Поезд вновь остановился – на сей раз неспешно, плавно. За окнами стояли люди с чемоданами.
   – Ох, я бы этому ворью руки рубила… – призналась бабушка.
   – Золотые слова, Пелагея Филипповна… – сказал Мазур с закрытыми глазами.

Глава двадцать четвертая
Сорок восемь утюгов на подоконнике

   Ночь прошла спокойно. Мазур, игнорируя укоризненные взгляды старушки с котом, устроил Джен на верхней полке, а сам лег на нижнюю, поставив сумки в тесный ящик, образованный сложенным столиком. Предварительно помог ей управиться с наволочкой – моментально пришел на помощь, едва она беспомощно уставилась на пакет с бельем, и никто ничего не заметил. Простыни, конечно, оказались сыроватыми, как и надлежит. Несмотря на не отпускавшее ни на секунду напряжение, Мазур искренне позабавился в душе, глядя, как Джен с неописуемым выражением в глазах комкает влажную простыню, привыкая к мысли, что придется на э т о лечь. В конце концов она, сняв лишь кроссовки, улеглась поверх одеяла – но это никого не могло, пожалуй, удивить или привлечь внимание, мало ли какие у людей привычки…
   Когда погасили свет, вагон быстро угомонился. Шумных компаний, рассевшихся за бутылкой, к счастью, не оказалось – зато из соседнего вагона, что был ближе к хвосту, доносились пьяные голоса, один раз в межвагонном тамбуре определенно произошла короткая свара с дракой. Слышно было, как растаскивают дуэлянтов, как матерится проводница, грозя ссадить всех к чертовой матери еще до Ордынского, и лениво отлаиваются нарушители порядка.
   Неизвестно, спала ли Джен – по крайней мере, ворочалась она редко. Мазур положил пистолет под подушку и временами погружался в чуткий полусон, подобный собачьему, моментально приоткрывая глаза, стоило раздаться шагам или скрипу двери. В конце вагона расхныкался ребенок, но потом притих. Отсека через три шепталась давешняя парочка, судя по сопровождавшему паузы шуршанию, кавалер то и дело пробовал распускать руки, но получал отпор под сдавленно-кокетливое хихиканье.
   Иногда Мазур, взглянув на столик у окна, видел, как сверкают фосфорически-зеленым глаза смирнехонько сидевшего в своей переносной тюрьме кота. И вновь опускал веки, чтобы минут через десять вынырнуть из легкой дремы. Пару раз даже снились сны – нечто неуловимое, забывавшееся моментально, но, несомненно, кошмарное или близкое к тому.
   Поезд дважды останавливался на крохотных станциях, но лишь во второй раз к ним в вагон подсела замотанная жизнью женщина лет сорока с маленькой дочкой, на подсадку ничуть не походившая.
 
   …Утром Джен отправилась в туалет, как на Голгофу. Как ни удивительно, проводница взялась кипятить титан уже в девять, и они, заполучив кипяток, сварганили вполне приличный кофе. Угостили котовладелицу Пелагею Филипповну, в благодарность рассказавшую длиннющую историю о том, как ее зять с евоным братом отправились на рыбалку, но спьяну утопили мотор, однако ничуть этим не огорчились, поскольку рыбалка была исключительно предлогом, водки было запасено море разливанное – и безжалостный рыбинспектор Щербак, решивший было, что накрыл с поличным злостных браконьеров, был потерпевшими кораблекрушение споен в момент столь надежно, что сам на обратном пути утопил казенную рацию.
   Когда бабуля сошла километров за полсотни до Ордынского, Мазур на миг ощутил себя осиротевшим – не столько из лирических чувств, сколько оттого, что Филипповна служила идеальным прикрытием, любой, кто сел в вагон позже, посчитал бы, что она едет с Мазуром, и они, несомненно, родственники – ворковали, словно два голубка, поминутно именуя друг друга Степанычем и Филипповной, гоняя кофеек…
   Хрипел динамик, гоняя осточертевшую еще вчера культурную программу – юбочка из плюша, а он такой, мой новый парень, просто чумовой, не лей мне чай на спину…
   Висевшее на стене у титана расписание он запомнил хорошо. Одна беда – провести с Джен военный совет было решительно невозможно. Приближалось Ордынское, и Мазур немного беспокоился – по профессиональной привычке холил и лелеял пессимизм. Юный сержант мог и доложить о случившемся по радио, на всякий случай упомянуть о загадочном полковнике с грозным удостоверением. Наконец, вся эта сцена все же могла оказаться хорошо срежиссированной и искусно поставленной попыткой ознакомиться с багажом похожего по всем приметам на разыскиваемого пассажира. Если так, группа захвата уже в поезде – или дожидается в Ордынском. Сам он без особого труда прыгнул бы с поезда на полном ходу – но Джен за собой не потащишь, шею сломает, как пить дать… Вряд ли они сунут агентуру на все без исключения поезда – чересчур много их проходит в обеих направлениях, тут никаких кадров не напасешься…
   В конце концов Мазур решился. За неполные сутки успел присмотреться к попутчикам, среди них вроде бы не замечалось криминальных личностей, способных повторить вчерашний финт. До Ордынского, даже если поезд запаздывал, оставалось каких-то полчаса, нужно позарез поговорить…
   Хорошо еще, что никто не заставляет непременно убирать постель на светлое время дня. Мазур кивнул Джен и первым вышел в пустой тамбур, достал сигареты, стоя так, чтобы ни на миг не упускать из виду свою постель. С превеликим наслаждением сделал длинную затяжку. Тихо сказал:
   – Ну, глухонемая, можешь пока говорить…
   – Ничего, если я закурю? Та девушка курила…
   – Держи, – Мазур щелкнул зажигалкой. – Примерно через полчаса будет Ордынское.
   – Выходим?
   – Нет, – сказал он решительно. – Опасно. Уж вокзалы-то они возьмут под наблюдение в первую очередь…
   – Тогда?
   – Есть идея, – сказал он быстро. – Рвану стоп-кран, когда будем еще в городе, спрыгнем и махнем деловым шагом. Ей-богу, сойдет с рук. С замком я справлюсь, не сейф… Теперь вот что… Я не специалист по выявлению слежки, меня такому и не учили. Так что твоя задача – во все глаза смотреть на перрон, когда будем стоять в Ордынском. Можешь засечь тихарей в штатском?
   – Запросто, – сказала она лихо. – Уж чему-чему а этому нас учили.
   – Только особенно не пялься. Прикрывайся ладонью, что ли, напусти на себя поэтический вид, задумчивый…
   – Не учи. Справлюсь. По-моему, сыщики везде одинаковы. Конечно, за то, что с маху выявлю всех поголовно и отличу каждого зеваку от наблюдателя, не ручаюсь, но если вокзал обставлен, засеку.
   – Ну-ну… Явка твоя где?
   Она поколебалась, но все же ответила:
   – На улице Ленина…
   – Задача упрощается, – сказал Мазур. – Улица Ленина – это, как правило, или самый центр, или близко к нему. Был у нас такой народный обычай, я имею в виду правила наименования улиц…
   – Но я тебя прошу – не стоит идти со мной в квартиру. Я тебе верю – однако мне могут и не поверить…
   – Решат, что я тебя перевербовал, а?
   – Сам понимаешь, наши игры…
   – Понимаю, – сказал Мазур серьезно. – Ну, пошли? Ты, смотри, не заговори в вагоне на радостях…
   – Мм-м, – старательно промычала она, гася сигарету в консервной баночке, прикрепленной к окну.
 
   …В Ордынское прибыли с мизерным по российским меркам опозданием – всего-то на двенадцать минут. К поезду обрадованно хлынул невеликий табунок пассажиров. Мазур сидел вполоборота к окну, кося глазом. Здание вокзала еще дореволюционной постройки, темно-розовое с белыми обводами, а рядом современная пристройка, уродливый куб из серого бетона и мутноватого стекла. Неизбежные коммерческие киоски, задумчиво гуляет милиционер в форме, поодаль устроились цыгане, сложив чемоданы и мешки в громадную кучу, вон та кучка стриженых, одетых чуть ли не в рванье, – явно призывники, нынче осенний призыв. Не тот рекрут пошел, ох, не тот – машинально погоревал Мазур. Квел, пьян в сиську, а до чего уныл…
   Джен сидела, вовсе отвернувшись от окна, смотрелась в круглое зеркальце, прилежно наводя макияж. Неплохо, отметил Мазур. Вновь попытался вычислить в перронной суете тихарей, но ничего не получилось, не хватало навыка. Вон тот показался подозрительным, очень уж бдительно таращится на перрон, башкой так и вертит… нет, к нему с радостным видом подлетел второй, показал сетку со множеством пивных бутылок, и оба браво двинулись куда-то за угол, меж старым вокзалом и новым. Милиционер проводил их профессионально долгим взглядом, развернулся, зашагал в другую сторону.
   Прошли двое в кожаных куртках – то ли высматривая свободное место, то ли совсем другое высматривая… Мазур украдкой проводил их взглядом: нашли место, сели, возятся с сумкой… Вид совершенно беспечный – игра?
   Вновь стукнула дверь. Послышался веселый, звонкий голос:
   – Ронни, я понимаю, что по-русски ты не знаешь ни слова, но цифры, позволь тебе заметить, у русских точно такие же, как у нас. И «пять» означает пятый вагон, а не восьмой…
   – Промахнулся, извини. Зато посмотри, какое зрелище – сущая Италия, обшарпанная окраина, где белье сохнет на веревках поперек улочки, а мужчины гуляют в плавках…
   Говорили по-английски, с характерным южным выговором – врастяжку, чуть гнусаво, Мазур и сам так мог при нужде. Он спокойно, даже скучающе, повернул голову. По проходу не спеша прошли трое импортных людей – молодые парни в хороших джинсах и ярких куртках, с небольшими рюкзаками, какими-то пластиковыми футлярами. В полной уверенности, что ни одна живая душа их не понимает, они весело и раскованно комментировали все, что видели на пути – без брезгливости, но с нескрываемой насмешкой. На перроне захрипел динамик, поезд дернулся и медленно пополз мимо бетонного куба и длиннющих зеленых заборов. Мазур перехватил взгляд Джен, смотревшей вслед соотечественникам с грустью-тоской, они уже скрылись в соседнем вагоне, а девушка сидела в той же позе, опустив зеркальце. Горек хлеб шпиона, чуточку насмешливо подумал Мазур, сам однажды угодивший в схожую ситуацию – когда они с Морским Змеем сидели в баре Ниджилы, упакованные под чудаковатых британских туристов, и болтали, само собой разумеется, на соответствующем языке, а занявшие соседний столик соотечественники, инженеры, помогавшие местным поднимать с нуля химическую промышленность (завод, который они построили, потом все равно пришел в запустение), вовсю обсуждали меж собой идиотские шляпчонки, идиотские значки и дурацкие курточки двух импортных гусей. Так что никакой тоски они тогда не испытывали – вместо прилива ностальгии а-ля Штирлиц хотелось примитивно заехать землячкам по морде….
   Он поднялся, подхватил сумку и кивнул Джен. Та быстро поднялась, они вышли в тамбур, где уже дымил скверной сигареткой длинновязый акселерат. Пришлось подождать, пока докурит и смоется. Поезд все еще полз довольно медленно, пересек улицу с оживленным автомобильным движением, стал подтормаживать, потом опять двинулся с невеликой скоростью. Поставив сумку на пол, Мазур повозился с замком. Нажал ручку, чуть приоткрыл дверь. Скорость была смешная – для него. Не стоило рисковать и заставлять девчонку прыгать на ходу. Даже если чуть подвернет ногу, хлопот прибавится несчитанно…
   – Эй, вы это куда? – раздался за спиной склочный голос.
   Обернувшись, Мазур узрел субъекта лет пятидесяти, в синем тренировочном костюме, с физиономией профессионального и последовательного правдолюбца. Из тех, похоже, что в старые времена обожали строчить письма в газеты, именуя свое личное мнение не иначе как «советский народ требует». Кажется, Мазур его уже видел пару раз – из соседнего вагона, точно.
   Он мгновенно придал лицу некоторую пьяную расслабленность и сообщил, хмыкая:
   – Куда-куда… Вокзал проехали, а дом мой во-он, за тем кирпичным… Сходить пора.
   – Ты мне это брось, – категорическим тоном заявил субъект. – Порядок должен быть. Подожди разъезда, там и сходи, как все люди. Нажрался с утра, еще под колеса вместе с бабой…
   Некогда было разводить плюрализм. Удар ногой швырнул любителя порядка к противоположной двери. Мазур, возвращаясь в прежнюю позицию, правой рукой что есть силы рванул красную дужку стоп-крана.
   Система сработала безукоризненно, как в былые времена: вмиг отчаянно заскрежетали тормоза, Мазура с Джен швырнуло к стене. Он самортизировал удар рукой, распахнул дверь, спрыгнул, бросив предварительно сумку. Подхватил на лету Джен – и, вновь взлетев на ступеньку, хозяйственно захлопнул дверь.
   Оба бегом припустили в переулок, застроенный с одной стороны деревянными двухэтажными домами, с другой – длинным рядком кирпичных гаражей. Никого в переулке не было, и никто за ними, естественно, не погнался – не будет ни погони, ни особого разбирательства, поматерятся, и поезд пойдет дальше, чтобы не выбиваться из графика и не блокировать путь, правдоискатель обязательно настучит – ну и хрен с ним, вряд ли успел запомнить точные приметы…
   – Оп-па… – выдохнул Мазур. – Шагом, шагом… Она послушно остановилась, пошла шагом. Мазур показал взглядом вправо – там возле зеленого двухэтажного домика стояли две бело-синих милицейских машины, подъехал мотоциклист в белом шлеме и белоснежных ремнях.
   – Полиция? – тихо спросила Джен.
   – ГАИ, – сказал Мазур. – Дорожная полиция. Нам они совершенно не опасны, ибо мы пешеходы… но все равно, не беги, а то еще подумают черт-те что… А лучше всего – посидеть и покурить. Вон лавочка.
   Они уселись на лавочку метрах в двухстах от штаб-квартиры ГАИ. Мазур, доставая сигареты, спросил:
   – Что на вокзале?
   – Я же говорю, сыщики везде одинаковы, – сказала Джен. – Вокзал был под наблюдением. Как минимум – четыре человека, у выхода и на перроне. Довольно профессионально построили «конверт». Наблюдали за поездом, никаких сомнений. У одного даже кобуру заметила – видно было ремешок меж воротником и полой пиджака…
   – Вообще-то, это не обязательно по нашу душу, – сказал Мазур. – Мало ли что… Но будем считать, что ищут нас, – чтобы не расслабляться. Послушай, а тебе не приходило в голову, что твой здешний связник мог вульгарно провалиться? Не успев вывесить сорок восемь утюгов на подоконнике.
   – Какие еще утюги?
   – На подоконнике висели сорок восемь утюгов, и разведчик сразу понял, что это сигнал провала… – сказал Мазур. – И возьмут тебя там, как котенка. Или кутенка.
   – Он не мог провалиться, – сказала Джен. – Он здесь, можно сказать, официально. С ведома ваших соответствующих организаций.
   – Бог ты мой, – сказал Мазур. – Ну, это еще хуже… С ведома тех самых организаций, которые нас гоняют, как волков поганых? Ты вообще соображаешь…
   – Не кричи, пожалуйста. Ты же сам говорил, что вся организация не может быть в курсе. Что охоту за нами ведет какое-то высокопоставленное лицо или группа лиц, используя свой аппарат в качестве пешек…
   – Все равно.
   – Давай не будем? – сказала Джен упрямо. – У меня недвусмысленный приказ, и я его должна выполнять. Ты все равно будешь на улице, в отдалении, и сможешь смыться. На все четыре стороны. Что ты, в конце концов, вообразил?
   – Что ваши фильмы, где сыщика то и дело подставляют его продажные шефы, все же худо-бедно отражают жизнь, – сказал Мазур. – Только и всего… Ладно, я и не стремлюсь тебя переубедить. Но смотри там в оба…
   – Слушай, давай сначала поищем аптеку?
   – А что такое?
   Она сделала гримаску, без всякого смущения сказала:
   – Понимаешь, начинаются женские дела. Нужны тампоны. – И чуть удрученно призналась: – У меня первый день всегда тяжело проходит, особенно когда работы выше крыши и переутомишься. Валяюсь, как разломанная кукла…
   «Только этого мне не хватало», – подумал Мазур. А вдруг в ее импортном организме что-нибудь разладится после всего пережитого? Импортный организм нежный, к России не приспособлен, как не годятся для наших проселочных дорог «мерседесы» и «тойоты»…
   – Может, оставить тебя на явке и все дела? – спросил он озабоченно. – Самое неподходящее время, чтобы валяться разломанной куклой…
   – Если получу такие инструкции, останусь, – сказала она.
 
   …Город был не такой уж и маленький, тысяч сто населения, а потому мог похвастать всеми атрибутами цивилизации – в том числе и такси. Побродив немного, присмотревшись к коловращению жизни, купив по дороге пачку пресловутых «Тампаксов» и темные очки, Мазур принялся отлавливать машину. Остановился седоватый толстяк на синей «шестерке», подрабатывавший, надо полагать, в дополнение к пенсии.
   Джен, во исполнение строжайших инструкций, прилежно молчала, не без любопытства поглядывая вокруг. Хорошо, что она не поняла ни словечка из того, что Мазур сказал пенсионеру, – иначе непременно возникли бы сложности…
   Шоферюга, как частенько случается, попался общительный – но заготовленную Мазуром легенду, не особенно и сложную, заглотал без малейшего сопротивления. Ну, были в гостях. Ну, хотят забросить вещички и съездить попрощаться еще с одним знакомым. Что до молчания «жены», смирнехонько сидевшей на заднем сиденье… Мазур, устроившийся рядом с водителем, изобразил глазами и мимикой недвусмысленный намек на некую ссору. Пенсионер понимающе похмыкал и больше этой темы не поднимал.
   Джен узнала вокзал в самый последний момент. Мазур видел в зеркальце, как она непроизвольно встрепенулась, но промолчала, только положила руку на карман куртки, пытаясь нащупать револьвер. Сделав ей успокаивающий жест, Мазур надел темные очки, подхватил сумки и выпрыгнул из машины. Шагая к камере хранения, он на миг ощутил себя огромной подвижной мишенью в чистом поле – но не собирался менять решения. Слишком много населенных пунктов «соседям» пришлось взять под наблюдение, слишком много непосвященных оперативников втянуто в игру – а ведь есть еще и повседневная рутина, так что новое поручение останется очередной прихотью высокого и далекого начальства, которое обычно выполняют спустя рукава. Вряд ли они постоянно патрулируют сам вокзал – гораздо рациональнее пасти лишь перрон, следя за прибывающими и отъезжающими. Да и инструкции у них неминуемо туманны – то ли два человека, то ли полдюжины, то ли появятся здесь, то ли нет…
   Все отняло минут пять. Он вприпрыжку вернулся к машине, плюхнулся на сиденье и сказал:
   – А теперь на Ленина, батя, там мы тебя и отпустим… Отпустили, конечно, домов за десять от нужного. Не спеша пошли по широкой улице.
   – Ты с ума сошел? – тихо спросила Джен.
   – Ничего подобного, – сказал Мазур. – Это называется – под свечой темнее всего. Не сталкивалась с подобной аксиомой?
   – Вообще-то смысл есть, – признала она. – Но как подумаю, что все кассеты лежат в примитивнейшей камере хранения…
   – То-то и оно. От нас ждут нечеловеческих хитростей, а мы им – примитив. Хорошо срабатывает.
   – А если пожар?
   – Напряги память и подумай хорошенько, – сказал Мазур. – Ты когда-нибудь слышала про пожар на железнодорожном вокзале? Она добросовестно задумалась. Мазур остановил ее, отошел к бело-синему киоску и купил обоим мороженое. Вернувшись, сунул ей красивый пакет и поинтересовался:
   – Ну как, вспомнила?
   – Ты знаешь, как не бьюсь, припомнить не могу… – сказала она с удивленной улыбкой.
   – То-то, – осклабился Мазур. – Горят дома, бензохранилища, леса и отели. А железнодорожный вокзал – нечто незыблемое и с пожаром никак не ассоциируется. Если и загорится, раз в сто лет. И потом, есть еще один нюанс… Мы сейчас совершенно слились с толпой – никуда не спешим, никакой поклажи не имеем. Если нас каким-то чудом и засекут, брать тут же ни в коем случае не будут. Станут следить, справедливо рассудив, что сокровища мы куда-то запрятали. Ты не видела слежки, когда отъезжали от вокзала?
   – Не было никакой слежки. И за тобой, когда ты возвращался, никто не шел.
   – Вот видишь, – сказал Мазур. – Честно говоря, у меня было желание отправить кассеты обыкновенной посылкой. На шантарский адрес кого-нибудь из знакомых. В советские времена я бы рискнул – но сейчас почта работает похуже, чем у вас лет сто назад на Дальнем Западе. Впрочем, в советское время мы бы с тобой в жизни не встретились и такую операцию не крутили бы… Постой здесь, долижи мороженое. Если пристанут знакомиться, гордо отворачивайся.
   Он взбежал по ступенькам к двери в торце панельной пятиэтажки, над которой висела вывеска «12-е почтовое отделение». Минут через пять появился на улице. Джен с презрительным видом смотрела на поток машин, а возле нее вертелся сын кавказских гор в своей национальной одежде – замша, золото на пальцах и во рту, сизая трехдневная щетина – и уныло, без особой надежды, тянул:
   – Дэвушка, правда нэ хочешь в рэсторан, да? Мазур дружелюбно похлопал его по плечу:
   – Дарагой, это не ты на лестнице стодолларовую бумажку потерял?
   – Какой лестница, да? – встрепенулся сын гор.
   – А вон, где почта, – сказал Мазур. – На лестнице лежит, и президент на ней такой солидный… Вроде тебя такой.
   – Разыгрываешь, да?
   – Канэчно, да, – сказал Мазур, взял Джен под руку и направился прочь. Оглянувшись, увидел, что бог весть какими ветрами занесенный сюда горец все же философски озирает лестницу – вдруг да и в самом деле залежался зеленый президент?
   – Ну что? – спросила Джен.
   – Как в старом анекдоте, – ответил Мазур. – Есть одна плохая новость и одна хорошая. Телеграмму я отправил. Отметился, теперь генерал будет знать, где мы. Эта новость, понятно, хорошая…
   – А плохая?
   – Не такая уж плохая, но все-таки… Междугородный телефон у них только в одном месте – на центральном телеграфе. Раньше была еще парочка отделений, но в последние годы, как водится, навели экономию. Идя навстречу пожеланиям населения.
   – Как?
   – Тебе этого не понять… Это только мы понимаем. В общем, все почтовые отделения они вряд ли возьмут под контроль – это им не прежние времена, да и невозможно просмотреть абсолютно все телеграммы, идущие в Шантарск, моя к тому же вовсе не зашифрована, просто условный сигнал… А вот поставить на телеграфе постоянный пост – вполне реально. Но идти туда придется – иначе как получить дальнейшие инструкции? Та же ситуация, что и у тебя… Не следовало бы, но приказ недвусмысленный. Ага, вот и твой семьдесят девятый… Пару кругов вокруг сделаем для надежности?
   – Обязательно.
   – Может, и номер квартиры наконец выдашь?
   – Ну зачем тебе?
   – Чтобы осмотреть все подходы. Вдруг тебе в окно прыгать придется?
   – Третья, – неохотно сказала она.
   – Так, – присмотрелся Мазур. – Первый этаж, значит. Постой, а я рекогносцировочку проведу…
   Он не спеша подошел к подъезду, где сидели на лавочке три бабки, и возле них крутилась беспородная желто-рыжая собачонка. Присел на корточки. Собачонка – еще щенок, сразу видно, – тут же радостно кинулась к нему поласкаться. Почесав ее за ухом, Мазур спросил:
   – Бабушки, а однокомнатные квартиры в подъезде есть?
   Они воззрились на незваного собеседника довольно подозрительно. Мазур, изобразив самую простецкую улыбку, поторопился сообщить:
   – Если бы я был вор – замками бы интересовался… Мне б однокомнатную снять.
   – С женой разводитесь? – поинтересовалась одна.
   – Нет, – сказал Мазур. – Офис хочу открыть. То бишь – контору.
   – Во-о! – закивала самая старая с недоброжелательным видом. – И до нас добрались. Офис ему понадобился. А потом девки пойдут, пьянки, за тобой следом и рикитеры явятся… Размечтался! Вон, в семьдесят седьмом пустили одного такого, теперь по лестнице пройти жутко…
   – Да я-то рэкетирам не нужен, – сказал Мазур. – Доходы больно уж маленькие. Я аптеку открыть хочу.
   И угодил в точку – бабульки моментально оживились, преисполнившись самых добрых чувств.
   – Аптеку? – переспросила самая худая. – Слышали, подруги? Вот это дело, а то пока дойдешь до Камышинской, сто раз помрешь… А не врешь? Тот армян из семьдесят седьмого тоже сначала наобещал…
   – С места не сойти, – сказал Мазур. – Место бойкое, улица центральная – в самый раз для аптеки. Повесить вывеску побольше и покрасивее, чтобы издалека видели…
   Отношение к нему переменилось кардинальнейшим образом.
   – Однокомнатную? – сказала самая старая уже заинтересованно. – Так у нас на всех пяти однокомнатные. Третья, над ней, значит…
   – Седьмая, – беззвучно пошевелив губами и воздев глаза к небу, подсказала сидящая рядом. – Седьмая, потом одиннадцатая, за ней, на третьем, пятнадцатая…
   – Нет, мне бы на первом этаже, – сказал Мазур. – Каково больным будет наверх карабкаться?
   – Я ж говорю – третья. Только этот коммерсант, может, и не сдаст?
   – Семеновна, да с чего ж он коммерсант?
   – А говорили – из этих?
   Меж старушками вспыхнула оживленная дискуссия. Мазур не вмешивался, навострив уши. Скоро выяснилось, что старушки здесь сидят, словно на боевом посту, с рассвета до заката, если нет дождя, и знают всех, кто в их подъезде обитает. Жилец из однокомнатной третьей коммерсантом был окрещен по некоторым чисто внешним признакам: подъезжал на новеньких «Жигулях», входил и выходил нерегулярно, что позволило бабулькам сделать в общем-то логичный и верный вывод – где бы ни работал, строгим распорядком дня не связан. А вдобавок ходит в кожаном пальто, пиво в авоське не таскает, и к нему порой захаживают такие же, как он, хорошо одетые, трезвые. Точно, коммерсант или мафиози, вон как вежливо здоровается…
   – А дома он, интересно? – спросил Мазур, когда старушки стали повторяться.
   – «Жигули»-то вон стоят, – Она показала на белую «семерку», в самом деле новенькую.
   Ничего не поделаешь, придется идти. Мазур вошел в подъезд – хорошо еще, дверь закрывается, со двора не видно, покурил меж первым и вторым этажом, преспокойно вышел. Развел руками: