«Черт, вот ляпнула!»
   – Э-э, я к тому, что сейчас ноэтика представляется мне скорее… эзотерической.
   Кэтрин рассмеялась:
   – Не бойтесь, я пошутила. Мне не привыкать к таким комментариям.
   «Еще бы», – подумала Триш. Даже Калифорнийский институт ноэтических наук описывал эту область в малопонятных и невразумительных выражениях, называя ноэтику изучением «прямого и непосредственного доступа к знаниям, недоступным нашему разуму и обычным чувствам».
   Само слово «ноэтика», как выяснила Триш, происходило от греческого «nous» – «душа, внутреннее знание».
   – Словом, меня заинтересовали ваши разработки в области метасистем, – подытожила Кэтрин, – и перспективы их использования в моем проекте. Предлагаю встретиться, если вы не против. Я была бы очень признательна вам за консультацию.
   «Кэтрин Соломон хочет проконсультироваться у меня?! А завтра Мария Шарапова спросит, как лучше держать ракетку…»
   На следующий день к дому Триш подъехал белый «вольво». Из него вышла приятная хрупкая женщина в синих джинсах. Триш тут же почувствовала себя карлицей.
   «Умная, богатая и стройная – где справедливость?»
   Но скромность и простота Кэтрин быстро обезоружили Триш. Женщины устроились на веранде, с которой открывался чудесный вид.
   – Потрясающе! – восхитилась Кэтрин.
   – Спасибо. Мне повезло, еще в университете я написала одну программу и вовремя ее запатентовала.
   – Программу для работы с метасистемами?
   – Скорее, с их предшественником. После 11 сентября правительство перехватывало и анализировало огромные потоки информации – переписку частных лиц, звонки по мобильным телефонам, факсы, тексты, сайты… Все, посредством чего могли общаться террористы. И я написала программу, которая позволяла использовать эту информацию другим способом… как источник дополнительных разведданных. – Триш улыбнулась. – В общем, моя программа позволила измерить температуру нации.
   – То есть?
   Триш рассмеялась:
   – Знаю, звучит дико, но программа, в сущности, измеряла эмоциональный накал Америки, служила своеобразным барометром коллективного сознания.
   Триш объяснила, как судить о «настроении» страны по ее информационному полю, основываясь на повторяемости определенных ключевых слов и эмоциональных индикаторов. В спокойные времена язык эмоциональностью не отличается, в напряженные – наоборот. В случае террористических актов правительство может измерять перемены в американской «психике» и вводить президента в курс дела.
   – Невероятно, – сказала Кэтрин, поглаживая подбородок. – То есть, по сути, вы исследуете все население страны… как единый организм.
   – Точно. Как метасистему – единое образование, определяемое суммой компонентов. Человеческое тело, например, состоит из миллионов клеток, у каждой разные свойства и задачи, но все вместе они образуют единый организм.
   Кэтрин оживленно закивала:
   – Косяк рыб, птичья стая… Все особи двигаются, как один. Мы называем это конвергенцией, или сцепленностью.
   Триш почувствовала, что ее знаменитая гостья начинает понимать, как использовать метасистемы в своих исследованиях.
   – Моя программа, – продолжила Триш, – была призвана помочь правительственным организациям лучше справляться с национальными бедствиями – пандемиями, терроризмом, природными катаклизмами. – Она помолчала. – Конечно, всегда есть риск, что этой информацией воспользуются для дурных целей: к примеру, можно сделать «снимок» общественных настроений и предсказать результаты выборов или состояние фондового рынка на момент открытия биржи…
   – Впечатляет.
   Триш указала на огромный особняк:
   – Да, правительство тоже так подумало.
   Серые глаза Кэтрин сосредоточились на ее лице.
   – Триш, а как же нравственная дилемма?
   – В смысле?
   – Вы создали программу, которой могут злоупотребить. Ее владельцы имеют доступ к секретной информации. Вас не мучили сомнения?
   Триш даже не моргнула.
   – Нет, нисколько. Моя программа ничем не отличается от… ну, скажем, от летного тренажера: одни учатся пилотировать самолеты, чтобы оказывать первую помощь жителям развивающихся стран, а другие – чтобы врезаться в небоскребы. Знание – это инструмент, который можно использовать как во благо, так и во зло.
   Кэтрин с одобрительным видом откинулась на спинку скамейки.
   – Тогда позвольте задать вам гипотетический вопрос.
   Триш вдруг почувствовала, что их разговор превратился в собеседование.
   Кэтрин нагнулась, подняла с земли крошечную песчинку и показала ее Триш:
   – Насколько я понимаю, суть ваших исследований в том, чтобы определить вес всего песка на пляже… взвесив одну-единственную песчинку.
   – Да, в целом так.
   – Как вы знаете, у этой песчинки есть масса, пусть даже очень незначительная…
   Триш молча кивнула.
   – Стало быть, она обладает и силой притяжения. Опять же, очень слабой, но все-таки.
   – Верно.
   – А теперь представьте, – сказала Кэтрин, – что триллионы таких песчинок собрали вместе и они образуют… скажем, луну. Тогда общей силы их притяжения хватит на то, чтобы вызывать приливы и отливы на нашей планете.
   Триш не понимала, куда клонит Кэтрин, но то, что она слышала, ей нравилось.
   – А теперь представьте, что у мысли… у любой, самой крошечной идеи, возникшей в вашем мозгу… есть масса. Что мысль материальна и имеет измеримую массу. Крошечную, разумеется, но тем не менее. Какие выводы можно сделать?
   – Ну, если говорить гипотетически, то напрашивается очевидный вывод: раз у мысли есть масса, то она обладает силой притяжения и может притягивать предметы.
   Кэтрин улыбнулась:
   – Совершенно верно. Идем дальше: что, если тысячи людей сосредоточатся на одном и том же? Все эти мысли начнут сливаться в одну, и ее совокупная масса будет расти. А значит, будет расти и сила притяжения.
   – И?
   – То есть… если достаточное количество людей будет думать об одном и том же, сила притяжения этой мысли станет осязаемой… Превратится в реальную силу. – Кэтрин подмигнула. – И окажет ощутимое влияние на материальный мир.

Глава 19

   Директор Иноуэ Сато буравила взглядом Лэнгдона и переваривала новую информацию.
   – Преступник велел вам открыть древний портал? И что прикажете с этим делать, профессор?
   Лэнгдон беспомощно пожал плечами. Его опять мутило, и он старался не смотреть на отрезанную руку друга.
   – Именно так… Я должен открыть древний портал, спрятанный где-то в этом здании. Я ответил, что знать не знаю ни о каком портале.
   – Тогда с чего он взял, что вы сумеете его найти?
   – Ясно же, он спятил!
   «Еще он сказал, что Питер укажет путь».
   Лэнгдон посмотрел на вытянутый палец Питера и содрогнулся при мысли о садистской игре слов.
   «Питер укажет путь».
   Профессор уже посмотрел, куда указывал палец – на купол. Портал наверху? Безумие!
   – О моем приезде в Вашингтон знал только один человек, – сказал Лэнгдон. – Тот, кто мне звонил. Стало быть, вас известил он же. Рекомендую…
   – Мои источники – не ваше дело, – перебила его Сато. – В настоящий момент моя первейшая задача – сотрудничать с этим человеком, и вы единственный, кто может раздобыть для него желаемое.
   – А моя первейшая задача – найти друга, – раздраженно ответил Лэнгдон.
   Сато вздохнула, явно теряя терпение.
   – Если мы хотим найти Питера Соломона, то у нас может быть только один план действий, профессор, – выполнить требования человека, которому известно его местонахождение. – Сато посмотрела на часы. – Время идет. Надо как можно скорее выполнить требование преступника.
   – Что?! – изумленно спросил Лэнгдон. – Вы предлагаете найти и открыть древний портал? Нет никакого портала, директор Сато! Он ненормальный!
   Она приблизилась к профессору вплотную.
   – Позвольте заметить… сегодня утром ваш «ненормальный» ловко обманул двух относительно неглупых людей. – Она перевела взгляд с Лэнгдона на Андерсона. – Грань между безумием и гениальностью очень тонка. Рекомендую проявить немного уважения к этому человеку.
   – Он отрезал руку моему другу!
   – Вот именно. Вряд ли это поступок неуверенного в своих действиях человека. Больше того, профессор, он твердо убежден, что вы можете ему помочь. Он заманил вас в Вашингтон – для этого у него должна быть веская причина.
   – Питер якобы сказал ему, что я могу открыть портал! Вот и вся причина, – возразил Лэнгдон.
   – И зачем Питеру было лгать?
   – Уверен, он ничего подобного не говорил. А если и сказал, то под давлением. Он был растерян… или напуган.
   – Верно. Называется «допрос с пристрастием» – весьма эффективный метод, между прочим. Едва ли мистер Соломон стал бы лгать. – Сато говорила тоном человека, не понаслышке знающего о таких допросах. – Он объяснил, почему Питер назвал именно вас?
   Лэнгдон покачал головой.
   – Профессор, судя по вашей репутации, у вас с Питером много общих интересов – тайны, эзотерика, мистицизм и прочее. За время вашего знакомства он ни разу не говорил о каком-нибудь тайном вашингтонском портале?
   Лэнгдон не мог поверить, что этот вопрос задает ему высокопоставленный сотрудник ЦРУ.
   – Никогда. Мы с Питером беседовали о многих загадочных явлениях, но, поверьте, я бы посоветовал ему обратиться к врачу, упомяни он какой-нибудь древний портал. Тем более ведущий к Мистериям древности.
   Сато насторожилась.
   – Простите? Так этот человек уточнил, куда именно ведет портал?
   – Да, хотя в этом не было нужды. – Лэнгдон указал на руку. – Рука мистерий – торжественное приглашение пройти сквозь мистические врата и познать древнюю мудрость, так называемые Мистерии древности… или утраченную мудрость всех времен.
   – Значит, вы все-таки имеете представление о том, что за тайна здесь якобы скрыта.
   – Эта «тайна» известна многим историкам.
   – Тогда с чего вы взяли, что портал не существует?
   – При всем уважении, мэм… Полагаю, вы слышали о Фонтане вечной молодости и о Шангри-ла, но это еще не значит, что они есть на самом деле.
   Их перебил громкий треск андерсоновской рации.
   – Шеф!
   Андерсон рванул рацию с пояса.
   – Слушаю.
   – Сэр, мы обыскали всю территорию и не нашли никого, кто бы соответствовал описанию. Какие будут распоряжения?
   Андерсон украдкой поглядел на Сато, ожидая упреков, но той словно было все равно. Он отошел от директора СБ и Лэнгдона, что-то тихо бормоча в рацию.
   Сато не сводила глаз с профессора.
   – Хотите сказать, тайна, сокрытая в Вашингтоне, – вымысел?
   Лэнгдон кивнул:
   – Очень старый миф. Легенда о Мистериях древности даже старше христианства, ей несколько тысяч лет.
   – И о ней до сих пор помнят?
   – Как и о многих других чудесах.
   Лэнгдон частенько напоминал студентам, что в большинстве современных религий есть истории, не выдерживающие научной проверки: от Моисея, перед которым расступилось Красное море… до Джозефа Смита, при помощи волшебных очков переведшего Книгу Мормона с золотых пластин, найденных на севере штата Нью-Йорк.
   «Широкое признание какой-либо идеи еще не говорит о ее реалистичности».
   – Понятно. Ну и что собой представляют… эти Мистерии древности?
   Лэнгдон вздохнул.
   «Пара недель найдется?»
   – Если коротко, Мистерии древности – это собрание тайных знаний, накопленных в давние времена. Здесь есть любопытный аспект: тайные знания якобы наделяют допущенных к ним сверхъестественной силой, дремлющей в человеке. Адепты давали клятву о неразглашении этой мудрости, поскольку она якобы обладает огромной силой и опасна для непосвященных.
   – Почему?
   – А почему мы прячем от детей спички? В умелых руках огонь дарит свет… в неумелых – несет разрушение.
   Сато сняла очки и внимательно посмотрела на Лэнгдона.
   – Как по-вашему, профессор, информация такой силы действительно существует?
   Роберт не знал, как лучше ответить. Мистерии древности представляли собой величайший парадокс в области научных исследований Лэнгдона. Любой мистический культ основывается на идее, что существует некая тайная мудрость, способная наделить человека сверхъестественной, почти божественной, силой: к примеру, с помощью карт таро и Книги перемен можно научиться предсказывать будущее, Философский камень якобы дарит бессмертие, действенные магические заклинания известны последователям Викки… Список продолжался до бесконечности.
   Как исследователь, Лэнгдон не отрицал исторического наследия этих культов. Огромное количество документов и произведений искусства действительно указывало на существование некой тайной мудрости, скрытой в аллегориях, мифах и символах, дабы только посвященные могли воспользоваться ее силой. Но Лэнгдон – реалист и скептик – в это не верил.
   – Вообще-то я скептик, – сказал он Сато. – Ни разу в жизни я не встречал подтверждений тому, что Мистерии древности не просто легенда и не повторяющийся мифологический архетип. Сдается, если бы люди действительно могли творить чудеса, на то были бы доказательства. Пока же история не предоставила нам ни одного человека со сверхъестественными способностями.
   Сато приподняла брови.
   – Тут я с вами не соглашусь.
   Лэнгдон помедлил. В самом деле, для многих верующих такие люди-боги существовали, и самый известный из них – Иисус.
   – Надо признать, немало образованных людей верит в чудотворную мудрость, но я не из их числа.
   – А Питер Соломон? – спросила Сато, покосившись на отрезанную руку. Лэнгдон этого сделать не смог.
   – Соломоны всегда питали страсть ко всему древнему и таинственному.
   – Это значит «да»?
   – Уверяю вас, даже если Питер Соломон верит в существование Мистерий древности, он вряд ли считает, что к ним ведет некий древний портал. В отличие от своего похитителя Питер знает толк в метафорах и символизме.
   Сато кивнула.
   – По-вашему, портал – это метафора.
   – Конечно, – ответил Лэнгдон. – И очень распространенная – волшебный портал, сквозь который необходимо пройти, чтобы стать просвещенным. Порталы, двери, ворота обычно символизируют ритуал посвящения. Искать такой портал на Земле – все равно что пытаться найти райские врата.
   Сато на секунду задумалась.
   – Однако похититель мистера Соломона уверен, что вы можете открыть реально существующий портал.
   Лэнгдон вздохнул:
   – Он допустил обычную для фанатиков ошибку – перепутал метафору с реальностью.
   Точно так же начинающие алхимики напрасно бились над превращением свинца в золото, не понимая, что это метафора открытия истинных человеческих возможностей: серый, невежественный разум превращается в просветленный.
   Сато указала на руку.
   – Если преступник хочет, чтобы вы открыли портал, почему он просто не скажет вам, где его найти? К чему весь этот театр? Зачем татуированная рука?
   Лэнгдон и сам задавался этим вопросом, и ответ был удручающий.
   – По-видимому, похититель высокообразован, хотя и неуравновешен психически. Рука мистерий – священное приглашение, которое необходимо вручать в священном месте.
   Сато прищурилась.
   – Это Ротонда Капитолия, профессор, а не какое-нибудь святилище.
   – Вообще-то, мэм, – сказал Лэнгдон, – историки бы с вами не согласились.
 
   В эту минуту Триш Данн сидела перед мерцающей плазменной стеной и заканчивала работу над «пауком», вводя в строку поиска пять ключевых фраз.
   «Пустая трата времени».
   Без особого оптимизма она запустила «паука» и начала интернет-рыбалку. В поисках точного совпадения ключевые фразы с головокружительной скоростью сравнивались с текстами по всему миру.
   Триш, разумеется, было интересно, зачем все это нужно, однако она уже привыкла к тому, что Соломоны никогда ничего не объясняли.

Глава 20

   Роберт Лэнгдон с тревогой взглянул на наручные часы: 19:58. На сей раз улыбчивая мордочка Микки-Мауса не слишком-то его ободрила.
   «Надо найти Питера. Мы теряем время».
   Сато на минутку отлучилась поговорить по телефону, но вскоре вернулась.
   – Профессор, я вас задерживаю?
   – Нет, мэм, – ответил Лэнгдон, пряча часы под манжету. – Просто я очень волнуюсь за Питера.
   – Понимаю. Уверяю вас, лучший способ его спасти – помочь мне понять образ мыслей его похитителя.
   Как раз в этом Лэнгдон сомневался, но было ясно, что директор СБ ЦРУ отпустит его, только получив все необходимые сведения.
   – Минуту назад вы заявили, что Ротонда – святилище, которое имеет отношение к Мистериям древности…
   – Да, мэм.
   – Объясните, что вы имеете в виду.
   Лэнгдон понял, что должен тщательно отбирать слова и экономить время. Он целыми семестрами читал лекции о мистическом символизме в архитектуре Вашингтона – один только Капитолий насчитывал несметное количество мистических отсылок.
   «У Америки есть тайное прошлое».
   Всякий раз, когда Лэнгдон рассказывал студентам об американском символизме, их ставило в тупик то, что истинные цели отцов-основателей не имели ничего общего с намерениями современных политиков.
   «Судьба, которую прочили Америке, потеряна для истории».
   Первоначально столицу этой страны назвали Римом, реку – Тибром, а на ее берегу возвели город храмов и пантеонов, украшенный изображениями великих богов и богинь – Аполлона, Минервы, Венеры, Гелиоса, Вулкана, Юпитера. В центре города, как во многих античных городах, основатели установили египетский обелиск – вечную дань уважения древним. Он был выше даже каирского и александрийского и поднимался в небо на пятьсот пятьдесят пять футов (больше чем на тридцать этажей) – хваля и прославляя полубога, чье имя позже стало названием столицы.
   Вашингтон.
   Теперь, несколько веков спустя, несмотря на отделение церкви от государства, Ротонда пестрила античными религиозными символами. Ее украшало больше дюжины изображений разных богов – в римском Пантеоне и того меньше. Конечно, в 609 году последний стал христианским храмом, но этот пантеон никто и никогда не переосвящал. Следы его истинной истории оставались у всех на виду.
   – Как вам наверняка известно, – сказал Лэнгдон, – Ротонда выстроена по образу и подобию одной из самых почитаемых мистических святынь – храма Весты.
   – Вы о весталках? – Сато не верилось, что римские хранительницы очага имеют какое-то отношение к американскому Капитолию.
   – Храм Весты в Риме был круглым, с отверстием в полу, где непорочные жрицы постоянно поддерживали священный огонь.
   Сато пожала плечами:
   – Ротонда тоже круглая, но никакой дыры в полу я не вижу.
   – Верно, однако долгие годы в самом центре зала было отверстие – именно там, где стоит рука Питера. Сейчас еще можно разглядеть следы ограждения – его установили, чтобы посетители не проваливались в дыру.
   – Что? – Сато присмотрелась к полу. – Первый раз слышу.
   – Похоже, он прав. – Андерсон указал на выпуклые металлические бляшки в полу, расположенные по кругу, на месте прежних столбов. – Я даже не подозревал, что это такое.
   «Вы не одиноки», – подумал Лэнгдон и представил, как тысячи людей, включая известных конгрессменов, каждый день ходят по Ротонде и даже не догадываются, что в былые времена они упали бы под пол – в Крипту Капитолия.
   – Дыру заделали, но долгое время посетители могли заглянуть в нее и увидеть костер, горевший внизу.
   – Костер? В Капитолии? – удивилась Сато.
   – Ну, скорее, факел – вечный огонь, превращавший этот зал в современный храм Весты. В Капитолии была даже весталка – федеральная служащая, именуемая Хранителем Крипты, которая благополучно поддерживала огонь в течение пятидесяти лет, пока – по милости политиков, религиозных деятелей и из-за дыма, якобы наносившего ущерб зданию, – от этого не отказались.
   И Андерсон, и Сато не на шутку удивились.
   Сегодня единственным напоминанием о священном пламени служила четырехконечная звезда, вмурованная в пол этажом ниже – символ американского вечного огня, однажды пролившего свет знаний на все четыре стороны Нового Света.
   – Так вы считаете, что похититель Питера Соломона это знал? – спросила Сато.
   – Конечно. И не только это. По всей Ротонде размещены символы, отражающие веру в Мистерии древности.
   – Тайная мудрость… – с неприкрытым сарказмом проговорила Сато. – Знания, дарующие человеку божественные способности.
   – Да, мэм.
   – Не очень-то они соотносятся с христианскими устоями Соединенных Штатов.
   – Возможно… Однако это правда. Превращение человека в бога называется «апофеозом». Известно ли вам, что эта тема – превращение человека в бога – ключевой элемент системы символов Ротонды?
   – Апофеоз? – всполошился Андерсон, словно услышал что-то знакомое.
   «Он тут работает. Он знает», – подумал Лэнгдон и кивнул.
   – Да, «апофеоз» дословно переводится как «обожествление». Слово происходит от древнегреческого «apo» – «становиться» и «theos» – «бог».
   – «Апофеоз» означает «становиться богом»? – изумленно проронил Андерсон. – Я понятия не имел.
   – Я что-то упускаю? – вмешалась Сато.
   – Мэм, – сказал Лэнгдон, – самая большая картина в этом здании называется «Апофеоз Вашингтона». На ней изображено превращение Джорджа Вашингтона в бога.
   Сато недоверчиво скривилась.
   – Не видела я здесь такой картины.
   – Еще как видели! – Лэнгдон поднял указательный палец. – Она прямо у вас над головой.

Глава 21

   В 1865 году итальянский художник Константино Брумиди закончил «Апофеоз Вашингтона» – фреску площадью четыре тысячи шестьсот шестьдесят четыре квадратных фута на своде капитолийской Ротонды.
   Брумиди, прозванный «Микеланджело Капитолия», притязал на Ротонду так же, как Микеланджело притязал на Сикстинскую капеллу: расписав самое обширное полотно зала – то есть его потолок. Как и Микеланджело, многие свои работы Брумиди создал в Ватикане. Однако в 1852-м художник эмигрировал в Америку, предпочтя крупнейшей мировой святыне святыню новую: американский Капитолий, который теперь весь украшен образцами его творчества – от тромплея в коридорах Брумиди до карнизов на потолке в покоях вице-президента. Однако величайшим шедевром живописца принято считать огромную фреску на своде Ротонды.
   Роберт Лэнгдон поднял глаза на великолепный потолок. Обычно ему нравилось наблюдать за реакцией студентов на диковинную роспись, однако сегодня он чувствовал себя как в страшном сне, который только предстояло понять.
   Директор Сато стояла рядом, подбоченившись, и хмуро разглядывала высокий свод. Ее, по-видимому, обуревали те же чувства, что и многих, кто впервые смотрел на картину в самом сердце Америки.
   Полная растерянность.
   «Вы не одиноки», – подумал Лэнгдон. Большинству людей «Апофеоз Вашингтона» казался все более странным по мере того, как они присматривались к фреске.
   – На центральной панели изображен Джордж Вашингтон, – пояснил Лэнгдон, указав на середину купола. – Как видите, ему прислуживают тринадцать дев, а он, в белых одеждах, возносится на облаке над простыми смертными. Это миг апофеоза… то есть превращения Вашингтона в бога.
   Сато и Андерсон промолчали.
   – По периметру расположен ряд странных, архаичного вида, изображений: древние боги сообщают нашим отцам-основателям передовые знания. Вот Минерва дарует вдохновение нашим величайшим изобретателям – Бену Франклину, Роберту Фултону и Сэмюэлу Морзе. – Лэнгдон показал на каждого пальцем. – А здесь Вулкан помогает нам построить паровой двигатель. Рядом Нептун показывает, как проложить трансатлантический телеграфный кабель. Здесь изображена Церера, богиня урожая и плодородия (от ее имени происходит английское «cereal», «злаки»); она восседает на механической жатке Маккормика – изобретение этой машины позволило Америке стать мировым лидером в производстве пищевых продуктов. Словом, на этой фреске более чем открыто показано, как люди получают от богов великую мудрость. – Лэнгдон посмотрел на Сато. – Знание – сила, а правильное знание позволяет человеку творить чудеса и уподобиться богу.
   Сато перевела взгляд на профессора и задумчиво потерла щеку.
   – Чтобы проложить телеграфный кабель, богом быть не нужно.
   – В наше время – нет, – ответил Лэнгдон, – но знай Джордж Вашингтон, что люди смогут говорить друг с другом через океаны, летать со скоростью звука и однажды ступят на Луну, он бы решил, что мы стали богами и умеем творить чудеса. Как писал футуролог и фантаст Артур Кларк, «любая достаточно развитая технология неотличима от магии».
   Сато в задумчивости поджала губы. Она взглянула на руку, затем подняла глаза к потолку.
   – Профессор, вам сказали, «Питер укажет путь», верно?
   – Да, мэм, но…
   – Андерсон, – Сато отвернулась от Лэнгдона, – можно взглянуть на фреску поближе?
   Тот кивнул.
   – Да, по периметру свода установлены мостки.
   Лэнгдон увидел прямо под фреской крошечные перила и похолодел.
   – Вовсе не обязательно туда подниматься…
   Лэнгдон уже бывал на этих мостках, когда приехал в Капитолий по приглашению одного сенатора и его жены. В тот день он чуть не упал в обморок от страха: высота была головокружительная, а мостки ненадежные.
   – Не обязательно? – вопросила Сато. – Профессор, наш преступник убежден, что в этом зале есть некий портал, способный сделать его богом; на потолке нарисован человек, превращающийся в бога; именно на эту картину указывает кисть Питера Соломона. Вам не кажется, что все так и просит нас подняться к фреске?