Он мог бежать! Не требовалось говорить Роджеру:
   «Повернем здесь!» или: «Осторожно, я падаю!» И не требовалось мириться с разными язвительными замечаниями Роджера, вроде: «Какой ты неповоротливый! Нет, нет, нам в другую сторону. Я хочу идти сюда. Пошли!»
   Из какой-то палатки показалось раскрасневшееся мужское лицо.
   – Не может быть! Черт возьми, Рауль! Это ты? – Человек устремился навстречу вновь прибывшему. – Рауль, ты вернулся! Я не сразу тебя узнал, потому что… – Он заглянул за спину Рауля. – В общем, черт возьми, добро пожаловать домой!
   – Здравствуйте, отец Дэн!
   Затем они сидели в палатке отца Дэна и чокались стаканами с бренди. Отец Дэн был огненно-рыжим горластым ирландцем небольшого росточка.
   – Ты молодец, что приехал, я очень рад тебя видеть. Но извини, мне нужно готовиться к представлению. Не хочется с тобой расставаться. Да, вспомнил! Дейрдре тут сильно тосковала по тебе и все время ждала. Не волнуйся, ты скоро ее увидишь. Пей тут бренди…
   Отец Дэн причмокнул губами. Рауль допил обжигающий напиток.
   – Я никогда не думал, что вернусь к вам, – сказал он. – Легенда гласит, что если умирает один из сиамских близнецов, то такая же участь ждет и второго. Но, полагаю, доктор Кристи провел отличную хирургическую операцию. А что, отец Дэн, полиция сильно вас беспокоила?
   – Наведывались к нам несколько дней подряд. Не нашли никаких улик. А к тебе они цеплялись?
   – Перед отъездом на Запад пришлось беседовать с ними целый день. Они разрешили мне отправляться куда угодно. Но вообще-то я не очень люблю общаться с полицейскими. То, что случилось, касается только Роджера, меня и убийцы. А теперь…
   Рауль откинулся на спинку стула.
   – А теперь?.. – повторил за ним отец Дэн, судорожно сглатывая.
   – Я знаю, о чем вы думаете, – сказал Рауль.
   – Я? – Отец Дэн неестественно громко захохотал, фамильярно ударяя Рауля по колену. – Ты же знаешь, что я никогда ни о чем не думаю.
   – Дело в том, папа Дэн, что вы об этом знаете и знаю об этом я. Мы оба знаем, что я больше не сиамский близнец, – сказал Рауль. У него дрожали руки. – Меня зовут Рауль Чарльз Декейнз, и я безработный. Нет у меня никаких особых талантов. Немного выпиваю, плохо играю на саксофоне и иногда рассказываю какие-нибудь глупые истории. Для вас, папа Дэн, я могу ставить палатки или продавать билеты, или сгребать навоз. А в один из вечеров я мог бы спрыгнуть без страховочной сетки с самой высокой трапеции. Тогда бы вы подняли цену билетов до пяти баксов. Ведь вам приходится для этого трюка приглашать каждый раз нового человека.
   – Замолчи! – крикнул отец Дэн, багровея. – Что ты тут раскудахтался? Жалко стало самого себя? Я тебе скажу, Рауль Декейнз, на что ты можешь у меня рассчитывать… На тяжелую работу! Ты прав, тебе придется убирать дерьмо за слонами и верблюдами. А потом, когда ты окрепнешь, возможно, я позволю тебе работать на трапециях вместе с семьей Кондиэльяс.
   – С Кондиэльясами! – Глаза у Рауля широко раскрылись – этому трудно было поверить.
   – Может быть, я сказал. Возможно! – фыркнув, резко произнес отец Дэн. – И надеюсь, что в этом деле ты сломаешь себе шею. А пока пей, парень, пей!
   Вход в палатку с тихим шорохом приоткрылся, и внутрь вошел темнокожий слепой индус, ощупывая руками предметы, попадавшиеся ему на пути.
   – Отец Дэн?
   – Я здесь, – ответил отец Дэн. – Входи, Лал.
   Лал словно бы заколебался, втягивая в себя воздух ноздрями.
   – Здесь кто-то есть? – спросил он, застывая на месте. – А… – Глаза его влажно заблестели. – Они вернулись. Я ощущаю запах их обоих.
   – Вернулся только я, – с громко бьющимся сердцем сказал Рауль, внезапно холодея.
   – Нет, – мягко, но настойчиво произнес Лал. – Я ощущаю запах вас обоих.
   Лал, одетый для выступлений в потертый шелковый халат, с блестящим кинжалом, у пояса, осторожно шагнул вперед, чуть вытянув перед собой руки.
   – Придется забыть о прошлом, Лал.
   – После всех оскорблений, которые нанес мне Роджер?! – негромко выкрикнул Лал. – О нет. После того, как вы оба украли у нас представление, обращались с нами, как с какими-то отбросами, так что нам пришлось объявить забастовку? Ты забыл?
   Незрячие глаза Лала превратились в узкие щелочки.
   – Тебе, Рауль, лучше покинуть нас. Если ты останешься здесь, ничего хорошего не выйдет. Я расскажу в полиции про разорванную рекламу на холсте, и тогда тебе придется несладко.
   – Про разорванную рекламу?
   – У входа в цирк висел холст, на котором были нарисованы вы с Роджером – желтыми, красными и розовыми красками. Мимо идущие зрители видели на холсте надпись: «СИАМСКИЕ БЛИЗНЕЦЫ». Четыре недели назад, однажды вечером я услышал треск рвущейся ткани. Я побежал на этот звук и запутался в разорванном холсте. Тогда я позвал своих товарищей. Они мне сказали, что это холст с твоим и Роджера изображением. Холст был разорван точно посередине. Оторвали как раз ту часть, где был ты. Если я расскажу об этом полиции, ничего хорошего для тебя не будет. Я сохранил оторванный кусок холста. Он у меня в палатке…
   – Какое это имеет ко мне отношение? – рассердился Рауль.
   – Ответить способен только ты, – тихим голосом произнес Лал. – Может, я тебя шантажирую. Если ты уедешь отсюда, я никому не скажу, кто в тот вечер разорвал холст надвое. Если же ты останешься, мне придется объяснить полиции, почему ты иногда желал Роджеру смерти и хотел от него избавиться.
   – Пошел вон! – неожиданно крикнул отец Дэн. – Убирайся отсюда! Начинается представление!
   Лал исчез. С шорохом закрылись створки входа в палатку.
   Когда Рауль и отец Дэн допивали бренди в бутылке, началась суматоха. Сначала разошлись львы: они начали рычать, бросаться на стенки своих клеток, да так, что трещали их железные прутья. Слоны трубили, верблюды высоко подпрыгивали в облаках поднятой ими же пыли, электричество погасло. Кругом метались люди. Лошади срывались с коновязей и носились вокруг палатки владельца цирка, усиливая всеобщее замешательство. Львы начали рычать еще громче, так что казалось, что у всех не выдержат барабанные перепонки.
   Отец Дэн выругался, случайно сбросил недопитую бутылку из-под бренди на землю и выскочил из палатки наружу. Он изрыгал ругательства, размахивал руками, хватал за что попало помощников и громовым голосом отдавал приказания прямо им в уши. Кто-то громко вскрикнул, однако голос кричавшего потонул в невероятном шуме, стуке копыт животных и всеобщей неразберихе. Ужас охватил толпу, стоявшую у касс и покупавшую билеты на представление. Люди с криками бросились врассыпную. Дети визжали от страха!
   Рауль схватился за столб, поддерживавший палатку, и повис на нем. Тут же мимо него пронеслось несколько обезумевших лошадей.
   В следующее мгновение опять загорелся свет. Не прошло и пяти минут, как помощники собрали вместе всех лошадей. Вспотевший, раскрасневшийся, не перестававший всех клясть папа Дэн подвел итог этого переполоха, определив общий урон как незначительный. Все вокруг успокоилось. И все были в полном порядке, за исключением индуса Лала. Его нашли мертвым.
   – Отец Дэн, – сказал кто-то, – идите и посмотрите, что сделали с ним слоны.
   Слоны прошлись по телу Лала, и оно выглядело теперь словно небольшой темного цвета коврик, сотканный из трав. Его голова была глубоко вдавлена в опилки, окрасившиеся в красный цвет. Лал уже ничего никому не мог сказать.
   Рауль вдруг почувствовал тошноту, и ему пришлось отойти в сторону, скрипя зубами. С трудом соображая, где он находится, Рауль вдруг увидел, что стоит перед балаганом, в котором они с Роджером провели десять лет своей ненормальной, кошмарной жизни в цирке.
   Мгновение он колебался, затем раздвинул занавески вошел внутрь.
   В цирке сохранились знакомые запахи. Все здесь напоминало о прошлом. Крыша, подпираемая синего цвета столбами, прогибалась внутрь наподобие огромного серого брюха. Электрические лампы без абажуров освещали видавший виды, но еще крепкий манеж, разрисованный снежинками, и прямоугольные ряды кресел, на которых расположились толстые и худые, безрукие и безногие, а то и вовсе незрячие уроды. В воздухе приглушенно жужжали «живые лампочки» – большие жирные жуки-светлячки, отбрасывавшие неровный свет на странно онемевшие, нахмуренные лица этих необычных человеческих созданий.
   Уроды поглядывали на Рауля словно бы с опаской. Глаза их бегали, привычно искали, но не находили за его спиной Роджера. Рауль вдруг почувствовал жжение в том месте, где скальпель врача отделил его от брата и где навсегда остался памятный шов после операции.
   Ему вспомнился Роджер. Он изводил этих уродов, придумывая им оскорбительные клички.
   – Привет, Тупица! – обращался он к Толстушке.
   – Алло, Пучеглазый! – так он называл Циклопа.
   – Это ты, «Британская энциклопедия»? – говорил он, встретив Татуированного.
   – А вот и Венера Милосская! – приветствовал он безрукую блондинку.
   Казалось, из могилы, из-под шести футов земли донесся раздраженный голос Роджера:
   – Обрубок!
   Так он обращался к безногому несчастному человеку, который постоянно сидел на подушке из вельвета малинового цвета.
   – Привет, Обрубок!
   Рауль в страхе зажал свой рот рукой. Неужели он сказал это вслух? Или циничный голос Роджера продолжал звучать в его мозгу?
   На теле Татуированного было изображено множество человеческих голов. Они походили на толпу, устремившуюся куда-то вперед.
   – Рауль! – радостно воскликнул Татуированный.
   Он гордо напряг мускулы, отчего головы на его груди задвигались, словно изображая какую-то сцену из представления. Обычно он сидел очень прямо, подняв голову, поскольку Эйфелева башня, запечатленная на его спине, не должна была выглядеть наклонной. На каждой из его лопаток парили легкие голубые облачка. Он любил сводить лопатки вместе и со смехом выкрикивал:
   – Гляди-ка! Эйфелева башня закрыта грозовыми облаками! Ха-ха!
   Но хитрые глаза других уродцев пронзали Рауля, будто острые иглы. Вокруг него плелась паутина ненависти.
   Рауль покачал головой:
   – Не могу никак понять! Прежде у вас был повод нас ненавидеть. Наши выступления были эффектнее ваших. Нас ценили выше и платили нам больше. Но сейчас – почему вы до сих пор ненавидите меня?
   У Татуированного на месте пупка был изображен человеческий глаз. Калека засмеялся, а глаз словно бы мигнул.
   – Я тебе все объясню, – начал он. – Теперь все они ненавидят тебя еще больше потому, что ты перестал быть уродом. – Он передернул плечами. – Что до меня, то я тебе никогда не завидовал. Я ведь не урод.
   Татуированный покосился на окружавшие их рожи:
   – Им никогда не нравилось то, какие они есть. Они никогда не обдумывали свои выступления. За них это делали их больные органы. Что до меня, то мне всегда хватало собственных мозгов. И помогали изображенные у меня на груди канонерские лодки, прекрасные женщины на моем животе, отдыхающие на островах, и мои пальцы с вытатуированными на них цветами! Со мной все иначе, в моем случае произошло несчастье. Что же касается их, то они – результат мерзкого эксперимента природы… Я поздравляю тебя, Рауль, по случаю избавления от уродства.
   Дюжина уродцев, собравшихся вокруг Рауля, издала дружный, возмущенный вопль. Похоже было, что они впервые осознали: Рауль стал единственным из их числа, кто освободился от бремени уродства и любопытства зрителей.
   – Мы объявим забастовку! – заявил задетый за живое Циклоп. – Вы с Роджером всегда были причиной неприятностей. Теперь вот и Лал погиб. Мы начнем бастовать и заставим отца Дэна выкинуть тебя вон!
   Рауль, словно со стороны, услышал собственный голос.
   – Я вернулся сюда только потому, что Рауля убил один из вас! – крикнул он. – Кроме того, этот цирк был и остается частью моей жизни! К тому же здесь Дейрдре… Никто не запретит мне остаться и найти убийцу моего брата. А когда это произойдет и как я это сделаю – мое личное дело.
   – В ту ночь все мы спали, – плаксивым голосом сообщила Толстушка.
   – Да, да… Мы спали, спали… – начали вторить наперебой уродцы.
   – Теперь уже слишком поздно, – заявил Небоскреб. – Ты ничего не узнаешь.
   Безрукая дама взбрыкнула ногами и сказала с кривой усмешкой:
   – Я его не убивала. Рук у меня нет, а держать нож я могу только пальцами ног, да к тому же лежа на спине!
   – Я почти ничего не вижу! – заявил Циклоп.
   – А я слишком полная, и мне трудно двигаться! – простонала Толстушка.
   – Хватит вам, перестаньте! – остановил их Рауль, которому стало не по себе.
   Охваченный гневом, он выскочил из-под купола и по инерции пробежал несколько футов. И тут внезапно увидел ее… Она стояла в тени и ждала его.
   – Дейрдре!
   Она была словно видение, спустившееся с небес на землю, невесомое создание, взлетавшее под купол цирка каждый вечер, вращаясь при этом наподобие пропеллера до сотни раз. Число оборотов подсчитывал строгий инспектор манежа, говоривший скрипучим голосом:
   – …восемьдесят восемь… Еще один оборот… восемьдесят девять… Кувырок через голову… девяносто!
   Правой сильной рукой она сжимала канат, пальцы ее мертвой хваткой цеплялись за петлю. Ладони, локти, бицепсы удерживали тело, помогали подбрасывать его вверх, так что ноги оказывались выше головы. Она достигала высшей точки и скользила вниз. Вверх – оборот – и вниз… И как только Дейрдре заканчивала очередной виток, внизу раздавались вздымавшиеся волной восторженные крики.
   Сейчас она стояла в полутьме на фоне звездного неба, подняв свою сильную правую руку вверх и держась ею за оттяжку, чуть подавшись вперед и глядя на Рауля. Пальцы девушки то сжимали оттяжку, то отпускали.
   – Они на тебя набросились, правда? – шепотом спросила она, глядя сверкающими глазами мимо него, туда, где собрались все эти несчастные.
   – Я тоже имею здесь влияние, – продолжала она. – У меня ведь один из главных номеров. У нас с папой Дэном общие интересы. Так что, милый, мое слово здесь кое-что значит.
   Произнеся слово «милый», Дейрдре как бы расслабилась. Ее напряженная рука скользнула вниз. Теперь она стояла перед ним опустив руки, чуть прикрыв глаза и ожидая, что Рауль подойдет к ней и обнимет. И он подошел и обнял ее.
   – Жаль, что тебя тут так неласково встретили, – со вздохом сказала Дейрдре. – Мне очень жаль, Рауль.
   Он чувствовал живое тепло ее тела.
   – Милый, эти восемь недель показались мне десятью годами.
   Тепло ее тела, близость… Как хорошо! Рауль еще сильнее прижал ее к себе. И впервые в жизни Роджер не гнусавил у него за спиной:
   – Ради Бога, кончайте все это поскорее!
 
   В девять часов они стояли у ковровой дорожки. Зазвучали фанфары. Дейрдре чмокнула его в щеку:
   – Скоро вернусь, это недолго.
   Инспектор манежа объявил ее выход.
   – Рауль, ты должен воспрянуть, отойти от этих уродов. Завтра у тебя репетиция с семьей Кондиэльяс.
   – А может быть, эти монстры еще больше ополчатся против меня? За то, что остались при своих незавидных ролях? Они убили Роджера. Теперь, если я снова их обставлю, они доберутся и до меня!
   – Черт с ними, с уродами… Пусть летит к чертям все, лишь бы мы были с тобой, – заявила Дейрдре.
   Ее сильные пальцы сжимали пеньковую веревку, пропитанную смолой.
   Зазвучала выходная мелодия, предварявшая номер. Девушка нахмурилась:
   – Милый, тебе приходилось когда-нибудь видеть молитвенную мельницу тибетских буддистов? Один оборот мельницы означает, что совершена одна молитва, адресованная небесам…
   Рауль поднял голову и взглянул вверх, на канат, на котором Дейрдре должна была повиснуть несколько мгновений спустя.
   – Каждый вечер, Рауль, каждый мой оборот под куполом будет означать, что я тебя люблю, люблю, люблю… Вот так, снова и снова.
   Звуки фанфар стали оглушительными.
   – И еще вот что, – торопливо сказала она. – Обещай мне, что ты забудешь о прошлом. Лал умер, практически он совершил самоубийство. Отец Дэн сочинил для полиции какую-то историю, в которой твое имя даже не упоминается. Так что давай забудем обо всем этом. Полиции же известно, что Лал был слепой. Когда случился переполох из-за погасшего света, животные вырвались на свободу и раздавили Лала.
   – Лал не совершал никакого самоубийства, Дейрдре. И все произошло не случайно. – Рауль говорил с трудом, стараясь не смотреть на девушку. – Когда я вернулся в цирк, настоящий убийца запаниковал и решил спрятать концы в воду. Убийца к тому же был на подозрении у Лала – еще один повод избавиться от индуса. Кто-то толкнул Лала под ноги взбешенного слона, чтобы заставить меня прекратить поиски убийцы Роджера. Но ничего еще не кончено. Все только начинается. Лал был не из числа тех, кто кончает жизнь самоубийством.
   – Но ведь он ненавидел Роджера.
   – Его ненавидели все уроды. И никто не может забыть того, что нас с Роджером разъединили.
   Дейрдре стояла и слушала его. Снова объявили ее выход.
   – Рауль, если ты прав, то они тебя убьют. Если убийца пытался направить тебя на ложный след, а ты продолжаешь его искать…
   Тут она убежала – навстречу музыке, аплодисментам и шуму. И начала возноситься вверх – все выше и выше.
   Из темноты выплыл цветок с большими лепестками, приблизился к Раулю и пристроился на его плече.
   – А, это ты. Татуированный…
   Эйфелева башня покосилась. Цветы, наколотые на руках Татуированного, боязливо затрепетали.
   – Уроды, – мрачно произнес он. – Они пошли к отцу Дэну кто на чем – кто на руках, а кто и на коленях!
   – Что?!
   – Да. Безрукая дама орет не своим голосом, жестикулируя огромными ногами. Безногий размахивает руками, карлик взобрался на стол, Небоскреб раскачивает палатку… О Боже, они просто с ума посходили. Толстушка начала нести такое, что уши вянут! Клянусь! А Тонкий бренчит, как сломанный ксилофон!
   Они утверждают, что Лала убил ты и что они заявят об этом в полицию, – продолжал Татуированный. – Полиция уже переговорила с отцом Дэном, и он убедил их, что смерть Лала – чистая случайность. Теперь эти уроды ставят ультиматум: либо отец Дэн тебя выгонит, либо они снова обратятся в полицию. Поэтому отец Дэн велел тебе без задержек явиться в его палатку. Удачи тебе, парень.
 
   Отец Дэн плеснул виски себе в стакан, затем перевел взгляд на Рауля.
   – Дело не в том, что ты делал и чего не делал, сказал он. – Главное в том, что думают эти уроды. Они вне себя от ярости. Они утверждают, что Лала убил ты, поскольку ты знаешь правду насчет того, как все случилось с тобой и твоим братом…
   – Правду! – вскричал Рауль. – А в чем состоит эта правда?
   Отец Дэн не мог смотреть ему прямо в глаза, он отвел взгляд в сторону.
   – Они говорят, что тебе надоел брат, что ты устал быть привязанным к нему, словно лошадь к дереву, и что ты… что ты убил своего брата, чтобы стать свободным… Вот что они говорят!
   Отец Дэн вскочил и начал взволнованно ходить взад-вперед по опилкам под ногами.
   – Я этому до сих пор не верю. Пока…
   – Значит, по-вашему, – взорвался Рауль, – я мог рискнуть это сделать?
   – Послушай, Рауль, рассуди сам… Если кто-то из уродов убил Роджера, то почему ты остался жив? Почему он не убил и тебя? Зачем ему было рисковать, давая тебе возможность впоследствии отомстить? He из-за того же, что ты такой красавчик. Черт побери… Никто из уродов Роджера не убивал.
   – Может быть, убийца испугался. Хотел, чтобы я остался жить и страдал. Это была бы ирония судьбы, понимаете? – пытался возражать обескураженный Рауль.
   Отец Дэн прикрыл глаза.
   – Я смотрю немножко дальше, – промолвил он, помогая себе жестом руки. – А что ты скажешь насчет найденного Лалом разорванного холста, где вы были нарисованы вместе с Роджером? Выходит, неизвестному хотелось, чтобы Роджер умер, а ты остался жив. Так, может, ты заплатил кому-то из уродов, чтобы они выполнили эту работу за тебя? Потому что тебе не хватило духу убить самому?
   Отец Дэн быстро ходил по палатке.
   – А после того когда дело было сделано, твой друг-убийца торжествующе разорвал холст на две половины!
   Отец Дэн остановился, глубоко вдохнул и посмотрел на мрачное, с кровоподтеками лицо Рауля.
   – Ладно, – громко проговорил он, – может быть, я пьян. Может, сошел с ума. Так что, возможно, ты его и не убивал. В любом случае тебе придется отсюда убираться. Я тебя очень люблю, Рауль, но не хочу из-за тебя рисковать. Не могу себе позволить ставить под угрозу судьбу цирка.
   Рауль встал, пошатываясь. Казалось, земля ходила под ним ходуном. В ушах был страшный шум. Словно со стороны он слышал собственный какой-то странный голос:
   – Дайте мне еще два дня, отец Дэн. Больше мне ничего от вас не нужно. Когда я найду убийцу, все успокоится. Обещаю. Если я его не найду, я уйду из цирка. Это я тоже вам обещаю.
   Отец Дэн с мрачным видом разглядывал носок своего ботинка с налипшими опилками. Потом он выпрямился с таким же невеселым видом:
   – Ладно, даю два дня. Но это все. Два дня – и ни минутой больше. Ты сильный человек, сиамский близнец номер два, тебя так просто в бараний рог не согнешь…
 
   Они выехали из спящего города верхом на лошадях, следуя изгибам ручья, болтали без умолку и целовались, примолкнув. Рауль рассказал Дейрдре об отце Дэне, о разорванном на две части холсте, о Лале, а также о том, какая опасность угрожает его будущей работе в цирке. Она всматривалась в лицо Рауля, взяв его в ладони.
   – Милый, давай уедем. Я не хочу, чтобы ты подвергался опасности.
   – Осталось всего два дня. Если я найду убийцу, мы можем здесь остаться.
   – Но ведь есть же другие цирки, другие города. – Ее серые глаза выражали муку. – Я пошлю к черту свою работу, лишь бы ничто нам не угрожало. – Она схватила его за плечи. – Какое значение может сейчас иметь для тебя Роджер?
   И прежде чем он понял, что она делает, Дейрдре в темноте ночи повернула его к себе спиной, притянула за локти и прижалась своей гибкой талией к его изуродованной спине.
   – Теперь ты мой, впервые в жизни, один на один, – тихо прошептала она. – Не покидай меня.
   Медленно Дейрдре разжала объятия, но он обернулся к ней и вновь обнял.
   – Не покидай меня, Рауль, – тихо повторила она. – Я не хочу, чтобы что-то снова нам мешало…
   Неожиданно на Рауля нахлынули воспоминания. Ему припомнилось, как однажды Дейрдре спросила Роджера, почему бы им не обратиться к хирургу и не сделать операцию. Из глубин памяти Рауля всплыло лицо брата, который насмешливо, а скорее цинично улыбнулся и возразил ей:
   – Нет, моя дорогая Дейрдре, нет. На такую операцию требуется согласие обоих близнецов. Я против.
   Рауль поцеловал Дейрдре, стараясь забыть резкий ответ Роджера. Он вспомнил, как Дейрдре первый раз его поцеловала, а Роджер внезапно выпалил:
   – Не так нужно с ней целоваться, Рауль! Дай-ка я тебе покажу, как это делается! Вы позволите? Нет-нет, Рауль, так целоваться не романтично! Вот так лучше. Вы не против моего вмешательства? – Он фыркнул, изображая смешок. – А так, пожалуй, уже слишком.
   – Замолчи, заткнись! – вскричал Рауль.
   Сейчас, чтобы стряхнуть с себя эти назойливые воспоминания прошлого, он снова ринулся в объятия Дейрдре…
   Утром Рауль проснулся с непреодолимым желанием, бежать отсюда: взять Дейрдре, собрать вещи, сесть в поезд и немедленно уехать, чтобы навсегда забыть все, что их окружало. Он начал беспокойно метаться по гостиничной комнате.
   «Уехать, – думал он, – оставить все и никогда больше не узнать, что стало со второй половиной твоего существа? Забыть о Роджере, похороненном на кладбище в сотнях миль от тебя? Нет, я должен все выяснить…»
   Раздался звук трубы, возвещавшей наступление полудня. У дощатых столов выстроились в ряд разномастные подхалимы, уроды, шпионы, лгуны, зазывалы и бродяги. Рауль рассеянно тыкал вилкой в какое-то мясное блюдо на тарелке. Был один способ найти убийцу. И способ верный.
   – Сегодня, – негромко проговорил Рауль, – я сдам убийцу моего брата в полицию.
   Татуированный едва не уронил вилку.
   – Ты это серьезно говоришь?
   – Передайте-ка мне кекс с белым верхом, – попросили рядом. Мимо хмурого лица Рауля проплыл кекс.
   – Я выжидал все это время, с тех пор, как вернулся. Пытался определить, кто же из вас убийца. Я видел его лицо в ту ночь, когда он набросился на Роджера. Я не сказал об этом полиции. Вообще об этом никому не говорил. Я ждал – просто ждал, – когда наступит подходящее время, чтобы рассчитаться с ним в удобном месте. Я не хотел, чтобы за меня это сделала полиция. Предпочитал рассчитаться лично, так, как я хочу.
   – Так это был не Лал?
   – Нет.
   – И ты допустил, чтобы Лала убили?
   – Не думаю, что здесь можно было что-то сделать. Ему следовало больше помалкивать. Мне очень жаль Лала. Но сегодня вечером возмездие свершится. Я лично передам полиции тело убийцы. Будет доказано, что я убил его в порядке самозащиты. Они не станут меня задерживать. Пусть этот подлый человек знает…