрушать ее.
   — Без сомнения, это так, — откликнулась она серьезно. В другой раз, сидя на подушке у ног Джулии, Изабель спросила:
   — Тебе было приятно делить ложе с Рейбен эфенди?
   — Почему ты спрашиваешь? — Джулия уклонилась от прямого ответа. Никогда не сможет она привыкнуть к невероятной болтливости восточных женщин. Для них не было ни запретных тем, ни чересчур личных вопросов, которых они постеснялись бы задать.
   — Вначале, когда он принял тебя под свое одеяло, чтобы утолить похоть, я чувствовала себя униженной и даже завидовала вашей близости. Но в то же время я обрадовалась.
   — Потому что это позволило тебе остаться девственницей? — спросила Джулия с оттенком иронии.
   Ярко-розовый рот Изабель также изогнулся в улыбке.
   — Не совсем… Я обрадовалась, что не стоит опасаться встречи с пугающим меня человеком.
   — Понятно.
   — Нет, нет! Вовсе не от страха близости с мужчиной у меня дрожат колени и перехватывает горло. Меня пугает именно Рейбен эфенди!
   — Что ты имеешь в виду? — Джулия слегка нахмурилась, пристально глядя в круглое лицо девушки.
   — Он не похож на других мужчин, моя госпожа Гюльнара. Во всяком случае, не похож на мужчин, которых я знала в детстве, когда жила в родной деревне. Он из Франкистана, его тело шире и выше, чем у мавра или турка и даже чем у мужчин моего народа. Наверняка в его чреслах больше силы, чем может выдержать юная девушка вроде меня. К тому же он ни разу не ударил меня и даже не повысил на меня голос в гневе, и подобное самообладание не может быть естественным. Кожа его под одеждой бледная, и там, где она не покрыта загаром, на нее неприятно смотреть. И этот странный, синий, словно море, цвет его глаз — наверняка дело рук нечистой силы.
   Рот Джулии слегка искривился.
   — Значит, ты не считаешь его красивым?
   — Да, он красив, словно бог, но странен и непознаваем.
   — Он всего лишь мужчина, — ответила Джулия, — который нуждается в любви, поддержке и близости женщины.
   Она говорила интуитивно, не задумываясь, но внезапно истинность сказанного, словно целительный бальзам, проникла в ее душу. Разве ее собственное впечатление от Реда так уж сильно отличалось от мнения о нем Изабели? Слишком долго она смотрела на него, точно на чудовище, примерно как Изабель на нечистого, дьявола, который использовал людей и предавал их, не испытывая никаких чувств или угрызений совести. Однако это была не правда.
   — Значит, он любит, как другие мужчины? — настаивала Изабель.
   — Видимо, да.
   — И тебе было приятно?
   — Да, — ответила Джулия, и глаза ее были словно два неподвижных озера, — мне было приятно.
   Тянулась серая, дождливая зима. Ничто не оживляло мрака будней. Не посещая приемы у дея, так как ее не приглашали, пресытившись чтением, рукоделием и ведением домашнего хозяйства, Джулия почувствовала, что ей изменяет самообладание. Она начала рычать на всех. Бесконечная болтовня Изабели стала действовать ей на нервы, так же, впрочем, как и подчеркнутая почтительность Базима, который ожидал услышать еще не принятое ею решение. Когда закончились хлопоты с. уборкой, ее ночи стали беспокойными. Внезапное пробуждение страстных желаний, дремавших в ней дотоле импульсов, гнало сон от ее изголовья. Лучше было бы оставаться в дремотном забытьи воздержания… Вдобавок ночной ветер нередко приносил запах дыма: в городе то тут, то там вспыхивали вооруженные столкновения. Поиски Кемаля безуспешно продолжались. Людей арестовывали дюжинами и бросали в дворцовые камеры пыток, однако ни один из них не мог навести на след внука Мохаммеда дея.
   Отсутствие уверенности в завтрашнем дне держало двор и город в обстановке беспокойства, и напряженности, заставляя Али дея принимать жестокие решения и быть неуступчивее в правлении, чем он мог бы быть при других обстоятельствах. Пожилых придворных, намеревавшихся стать советниками неопытного правителя, с презрением отставили. Другие, такие, как командир янычар и целый ряд представителей знати, также оказались в униженном положении. Скоро ветер вражды и несогласия стал блуждать по дворцовым коридорам.
   В такой ситуации малейшие перемены с удовольствием приветствовались бы, а более крупное происшествие должно было вызвать самую бурную радость. Записка от Джохары стала именно таким происшествием.
   Это послание сделали выдающимся событием даже не новости, которые в нем содержались, хотя Джулия была очень рада узнать, что ее подруга по гарему вышла замуж за торговца коврами и была очень довольна своим положением. Особое волнение вызвала последняя строка. «Я буду счастлива,
   — писала Джохара, — если ты навестишь меня». До тех пор пока ее взор не упал на эту последнюю фразу, Джулии не приходило в голову, что законы шариата в ее нынешнем положении женщины Реда, были не настолько строги, как те, что были приняты в гареме дея. Она могла видеть мир и быть увиденной им! С разрешения хозяина было вполне допустимо, чтобы она выходила в город. Так как Ред отсутствовал и некому было сказать ей «нет», она, разумеется, собиралась пойти. Необходимость сменить занавески над кроватью и обивку на диване могла, в любом случае, служить великолепным предлогом. Существовали лавки и базары, на которых можно было побывать, достопримечательности, которые можно было посмотреть, и друзья, с которыми можно было встретиться — целый новый мир, призванный рассеять ее тоску! Она отправится немедленно.
   Стоял ясный день, полный предчувствия близкой весны. Бледно-желтые солнечные лучи освещали узкие улочки, на которых шаги бесчисленных ног и копыта тяжело нагруженных ослов и верблюдов уже превращали высыхающую грязь в пыль. Погожий день привлек на базар огромные толпы. Родовитые мавры сталкивались локтями с оборванными турецкими матросами и портовым отребьем самого гнусного вида, а солдаты с развинченной походкой — со светлокожими представителями знати — мамелюками, одетыми в шелк и бархат. На каждом шагу попадались носильщики-рабы, зазывавшие каждого, кто имел преуспевающий вид. Однажды Джулии довелось увидеть величественного туарега, представителя самого царственного из всех пустынных племен, восседавшего на спине своего белого верблюда, с красивым светлокожим лицом, закрытым маской наподобие покрывала. Туареги были известны как «люди в масках». В гареме перешептывались о том, что они, хотя и называют себя мусульманами, едят что хотят, пьют что им заблагорассудится, включая и спиртное, и молятся тому, кому считают необходимым. Их женщины были окружены почетом и уважением, ходили большей частью с открытыми лицами, им разрешалось танцевать и петь, а также говорить в присутствии мужчин; их слово имело вес в решениях, касавшихся их самих. Самым удивительным и непостижимым было то, что родство в этом племени определялось по женской линии.
   Базим ограждал Джулию от причитаний попрошаек и слишком энергичных призывов носильщиков. Неся зловещий курбаш, он шел рядом с ее паланкином; с каждой стороны ее сопровождали евнухи. Она могла наслаждаться видом и великолепными запахами базара, не опасаясь, что ее покупки или мешочек с динариями украдут.
   На этот раз Изабель, у которой были болезненные месячные, оставили дома. Джулия пообещала взять ее с собой в следующий раз и спуститься вместе с ней к общественным баням. Здесь они могли встретить других представительниц своего сословия, доверенных женщин и наложниц богатых городских купцов.
   Джохара жила в городском квартале, который не был ни слишком бедным, ни особенно богатым. Дом ее мужа, расположенный над лавочкой, увешанной всевозможными восточными коврами, был удобен без претенциозности.
   Джохара, чье широкое лицо засияло от радости при виде Джулии, распорядилась, чтобы на кухне приготовили угощение. Позаботившись об этом, она вывела Джулию на прогретую солнцем крышу их дома. Здесь, удобно устроившись на подушках и провожая глазами прохожих, держа в руках стаканы с горячим, сладким мятным чаем, женщины могли без помех обсуждать все, что произошло с ними за это время.
   — Счастлива ли ты? — спросила Джулия, выслушав смешную историю о том, как торговец коврами явился во дворец, указал на нее и скомандовал ей отправляться с ним.
   — Безмерно. Мой муж добрый, разумный и полон желания. Чего еще можно просить? Ну, конечно, он мог быть моложе и богаче, но нельзя же требовать у судьбы все сразу.
   — Нельзя, — серьезно согласилась Джулия.
   — Что это за опасное украшение ты носишь на талии, моя голубка? Разве теперь ты выходишь из дома вооруженной, точно евнух из охраны?
   — Ты о моем ноже? Это подарок.
   — Можно посмотреть? — Джохара взяла в руку маленький кинжал, который протянула ей Джулия, на мгновение задержав его в руке, словно взвешивая, затем, будто невзначай, кинула. Он вонзился прямо в гранат, лежавший на блюде перед ними, и теперь дрожал, застряв в его оранжево-бурой кожуре.
   — Великолепно! — воскликнула Джулия, вынимая лезвие.
   — Это умение может пригодиться, — согласилась Джохара. — Когда-то я научилась ему от погонщика верблюдов. Хочешь, научу тебя?
   — Если можно.
   — Разумеется, но сначала ты расскажешь мне, откуда у тебя эта красивая безделушка и что случилось с тобой после того, как мы расстались в гареме.
   Рассказ Джулии занял не слишком много времени. Когда она закончила, Джохара медленно покачала головой, лицо ее выражало жалость.
   — Вот как. Твой мужчина стал мусульманином. Смелый поступок в его возрасте. Должно быть, ему было очень больно?
   — Больно?
   В глазах Джулии появилось изумление. Она как раз собиралась метнуть нож, следуя примеру Джохары. Теперь она застыла в неподвижности.
   — Разве ты не знаешь? Он не вернулся, чтобы ты ухаживала за ним? Я помню, ты сказала, что он сразу же отправился в плавание, но я думала, он наверняка…
   — Что ты имеешь в виду? — Джулия тревожно нахмурилась, ее брови сошлись на переносице.
   — Гюльнара! — воскликнула Джохара. — Разве ты не знаешь, что у мусульман, в отличие от христиан, для мужчин обязательно обрезание?
   Обрезание. Несмотря на то что в гареме нередко говорили о разнице между обрезанными и необрезанными мужчинами, и о той несложной хирургии, которая требовалась для этого превращения, Джулия почему-то не осознала ситуации, не приняла это на счет Реда.
   — Так вот почему он уехал? — воскликнула она.
   — Это могло быть одной из причин, — подчеркнула Джохара. — Если Базим говорил, что его послал дей, значит, и поэтому тоже.
   — Почему же он не сказал мне?
   — Кто ответит? Спроси у него сама, когда увидишь его снова.
   — Может ли это… повлиять… изменить его как-то?
   — Не должно, — ответила Джохара, начиная улыбаться. — Но чтобы убедиться в этом, тебе все равно придется подождать возвращения твоего мужчины.
   Джулия кивнула, а затем, встретившись с подругой глазами, стала кусать губы, чтобы не рассмеяться. Процедура, по-видимому, вовсе не была смешной для Реда, напротив, она должна была оказаться крайне болезненной. Однако Джулия ничего не могла с собой поделать. Согласно местному обычаю они поменялись ролями, и именно мужчина потерпел такое надругательство над своим главным органом… Серебристый ручеек женского смеха зазвенел свободно, словно впадая в безмятежное голубое небо над их головами.

Глава 20

   В день, когда корабль Реда возвратился в гавань, Джулия вместе с Изабелью и Базимом была на базаре. Дворцовые слухи подвели ее. Когда она отправилась за покупками, у нее не было ни малейшего представления о том, что муж так скоро прибудет, равно как и том, что его судно приближается к гавани. Не было особой необходимости выходить из дому именно в этот день, просто ей было скучно к хотелось новых впечатлений. В последние недели солнце сильно припекало; запахи витали над узкими улочками — запахи пряностей и благовоний, аромат жареного мяса, свежего хлеба и топленого жира вступали в героическое противоборство с запахами навоза и тухлой требухи, разносившимися из засиженных мухами мясных лавок.
   Охваченные этим буйством обоняния, женщины повернули к дому мимо общественных бань. И когда они пересекали улицы недалеко от пристани, Джулия заметила высокую мачту корабля, похожего на клипер, которая гордо высилась над крышами домов. Она взволнованно сказала об этом Базиму, который пинками вынудил носильщиков паланкина с задернутыми занавесками двигаться быстрее.
   Когда они вошли в дом, Реда нигде не было видно. Изабель сразу притихла. Медленно волоча за собой ноги, она направилась в свою крошечную комнатку, а Джулия, за которой тянулось длинное черное покрывало, скрыввавшее лицо, когда она бывала в людных местах, вошла в большую спальню.
   Освободившись от душивших ее складок, она откинула волосы назад, и вдруг услышала легкий звук, похожий на подавленный вздох. Застыв на месте, женщина медленно повернулась в ту сторону. Ред стоял возле открытого окна. Отраженный свет, скользивший по его лицу, придавал ему бледность и выражение глубокого горя.
   — Ред! — воскликнула Джулия певучим, оживленным радостью голосом, бросаясь навстречу.
   На его лице отразилась вспышка внезапного гнева. Он схватил ее за руку и встряхнул.
   — Где ты была? — сурово спросил он. — Я думал, ты уехала.
   Секундой позже он прижал ее к себе, их губы растворились в страстном поцелуе, его руки властно завладели мягкими округлостями ее тела. Дыхание стало неровным, повернувшись к кушетке, он потянул к ней Джулию. Грубо сорвав с нее одежду, небрежно бросил ее в угол. Его желание было огромно, но и страсть Джулии оказалась не меньше; желание поднималось в ее сознании горячей головокружительной волной. Их тела слились, словно перетекая друг в друга с отчаянием восторга; они резко погрузились в мечту, а затем застыли неподвижно в объятиях друг друга. Стремительность их любви и полнота ощущений была почти пугающей, но это лишь доказывало, что они оба живы. Они долго лежали с бешено бьющимися сердцами, по их телам струился пот. Затем они снова, уже более спокойно, любили друг друга.
   Позже, лукаво улыбаясь, Джулия лежала на руке Реда. Ничего не изменилось, все было как раньше.
   — Что тебя развеселило? — с закрытыми глазами поинтересовался Ред.
   — Ничего, — ответила она, открывая глаза, — Ты здоров?
   Он в недоумении смотрел на нее до тех пор, пока не понял смысл сказанного. Одна бровь взлетела вверх.
   — А что? Есть жалобы?
   — Нет, но ты уверен? — упорствовала она.
   — Я чувствую себя прекрасно… сейчас.
   — Я серьезно, — упорствовала она, не доверяя его кривой усмешке.
   — Я тоже, — сказал он, придвигаясь ближе и вдыхая розово-жасминный запах ее щеки.
   Удовлетворившись ответом, она сменила тему.
   — Ты действительно подумал, что я уехала?
   — Что еще я мог подумать? — сказал он, мгновенно становясь серьезным.
   — В комнатах пусто, все изменилось до неузнаваемости: мебель переставлена и обновлена, а в кухне три самые уродливые женщины в мире начали визжать при виде мужчины. Будто кому-нибудь придет в голову насиловать их, разве только слепцу глухой ночью!
   — Это было бы важно для тебя? — спросила она, не обращая внимания на попытку сострить и с затаенным дыханием ожидая его ответа.
   — Важно ли? После того как я с таким трудом устраивал тебя здесь? Да я бы тебе просто шею свернул при встрече!
   Она ожидала другого ответа.
   — Вместо этого ты уложил меня в постель в первую же минуту! — ворчливо сказала она.
   — По-моему, это приятнее всего остального, — откликнулся он.
   Джулия искоса посмотрела на него.
   — Я думаю, лучше встать, пока Изабель не принялась тебя искать.
   — Она тоже соскучилась по хозяину и повелителю?
   — Тоже? — осведомилась Джулия. — А почему ты решил, что я по тебе соскучилась?
   — Не знаю. Возможно, из-за пылкой встречи.
   — Не смешивай твою пылкость с моей.
   — Неужели?
   — Теперь я понимаю, откуда у Изабели такие странные мысли.
   — Какие мысли? — спросил он, готовясь развлечься.
   — Что ты похож на бога. Без сомнения, ты нарочно ее в этом убедил.
   Ред приоткрыл один глаз.
   — Очаровательная девушка, — произнес он.
   — Я счастлива, что ты так считаешь. Однако не стоит обольщаться. Она также считает, что голубой цвет твоих глаз — от нечистого, и утверждает, что сошла бы с ума, если бы ты случайно привлек ее на ложе:
   Ред приподнялся на локте.
   — В самом деле? Право, ей не стоит беспокоиться.
   — О, я думаю, она и не беспокоится, — ответила Джулия, и в ее золотистых глазах заплясали искорки смеха. — Она очень гордится своей девственностью и ждет дня, когда сможет осчастливить ею великого человека, который станет ее судьбой.
   — Великого человека?
   — Да, предпочтительно мавра или турка.
   — Нет ли у нее на примете кого-нибудь определенного?
   От его интереса Джулии стало не по себе.
   — А ты бы не возражал?
   — Нет, если бы это сделало ее счастливой. Вряд ли я смогу взять ее в Англию, если представится возможность вернуться. Так или иначе, я чувствую себя ответственным за нее. Надо ее пристроить.
   Он сам заговорил о возвращении в Англию, значит, он не собирался оставаться мусульманином и брать себе вторую, третью и четвертую жену согласно закону ислама. Джулия медленно сказала:
   — Я думаю, она не отказалась бы войти в гарем Али дея.
   — Ты отправила бы ее туда, имея опыт пребывания в гареме предыдущего правителя?
   — Али дей молод, и, как сообщила мне Изабель, одна из его жен больна. Это печально, но зато позволяет… Во всяком случае, это место ничем не хуже для женщины, чем любое другое в мусульманском мире. Ты сам мне так говорил.
   Ред не ответил, рассеяно проводя пальцем по ложбинке между ее грудями, затем начал взбираться, словно альпинист, на одну из вершин. На минуту он втянул дыхание, и Джулия подумала, что он хотел задать ей важный вопрос. Вместо этого он опустил голову ей на грудь и быстро лизнул ее языком.
   — Изабель ждет, и Базим, — напомнила она не совсем уверенно. Он не поднял голову.
   — Пусть подождут.
   По поручению Али дея Ред ездил с дипломатической миссией в Марокко и Триполи с целью образования коалиции против Франции. Поездка не принесла желаемых результатов, однако с возвращением Реда политика нового дея стала более умеренной. Необоснованные аресты прекратились, знать возобновила свою борьбу за власть и за место советника при троне. Однако эта борьба не принесла своих плодов: никто не занял место, принадлежавшее Реду благодаря каким-то странным связям, объединившим этих двух человек несмотря на разницу национальностей, рождения и культуры. Нередко поздно ночью Али дей приходил к Реду и они сидели, скрестив ноги на диване и обсуждая события дня. Здесь, без свидетелей, они могли говорить не как правитель с советником, но как два друга.
   Обычно Джулия приносила им угощение и слушала их разговоры о политике, ужасах и славе войны, о красоте лошадей и судов, чудесном поэте, персе Омаре Хайяме, о бесконечном величии звезд, которые указывают путь кораблям в океане и караванам в пустыне. Однако вскоре она заметила, что дей, хмуро прищурившись, смотрит на ее лицо и тело, скрытые балахоном и вуалью. Обеспокоенная его вниманием, Джулия стала посылать вместо себя служанок или ставить перед ними еду и напитки и немедленно удаляться в спальню.
   Как-то вечером она столкнулась с Изабелью на кухне, куда отправилась дать распоряжение насчет мяса в сладком соусе и мятного чая. Собравшись с духом, она предложила девушке облачиться в балахон и накидку и лично подать яства дею Алжира. Краска, залившая лицо девушки, показала Джулии, что именно о таком распоряжении она и мечтала. Напустив на себя невозмутимый вид, что очень шло ей, она понесла приготовленный поднос в апартаменты.
   Она вернулась бледная и дрожащая от волнения, вся покрытая гусиной кожей. Блистательный дей смотрел на нее своими горящими черными глазами, словно трогал ими ее тело под складками одежды. Он даже спрашивал у Рейбена эфенди, как ему посчастливилось завладеть такой красавицей. При таком ярко выраженном интересе было бы просто оскорбительно не передать девушку дею.
   Ее радость была настолько неподдельна, а мечты столь возвышенны, что Джулия опасалась лишь случайного расстройства ее планов. Реакция Реда была совершенно иной.
   Он ворвался в спальню, едва не налетев на Джулию, лежавшую на кушетке.
   — Какого черта ты бросаешь Изабель в объятия Али? Пытаешься избавиться от нее? Этого ты хочешь?
   — Не совсем, — сказала Джулия, садясь. — Ты ведь сам говорил, что ее надо пристроить.
   — Ей же только пятнадцать. К чему спешить? Или ты настолько ревнива, что хочешь сбыть ее с рук любой ценой?
   — Что за ужасные вещи ты говоришь! — воскликнула Джулия, вскакивая.
   — Ничего нет ужасного в правде. Ты упорно твердишь мне, что от нее надо отделаться, с тех пор как я вернулся. Мне следовало вспомнить, что двум женщинам не место под одной крышей.
   — Не будь смешным. Я только хотела помочь Изабель. Пусть ей всего пятнадцать, но, по восточным меркам и ее собственному мнению, она женщина. Ей будет лучше там, где с ней будут обращаться соответственно, чем здесь, с тобой, где она находится в роли домашнего зверька.
   — Ты ревнуешь, — произнес он, пристально глядя на нее синими глазами.
   Ей хотелось ударить его или закричать. Вместо этого она сказала, сжав зубы:
   — Я не ревную. Мы с Изабель ни разу не поссорились.
   — Потому что она тебя боится. Она рта не раскрывает в твоем присутствии.
   — Ты что, лишился разума? Она трещит без умолку, кроме тех случаев, когда ты рядом, и то потому, что ее приучили так вести себя в присутствии мужчин.
   — Я слышал совсем иное.
   У Джулии мелькнуло подозрение.
   — Ты слышал иное? От кого же?
   — От самой Изабели.
   Брови Джулии поднялись.
   — Кажется, я начинаю понимать, — медленно сказала она. Задев подолом кушетку, она прошла к окну, позволяя мягкому южному бризу овеять ее разгоряченный лоб.
   — О чем ты говоришь?
   — Вообрази, Ред, что ты мавр и у тебя две рабыни. Одна из них понравилась тебе, а другая, хоть и привлекательная по-своему, нет. Теперь представь, что между женщинами разлад, который не на пользу дому и выводит из себя твою фаворитку. Что бы сделал ты, будучи, скажем, черкесом или восточным человеком вообще?
   — Если ты пытаешься намекнуть мне, что я бы избавился от причины этих неурядиц — второй девушки, то напоминаю тебе, что я не мавр!
   — Разумеется, я понимаю, но вряд ли это понимает Изабель.
   Нахмурившись, Ред ответил не сразу.
   — Ты полагаешь, Изабель искусственно вызывает разлад, чтобы вынудить меня к решительным действиям в отношении себя?
   — Я думаю, это вполне возможно. Она не хочет нанести тебе оскорбление прямой просьбой отпустить себя. Это заставило бы тебя «потерять лицо», как говорили арабские женщины в гареме. К тому же покажется, что она ничего к тебе не чувствует, а это неверно. Она уважает тебя и благодарна за рыцарское отношение к ней, хотя не понимает его. Все это правда, но ей хочется большего.