Выпятив нижнюю губу, он качает головой.
   — Добавить больше нечего! — резко произносит он и делает жест, как будто вытирает свои пометки с грифельной доски.
   Не вышло, думаю я.
   Несмотря на то, что благодаря улучшению погоды мы идем с открытым люком, в каюте унтер-офицеров стоит адская вонь: заплесневевшего хлеба, гниющих лимонов, тухлой колбасы, выхлопного газа из машинного отделения, мокрой верхней одежды и кожаных сапог, пота и спермы.
   Дверь рывком распахивается, и вместе с облаком дизельной гари вваливается только что сменившаяся вахта машинного отделения. Раздаются ругань и проклятия. Захлопываются дверцы шкафчиков. Помощник дизельного механика Френссен внезапно затягивает песню, как подвыпивший:
   — Только любовь ведет наш корабль и направляет его к дому…
   Ну конечно, Френссен верен себе:
   — Хорошо бы сейчас пропустить кружечку пива!
   — Как следует охлажденное, пенная шапка цвета белой лилии — глоток — и еще — и еще — оно льется в твое горло! Боже правый!
   — Заткнись! Я сейчас сойду с ума!
   Сегодня небо тягучее, как прокисшее молоко. Никакого движения. Вода тоже стала более вязкой. Волны ссутулились, их уставшие плечи стали покатыми, на них не видно пенных султанов. Лишь изредка в их темной зелени кое-где мелькнут белые прожилки. Атлантика стала одноцветной: черно-зеленой, ее вид ничуть не способствует поднятию нашего настроения.
   Большие корабли, по меньшей мере, предоставляют глазам большее разнообразие цветов. Надписи на трубах, белые вентиляционные короба, красные пометки. Но у нас все серое. Ни одного цветного мазка на всем корабле — сплошной серый цвет, да к тому же везде одного оттенка. Да и мы сами замечательно сливаемся с нашим фоном: наша кожа постепенно становится такого же бледного, болезненно-серого цвета. Не видно ярко-розовых щек, которые обычно присутствуют на детских рисунках. Даже боцман, щеки которого во время нашего выхода в море, я это точно помню, были цвета спелого яблока, теперь выглядит так, как будто только что встал с больничной койки. Правда, он совсем не потерял голоса. Я слышу, как в этот момент он ревет на кого-то:
   — Смотри глазами, а не задницей!
   Каждому из нас требуется помощь психиатра. Он смог бы вытряхнуть из первого вахтенного офицера его вычурное жеманство — эту привычку морщить нос, и его такую всепонимающую, такую заботливую улыбку. Правда, думаю, врачу пришлось бы прилично повозиться с ним.
   У второго вахтенного другая проблема — со смехом. Можно оставить черты лица — детское личико все еще неплохо выглядит. А вот к шефу, и без того нервному, постоянно находящемуся в напряженном состоянии, придется применить интенсивный курс лечения — у него постоянный тик во внешнем углу левого глаза, он кривит рот, у него привычка втягивать щеки, он поджимает губы без всякой видимой причины, да к тому же издерганность — он вздрагивает при малейшем звуке. Шефу можно было бы трансплантировать хотя бы маленькую часть толстой шкуры второго инженера. Да и тому это пошло бы только на пользу — ему не помешало бы стать немного более чутким.
   Еще у Старика существует привычка постоянно издавать какие-то звуки: с шумом скрести свою бороду, сосать трубку, так булькать при питье из чашки, что, судя по звукам, можно подумать, будто сало жарится на медленном огне, шмыгать носом. Иногда он с шипением процеживает слюну сквозь зубы.
   Йоганн все больше становится похож на Иисуса Христа. Когда он отбрасывает назад пряди соломенно-желтых волос с высокого лба, для полного сходства со Спасом Нерукотворным ему надо только опустить взгляд долу.
   Прапорщик Ульманн серьезно беспокоит меня. Сначала мне казалось, что он полон энергии. Теперь у меня нет такого ощущения. Несколько раз я видел его, свернувшегося в унынии на койке.
 
   По радио мы узнали о том, что лодка Мейнига потопила рефрижератор водоизмещением в девять тысяч тонн, шедший без сопровождения.
   Я уставился на радиограмму: просто невероятно! Каким образом он умудрился сделать это на своей поврежденной лодке. Сообщение поступило от Мейнига — значит, Хаберманн тоже жив. Этого следовало ожидать: ничто не в силах отправить его так быстро на покой.
   — Ему чертовски везет, — говорит Старик. — В наши дни без большой удачи такие вещи не случаются. Если вы не настолько удачливы, чтобы оказаться впереди одной из их посудин и успеть выровнять лодку прежде, чем она окажется прямо перед вашими торпедными аппаратами… Все, что следует без эскорта в наши дни, движется быстро. Можно даже не пытаться преследовать корабль в его кильватере. Быстрый рефрижератор легко уйдет от вашей погони. Я часто пытался догнать подобные корабли, но всякий раз лишь бестолку сжигал топливо. Даже если наши двигатели будут работать на максимальных оборотах, наша скорость будет еле-еле превышать скорость одиночного неэскортируемого быстроходного судна на узел-другой. А если оно сменит курс, а мы не успеем сделать то же самое, то все — пиши-пропало.
 
   Тридцать третий день в море. Если верить календарю, сегодня среда. В восемь утра мы получаем сообщение: «Перехватить в квадрате Густав Фриц конвой, идущий на запад».
   Согнувшись над картой, командир скептически интересуется:
   — Ну и каким образом?
   Пять минут на размышление, и он произносит:
   — Не слишком заманчиво, но тем не менее — если немного повезет — мы можем успеть туда — строго к третьему звонку.
   Новый курс, повышенная скорость. Больше никаких перемен.
   — Самое время отправить немного железа на дно, — замечает второй вахтенный офицер, и тут же конфузится потому, что понимает, насколько самоуверенно прозвучало его заявление, учитывая наше нынешнее раздраженное состояние.
   Середина дня. Я поднимаюсь вслед за первым вахтенным офицером, который заступает на дежурство. Застоявшийся воздух тяжел. Успокоившийся океан, освещенный рассеянным светом, покрылся серой кожей, которая лишь изредка в некоторых местах слегка прогибается или вздувается: однообразное зрелище, не способствующее поднятию настроения.
   Как бы то ни было, этим вечером, во время вахты второго помощника, появляются цвета. Отдельные приплюснутые облачные гряды, растянувшиеся над горизонтом, начинают светиться, как угли в кузнечном горне. Вскоре небо полностью окрашивается в красный цвет, отбрасывающий потрясающий отблеск на весь океан. Лодка с вибрирующими двигателями скользит сквозь эту мерцающую галлюцинацию. Весь ее корпус сверкает. Нос похож на огромную наковальню. Лица вахтенных озарены кровавым светом. Всю картину можно было бы написать двумя красками — красной и черной — океан, небо, корпус корабля и лица под зюйдвестками.
   Четверть часа небо и океан полыхают, затем алый свет в облаках тускнеет, и они сразу же блекнут, становясь зеленовато-желтого серого цвета. Теперь они похожи на груду золы, скрывающую под собой мерцающее сердце маленького костра.
   Внезапно в серой стене прямо перед нами вспыхивает пятно: кажется, дуновение мехов вернуло огонь к жизни. Но спустя несколько минут красное великолепие опять меркнет. Некоторое время оно еще мерцает подобно отверстию домны, затем окончательно гаснет: солнце опустилось за горизонт.
   Высоко над выстроившимися к параду облаками небеса еще удерживают в себе остатки свечения. Лишь очень медленно оно истончается, превращаясь в мерцающие полоски, и на его место приходит шафранно-желтый цвет, который постепенно переходит в зеленоватый, медленно исчезающий за горизонтом. Океан, как зеркало, отражает в себе этот ядовитый цвет. Он замер, лежа в параличе, покрывшись кожей нездорового оттенка.
   На мостик поднимается командир и обозревает небо.
   — Броско, но не красиво, — критично отзывается он об увиденной картине.
 
   Если Старик не на мостике, то он проводит часы, как отшельник, за своей зеленой занавеской или в седле перископа в башне. Время от времени я слышу звук работающего поворотного механизма. Старику скучно, и, чтобы развлечься, он кружится на своей карусели.
   Иногда команда круглые сутки не слышит от него ни единого слова. Можно подумать, что лодка движется по океану без капитана. На шефе это морское бродяжничество тоже серьезно сказывается. Он утратил почти всю свою живость и выглядит так, как будто специально пририсовал себе зеленые тени под глазами, чтобы стать похожим на демона. Но зеленоватые круги — настоящие. Он давно уже перестал слоняться по лодке — если он не занят проверкой своих двигателей, то, как правило, видна лишь его склоненная голова с яркой линией пробора в волосах: он полностью отдался ожесточенному чтению. Он поднимает голову от книги только во время еды, и тогда командир говорит «Добрый день!» его бледному лицу. Временами он просто-напросто сидит и брюзжит.
   И тем не менее, несмотря на всю их раздраженность, между шефом и командиром сохраняется безмолвное взаимопонимание. Какая бы то ни было напряженность между ними уже давно изгладилась. Как-никак уже седьмой поход вместе.
   От базы нас отделяют почти три тысячи миль. Радиус действия лодки — почти семь тысяч миль. Но у нас остался очень небольшой «запас» хода, так как мы выработали слишком много топлива, мотаясь туда-сюда, обшаривая море в поисках добычи. С нашим изрядно уменьшившимся запасом топлива нас вряд ли направят атаковать конвой, до которого более-менее приличное расстояние. Наших запасов едва хватит на продолжительное позиционное маневрирование на высокой скорости, которое неизбежно при атаке.
 
   Первый вахтенный офицер действует шефу на нервы, когда он отмыкает или захлопывает свой ящик, гремит ключами и царапает что-то в своей записной книжке с разноцветными страницами, многие из которых выдраны. Никому не ведомо, что он записывает в нее.
   — Он составляет список публичных домов к нашему возвращению в гавань, — таково мнение шефа, которое он высказывает, когда первый вахтенный скрывается в направлении поста управления.
   Одна из его записных книжек осталась лежать на столе. Я не в силах побороть искушение пролистать ее. Управление личным составом подводной лодки — гласит красный заголовок на первой странице. Я начинаю переворачивать страницы и не могу оторваться.
   Пункт I. Особенности жизни на подводной лодке.
   Жизнь на лодке в течение длительных периодов бывает монотонной. Необходимо уметь переносить долгие недели в отсутствие побед. Когда к этому добавляются глубинные бомбы, начинается «война нервов», основная тяжесть которой ложится на старших офицеров.
   Далее выделено красным карандашом: Боевой дух экипажа зависит: и затем синими чернилами, пункт за пунктом:
   «1. От дисциплинированности экипажа.
   2. От успехов командира. Если командир одерживает победы, то будь он даже глупцом, он будет пользоваться большей любовью у экипажа, нежели неудачливый командир. Именно поэтому прежде всего неудачливому командиру необходим высокий моральный дух команды».
   Красный карандаш: «Дисциплина:» потом снова синими чернилами:
   «Обязанность командира — следить за тем, чтобы настрой хороших солдат преобладал на его лодке, а мнение плохих солдат не принималось в расчет. Он должен, подобно садовнику, выпалывать сорняки и заботиться о полезных растениях».
   Следующий красный заголовок: «Выдержки из речи капитан-лейтенанта Л.
   Мне прекрасно известно, как женщины могут сломить боевой дух бойца, но я также знаю, что они могут укрепить решимость своих мужей. Я убедился в этом, когда обнаружил, что именно женатые мужчины возвращаются после отпуска лучше отдохнувшие, готовые выйти в новый боевой поход против врага. Необходимо, чтобы младшие офицеры знали, чего они могут ждать от жены солдата. Я был счастлив иметь возможность неоднократно принимать у себя дома за чашкой кофе жен почти всех своих подчиненных, узнать их поближе и сказать им, что от них требуется все их мужество. Я уверен, что многим из них эти визиты придали новые силы, и поэтому я попросил свою жену поддерживать с ними постоянную переписку.
   Нужна железная воля, чтобы сохранить здоровье и преодолеть незначительные временные трудности. Если два солдата достойны Железного креста, а возможно наградить лишь одного из них, я предпочитаю удостоить им человека, который остается на борту и продолжает выходить в море на боевые задания, нежели того, кому улыбнувшаяся фортуна позволила стать сержантом либо унтер-офицером, и кто поэтому должен вернуться на берег, чтобы там выполнять свой воинский долг. Все-таки Железный крест — это не медаль паломника, а награда за храбрость, проявленную перед лицом врага, которую, получив однажды, необходимо подтверждать снова и снова».
   Я едва могу поверить собственным глазам: так значит, это и есть букварь нашего первого вахтенного офицера! Тут же я снова натыкаюсь на еще один шедевр мысли:
   «Во время длительных походов против врага неопытными солдатами бьется много посуды. Хорошо известно, что убеждения не дают положительных результатов, особенно если учесть, что волнение на море сильно осложняет процедуру накрывания столов для приема пищи. Каждую неделю ко мне поступает рапорт с перечнем перебитой посуды. Если недостача слишком значительна, стюарды должны питаться из оловянных мисок в течение трех дней. Еще одним действенным наказанием является запрет на курение. В отношение заядлых картежников запрещение на три дня играть в карты творит настоящие чудеса».
   Далее следует страница, отпечатанная на ротопринте.
   «Неукоснительное соблюдение субординации на борту я почитаю делом своей чести. Естественно, в гавани более уместно — нежели в море, где достаточно, чтобы кто-нибудь подал команду „Смирно“ в момент, когда командир входит в каюту — если старший по званию из присутствующих солдат докладывает о том, что выполнено, по образцу рапорта вахтенного офицера, дежурящего на мостике. Находясь в гавани, во время подготовки к следующему походу, по меньшей мере один раз в день необходимо проводить смотр личного состава. Особое внимание хочу обратить на ритуал поднятия флага. В море также необходимо периодически проверять состояние шкафов и поддерживать чистоту и порядок на всей лодке.
   Однажды в море у меня умер один человек и двое были ранены. В качестве замены я взял добровольца — обычного матроса с немецкого парохода. Ему было девятнадцать лет, и он ходил на германских судах с тех пор, когда ему еще не исполнилось четырнадцать. Он взошел на борт в соломенной шляпе на голове и сказал: «Салют, кэп! Я тут надумал наняться к вам». В нем не было ничего от настоящего солдата. Я отдал его на воспитание моему лучшему унтер-офицеру, который научил его, как надо ходить и стоять, и внушил ему элементарные представления о воинской службе. Спустя четырнадцать дней он принимал присягу. По этому случаю мы погрузились под воду, носовой кубрик был убран флагами, и вся церемония прошла очень торжественно. Новобранец заранее выучил текст присяги наизусть. В свою очередь, я рассказал ему об обязанностях немецкого солдата. Вокруг сидела команда, одетая в тропические форменные рубашки коричневого цвета. Готовясь к знаменательному дню, они подстригли друг друга и заранее выбрали песню, достойную сопровождать такой праздник. И надо сказать, пение удалось им на славу. В заключение мы вручили молодому матросу устав службы. Один из членов команды переписал его красивым почерком».
   Мое особое любопытство привлек заголовок «Праздники и застолья»:
   «В рождественский пост каждый отсек сиял электрическими свечами, украшавшими рождественские венки, которые сделали, связав вместе салфетки и туалетную бумагу, покрашенную зеленой краской. Рождественскую выпечку готовили целых четырнадцать дней, и каждый смог насладиться ее вкусом, совсем как дома. В сочельник в носовом отсеке, украшенном по случаю праздника, поставили рождественскую елку, изготовленную своими руками. Появился святой Николай [46], завернувшийся в обычную простыню, так как мы находились в тропиках, и выдал каждому солдату сладости и книгу с памятной надписью. Все это сопровождалось прекрасными песнопениями и подобающими речами… вообще, у нас на корабле часто звучит музыка. Например, свободные от вахты узнают о погружении, заслышав волнующий марш «К погружению», который звучит для нашего шефа, управляющего рулями глубины. А когда вахтенным необходимо приготовиться к всплытию, сигналом для них является марш «Сейчас мы бороздим просторы моря».

V. Первая атака

   Радист протягивает из радиорубки сообщение. Его лицо не выражает ничего, кроме постоянной беззлобной усмешки.
   Первый вахтенный офицер, вся внешность которого выражает необычайную ответственность, ставит на стол аппарат для расшифровки, кладет рядом с ним полоску бумаги, полученную от радиста, склоняет голову сначала на одну сторону, затем на другую, как петух, выглядывающий зернышко, проверяет настройку аппарата и, наконец, начинает ударять по клавишам.
   Все это время шефу удается сохранять скучающий вид английского владельца конюшни скаковых лошадей перед финальным заездом. Второй помощник, свободный от вахты, даже не поднимает голову от своей книги. Я также присоединяюсь к всеобщему показному безразличию.
   Едва первый вахтенный расшифровывает последнее слово, как командир вырывает из аппарата бумажную ленту с нетерпением, так не соответствующим его презрительному облику, с мрачным видом прочитывает ее, встает и, не вымолвив ни единого слова, направляется на пост управления. В круглый проем люка я вижу, как он поправляет лампу над столом с картами.
   Шеф и я многозначительно переглядываемся:
   — Ага!
   Я сдерживаю свое любопытство в течение времени, достаточного, на мой взгляд, чтобы соблюсти приличие, и лишь затем иду на пост управления следом за командиром. Штурман, как по волшебству, оказывается уже там.
   Старик сгибает свое туловище над столом с морскими картами, зажав в левой руке радиограмму, в правой — измерительный циркуль. Он не обращает на нас внимания.
   — Неплохо, — произносит он наконец. Затем он молча подвигает ко мне радиосообщение.
   «08.10. В квадрате Бруно Макс замечен конвой. Направляется на север. Отогнан самолетами. Противник потерян из виду — UR».
   Командир показывает циркулем на квадрат Бруно Макс. Это недалеко от нашего нынешнего местоположения.
   — Грубо говоря, при самом полном ходе мы сможем оказаться там через двадцать четыре часа.
   Теперь нам остается лишь ждать, сможет ли UR снова войти в контакт с конвоем: только в этом случае нам дадут приказ преследовать его.
   — Пока сохраняем прежние курс и скорость.
   Следующие два часа изобилуют догадками.
   — Похоже, конвой направляется в Америку. Но это может быть и Гибралтар. Нельзя сказать наверняка, — слышу я голос штурмана.
   — UR — это Бертольд, — говорит Старик. — Хороший человек. Не новичок. Он не даст им легко стряхнуть себя со спины… Они должны были выйти в море неделей позже нас. У них был неисправен перископ.
   Жестом он приглашает меня подойти и присесть рядом с ним на рундук с картами. Возбуждение ожидания оживило его.
   — Всегда эти чертовы самолеты, — говорит он. — Раньше их штурмовые группы работали в паре с эсминцами, и стоило такой стае вцепиться в тебя… А когда-то они здесь почти не летали — вот это было время! Надо было лишь вести наблюдение на поверхности, и ты всегда знал, откуда ждать опасность.
   Помощник на посту управления, который, стоя у маленького столика, делает пометки в журнале погружений, прекращает делать свои записи.
   — Они всеми способами стараются стряхнуть нас с себя. Уже давно они перестали держать эсминцы на привязи рядом с опекаемыми ими стадами транспортов. Они отказались от подобной тактики. Эсминцы патрулируют на значительном удалении от своих ненаглядных пароходов. Таким образом, даже если мы будем в состоянии установить с ними контакт на пределе нашей видимости, они могут заставить нас отступить либо уйти под воду. А их сторожевые корабли скачут далеко впереди конвоя… В наши дни нельзя более рассчитывать на братскую помощь со стороны соперника. Они даже ухитрились переделать большие грузовые суда во вспомогательные авианосцы. Они формируют группы прикрытия из маленьких самолетов, базирующихся на авианосцах, и эсминцев, которые дают нам прикурить как следует. Им не хватает лишь точной отработки слаженного взаимодействия, и тогда можно быть уверенным, что любая лодка, замеченная одной из их трудолюбивых пчелок, будет обрабатываться эсминцами до тех пор, пока их драгоценные транспорты не уйдут так далеко, что у противника не будет даже надежды на шанс увидеть их снова. А это значит, что мы лишь гробим себя и сжигаем чертову уйму топлива.
   Старик выглядит совершенно расслабившимся. Даже разговорчивым:
   — На самом деле нам надо было напасть много раньше — до того, как Томми проснулись и начали организовываться. Когда началась война, у нас было лишь пятьдесят семь лодок, из которых не более тридцати пяти подходили для Атлантики. Очевидно, ни о какой блокаде Англии и речи быть не могло. Мы могли соорудить лишь подобие удушающей петли. А, главное, какие доводы! Либо пойти ва-банк, поставив все на подводные лодки, либо строить вместе с ними также и боевые надводные корабли. Выжившие из ума адмиралы кайзеровского военно-морского флота в действительности никогда не испытывали к нам доверия. Им был необходим их гордый флот независимо от того, будет хоть какой-нибудь толк от линкоров или нет. Одним словом, наш флотский клуб можно отнести в разряд консервативных!
   Позже, когда я вытягиваю свои ноги на посту управления, поступает новая радиограмма:
   «В 09.20 погрузились, чтобы скрыться от самолета. Час под водой. Снова виден вражеский конвой. Квадрат Бруно Карл. Направление движения противника неясно — UR».
   — Говорил же я вам, он не даст им ускользнуть меж его пальцев. Штурман, похоже, конвой движется курсом, параллельным нашему?
   На этот раз командир проводит за столом несколько минут, а затем быстро поворачивается и отдает распоряжения:
   — Курс — двести семьдесят градусов. Обе машины — полный вперед!
   Приказания приняты. Звенит телеграф, связывающий пост управления с машинным отсеком. Тяжелая дрожь пробегает по всему корпусу, и гул двигателей перерастает в оглушающий рев.
   Ого, значит, Старик собирается ввязаться в дело. Он даже не дожидается приказа из Керневела.
   Рев дизелей усиливается, переходит на высокие ноты, затем снова звучит низким, приглушенным рокотом: дизельная аккомпанемент музыке морей. Низкая тональность означает, что наш нос врезается в очередную большую волну, чистый звук означает, что лодка вышла из ее подошвы.
   Повсюду члены команды перепроверяют исправность контактов, как и не единожды прежде. Они делают это по своей инициативе, незаметно, почти что тайком.
   — Разрешите подняться на мостик?
   — Jawohl!
   Первым делом я гляжу за корму. Кильватер кипит белым цветом, длинный, широкий, сверкающий шлейф платья, простирающийся, докуда хватает глаз, сужающийся к горизонту в бутылочно-зеленые оборванные нити, как будто там он разошелся по шву. По обе стороны шлейфа тянется светло-зеленая окантовка, оттенка полупрозрачного стекла пивной бутылки. Над ограждением проплывают сизый дымок от дизелей. Я поворачиваюсь к носу, и тут же брызги хлещут меня по лицу. Океан прямо перед тобой, и двигатели на полную мощность — я мог бы сразу догадаться, чем это грозит.
   Вода стекает у меня по носу.
   — Поздравляю! — обращается ко мне второй вахтенный офицер. Прищурившись, я смотрю на носовую часть лодки из-под прикрытия фальшборта. Мы рвемся вперед с такой силой, что вода пластами расходится от носа в обе стороны, и широкие пенные струи вскипают вдоль бортов.
   Командир засунул руки глубоко в карманы своих кожаных штанов. Его бывшая когда-то белой потрепанная фуражка с покрывшейся зеленой патиной кокардой тоже глубоко натянута на голову так, чтобы закрыть лицо. Прищурившись, он обозревает небо и океан. Снова и снова он напоминает дозорным на мостике, чтобы они смотрели получше.
   Он не уходит с мостика, даже чтобы перекусить.
   Проходит целый час, прежде чем он спускается вниз, чтобы оценить по карте, как мы движемся. Я спускаюсь вслед за ним.
   Штурман все еще занят расчетами.
   Маленький крестик, поставленный карандашом на гидрографической карте, обозначает последнее местонахождение противника. Теперь наша собственная карта дает нам возможность вычислить его курс и скорость. Еще один карандашный крестик — пересечение его предполагаемого курса с нашим. Наши мысли независимо от нашей воли устремлены к этой точке точно так же, как игла компаса устремлена на север.
   Проходит час за часом. Горючее течет по трубам.
   — Так мы его прилично сожжем! — слышу я замечание Дориана. По-видимому, шеф настолько далеко, что не может расслышать этих слов.
   Второй вахтенный офицер приходит с новой радиограммой.
   — Ага! — произносит командир таким тоном, что сразу становится ясно: он давно ждал ее. Он даже снисходит до того, чтобы громко прочитать ее нам:
   — «UA — Немедленно самым полным ходом следуйте в направлении конвоя, о котором сообщила UR — BdU».
   — Вахтенный офицер: курс триста сорок градусов. Ждите дальнейших распоряжений.
   Рулевой в башне боевой рубки эхом повторяет полученный приказ.