- Может, поспорим? - спросил крысолов.
   - Мы не спорим, - сказал я.
   - Да просто так. Интереснее ведь, когда споришь.
   - А на что вы хотите поспорить?
   - Спорим, что я убью эту крысу без рук. Я засуну руки в карманы и не выну их.
   - Значит, убьете ее ногами, - сказал Клод.
   Было ясно, что крысолов собрался немного заработать. Я посмотрел на крысу, которую собирались убить, и мне стало немного нехорошо, и вовсе не потому, что ее собирались убить, а потому, что ее должны были убить каким-то особым способом, с каким-то удовольствием.
   - Нет, - сказал крысолов. - Не ногами.
   - Руками ничего не будете делать? - спросил Клод.
   - Никаких рук. Ни ногами, ни руками ничего делать не буду.
   - Тогда сядете на нее.
   - Нет. Давить ее тоже не буду.
   - Тогда посмотрим, как вы это сделаете.
   - Сначала поспорим. Ставьте фунт.
   - Вы что, рехнулись? - сказал Клод. - С какой стати мы должны ставить фунт?
   - А что вы поставите?
   - Ничего.
   - Хорошо. Тогда ничего не будет.
   Он сделал движение, будто собрался отвязать веревку от стеклоочистителя.
   - Ставлю шиллинг, - сказал ему Клод.
   Тошнота подступила к моему горлу, но что-то во всем этом было такое притягательное, и я поймал себя на том, что не в силах ни отойти, ни даже пошевелиться.
   - Вы тоже?
   - Нет, - сказал я.
   - А что это с вами? - спросил крысолов.
   - Просто не хочу с вами спорить, вот и все.
   - Значит, вы хотите, чтобы я это сделал за какой-то паршивый шиллинг?
   - Я вообще не хочу, чтобы вы это делали.
   - Где деньги? - спросил он у Клода.
   Клод положил шиллинг на капот, ближе к радиатору. Крысолов достал две монеты по шесть пенсов и положил их рядом с монетой Клода. Когда он протягивал руку, чтобы положить монету, крыса съежилась, втянула голову и распласталась на капоте.
   - Ставки сделаны, - сказал крысолов.
   Мы с Клодом отступили на несколько шагов. Крысолов сделал шаг вперед. Он засунул руки в карманы и отклонился всем телом, так что его лицо теперь находилось на одном уровне с крысой, футах в трех от нее.
   Он встретился взглядом с глазами крысы и принялся неотрывно смотреть на нее. Крыса вся сжалась, предчувствуя крайнюю опасность, но страха еще не обнаруживала. По тому, как она сжалась, мне показалось, что она изготовилась прыгнуть ему в лицо, но в глазах крысолова, должно быть, была какая-то сила, которая не давала ей сделать это. Подчинившись этой силе и испытывая все больший страх, крыса начала пятиться, медленно отступая на полусогнутых лапах, пока веревка туго не натянулась. Она попыталась отступить еще дальше и принялась дергать задней лапой, чтобы высвободить ее. Крысолов потянулся за ней, приближая к ней свое лицо, не спуская с нее глаз, и неожиданно крыса впала в панику и отпрыгнула в сторону. Веревка дернулась, едва не вывихнув ей лапу.
   Она снова распласталась на капоте как можно дальше от крысолова, насколько ей могла позволить длина веревки, и теперь была напугана основательно - усы ее дергались, длинное серое тело дрожало от страха.
   В этот момент крысолов снова начал приближать к ней свое лицо. Он делал это очень медленно, так медленно, что вообще не видно было никакого движения, однако всякий раз, когда я смотрел на его лицо, оно оказывалось чуточку ближе. Он ни разу не оторвал взгляда от крысы. Напряжение было огромное, и неожиданно мне захотелось крикнуть ему, чтобы он остановился. Я хотел, чтобы он остановился, потому что то, что он делал, вызывало у меня тошноту. Но я не мог себя заставить произнести хотя бы слово. Что-то чрезвычайно неприятное должно было произойти - в этом я был уверен. Что-то зловещее, жестокое и крысиное, и, наверное, меня и в самом деле стошнит. Но я должен был видеть, что будет дальше.
   Лицо крысолова находилось дюймах в восемнадцати от крысы. В двенадцати дюймах. Потом в десяти или, может, в восьми, и вот их разделяло расстояние, не превышающее длину человеческой руки. Крыса напряглась и всем телом прижималась к капоту, испытывая огромный страх. Крысолов также был напряжен, но в его напряжении чувствовалась предвещавшая опасность энергия, будто в плотно сжатой пружине. На губах его мелькала тень улыбки.
   И вдруг он бросился на нее.
   Он бросился на нее, как бросается змея. Сделав резкое молниеносное движение головой, он вложил в это движение напряжение всех мышц нижней части тела, и я мельком увидел его рот, открывающийся очень широко, и два желтых зуба, и все лицо, искаженное усилием, которое потребовалось для того, чтобы открыть рот.
   Больше я ничего не хотел видеть. Я закрыл глаза, и, когда снова открыл их, крыса была мертва, а крысолов опускал деньги в свой карман и плевался, чтобы очистить рот.
   - Вот из чего делают лакомства, - сказал он. - Лакомства делают из крысиной крови на больших шоколадных фабриках.
   И снова то же сочное шлепанье мокрых губ, тот же гортанный голос, та же липкость, когда он произнес слово "лакомства".
   - А что плохого в капле крысиной крови? - спросил крысолов.
   - Вы говорите так, что противно становится, - сказал ему Клод.
   - Ага! Но ведь это правда. Вы и сами ее много раз ели. Плиточки шоколада и жевательной резинки - все это делается из крысиной крови.
   - Спасибо, но мы не желаем этого слышать.
   - Она варится в огромных котлах, кипит и пузырится, ее помешивают длинными баграми. Это один из самых больших секретов шоколадных фабрик, и никто его не знает - никто, кроме крысоловов, которые поставляют им ее.
   Неожиданно он заметил, что публика его больше не слушает, что наши лица, на которых появилось выражение враждебности и отвращения, покраснели от гнева и омерзения. Он резко умолк и, не говоря ни слова, повернулся и побрел в сторону дороги, двигаясь крадучись, точно крыса, и шаги его не были слышны на подъездной аллее, хотя она и была посыпана гравием.
   РАММИНС
   Солнце стояло высоко над холмами, туман рассеялся и было приятно шагать с собакой по дороге в это раннее осеннее утро, когда золотятся и желтеют листья, когда один возьмет да и оторвется, а потом медленно переворачивается в воздухе и бесшумно падает прямо на траву возле дороги. Дул легкий ветерок, буки шелестели и бормотали, точно люди в отдалении.
   Для Клода Каббиджа это всегда было лучшее время дня. Он одобрительно посматривал на покачивающийся бархатистый зад борзой, бежавшей перед ним.
   - Джеки, - тихо окликнул он. - Эй, Джеки. Как ты себя чувствуешь, моя девочка?
   Услышав свою кличку, собака полуобернулась и в знак признательности вильнула хвостом.
   "Такой собаки, как Джеки, уже никогда не будет", - сказал он про себя. Изящные пропорции, небольшая заостренная голова, желтые глаза, черный подвижный нос. Прекрасная длинная шея, красивый изгиб груди, и притом совсем нет живота. А как она передвигается на своих лапах - бесшумно, едва касаясь поверхности земли.
   - Джеки, - сказал он. - Старушка Джеки.
   Клод увидел в отдалении фермерский дом Рамминса - небольшой, узкий и очень старый, стоящий за изгородью по правую руку.
   "Там и сверну, - решил он. - На сегодня хватит".
   Неся через двор ведро молока, Рамминс увидел его на дороге. Он медленно поставил ведро и, подойдя к калитке и положив обе руки на верхнюю жердь, стал ждать.
   - Доброе утро, мистер Рамминс, - сказал Клод.
   С Рамминсом нужно быть вежливым, потому что он продавал яйца.
   Рамминс кивнул и перегнулся через калитку, критически поглядывая на собаку.
   - На вид хороша, - сказал он.
   - Да и вообще хороша.
   - Когда она будет участвовать в бегах?
   - Не знаю, мистер Рамминс.
   - Да ладно тебе. Так когда же?
   - Ей только десять месяцев, мистер Рамминс. Она еще и не выдрессирована как следует, честное слово.
   Маленькие глазки-бусинки Рамминса подозрительно глядели с той стороны калитки.
   - Могу поспорить на пару фунтов, что скоро она у тебя первые призы будет брать.
   Клод беспокойно переступил с ноги на ногу. Ему сильно не нравился этот человек с широким, как у лягушки, ртом, сломанными зубами, бегающими глазками; а больше всего ему не нравилось то, что с ним нужно было быть вежливым, потому что он продавал яйца.
   - Вон тот ваш стог сена, что стоит напротив, - сказал он, отчаянно пытаясь переменить тему. - Там полно крыс.
   - В каждом стоге полно крыс.
   - В этом особенно. По правде, у нас были неприятности с властями по этому поводу.
   Рамминс резко взглянул на него. Он не любил неприятностей с властями. Кто продает втихую яйца и убивает без разрешения свиней, тому лучше избегать контактов с такого рода людьми.
   - Что еще за неприятности?
   - Они присылали крысолова.
   - Чтобы выловить несколько крыс?
   - Да не одну! Чтоб мне провалиться, там все кишит ими!
   - Ну вот еще.
   - Честное слово, мистер Рамминс. Их там сотни.
   - И крысолов поймал их?
   - Нет.
   - Почему?
   - Думаю, потому, что они слишком умные.
   Рамминс принялся задумчиво исследовать внутренний край одной ноздри кончиком большого пальца, держа при этом ноздрю большим и указательным пальцами.
   - Спасибо я тебе за крысолова не скажу, - произнес он. - Крысоловы государственные работники, работающие на чертово правительство, и спасибо я тебе за него не скажу.
   - А я тут ни при чем, мистер Рамминс. Все крысоловы - мерзкие хитрые твари.
   - Гм, - проговорил Рамминс, просовывая пальцы под кепку, чтобы поскрести затылок. - Я как раз собирался осмотреть этот стог. Думаю, лучше прямо сегодня это и сделать. Не хочу, чтобы всякие там государственные работники совали свой нос в мои дела, покорнейше благодарю.
   - Именно так, мистер Рамминс.
   - Попозже мы подойдем туда вместе с Бертом.
   С этими словами он повернулся и засеменил через двор.
   Часа в три пополудни все видели, как Рамминс с Бертом медленно ехал по дороге в повозке, которую тащила большая и красивая черная ломовая лошадь. Напротив заправочной станции повозка свернула в поле и остановилась возле стога сена.
   - На это стоит посмотреть, - сказал я. - Доставай ружье.
   Клод принес ружье и вставил в него патрон.
   Я медленно перешел через дорогу и прислонился к открытым воротам. Рамминс забрался на вершину стога и принялся развязывать веревку, с помощью которой крепилась соломенная крыша. Берт, оставшийся в повозке, вертел в руках нож длиной в четыре фута.
   У Берта было что-то не в порядке с одним глазом. Весь какой-то бледно-серый, точно вареный рыбий глаз, он был неподвижен, однако казалось, что он все время следит за тобой, как глаза людей на некоторых портретах в музее. Где бы ты ни стоял и куда бы Берт ни смотрел, этот поврежденный глаз, с маленькой точечкой в центре, точно рыбий глаз на тарелке, искоса холодно поглядывал на тебя.
   Телосложением он являл собою противоположность своему отцу, который был короток и приземист, точно лягушка. Берт был высокий, тонкий, гибкий юноша с расхлябанными суставами. Даже голова его болталась на плечах, склонившись набок, будто шее было тяжеловато ее держать.
   - Вы же только в июне поставили этот стог, - сказал я ему. - Зачем же так быстро его убирать?
   - Папа так хочет.
   - Смешно в ноябре разбирать новый стог.
   - Папа так хочет, - повторил Берт, и оба его глаза, здоровый и тот, другой, уставились на меня с полнейшим равнодушием.
   - Затратить столько сил, чтобы поставить его, обвязать, а потом разобрать через пять месяцев...
   - Папа так хочет.
   Из носа у Берта текло, и он то и дело вытирал его тыльной стороной руки, а руку вытирал о штаны.
   - Иди-ка сюда, Берт, - позвал его отец, и мальчик взобрался на стог и встал в том месте, где часть крыши была снята.
   Достав нож, он принялся вонзать его в плотно спрессованное сено, при этом держался за ручку двумя руками и раскачивался всем телом, как это делает человек, распиливающий дерево большой пилой. Я слышал, как лезвие ножа с хрустом входит в сухое сено, и звук этот становился все более глухим, по мере того как нож все глубже проникал внутрь.
   - Клод будет стрелять, когда крысы побегут.
   Мужчина с юношей замерли и посмотрели через дорогу на Клода, который стоял с ружьем в руках, прислонившись к красной бензоколонке.
   - Скажи ему, чтобы он убрал это свое чертово ружье, - сказал Рамминс.
   - Он хороший стрелок. В вас он не попадет.
   - Никому не позволю стрелять в крысу, когда я рядом стою, какой бы тут хороший стрелок ни был.
   - Вы его обижаете.
   - Скажи ему, чтобы он его убрал, - медленно и зло проговорил Рамминс. Против собаки ничего не имею, пусть палки бросают, но с ружьями тут стоять не позволю.
   Два человека, стоявших на стоге, смотрели, как Клод делает то, что ему было сказано, потом молча продолжили работу. Скоро Берт вытянул обеими руками плотно спрессованный брикет из стога, спустился вниз и аккуратно положил его в повозку рядом с собой.
   Из-под стога выскочила серо-черная крыса с длинным хвостом.
   - Крыса, - сказал я.
   - Убей ее, - сказал Рамминс. - Возьми же палку и убей ее.
   Поднялась тревога, и крысы, жирные и длиннотелые, принялись выбегать быстрее: по одной-две каждую минуту. Пробегая под изгородью, они низко прижимались к земле. Лошадь, завидев какую-нибудь из них, всякий раз дергала ушами и провожала ее тревожным взглядом, вращая глазами.
   Берт взобрался на вершину стога и вырезал еще один брикет. Глядя на него, я увидел, как неожиданно он замер, поколебался с секунду в нерешительности, потом снова стал резать, но на этот раз очень осторожно, и теперь я услышал совсем новый звук, приглушенный режущий звук, когда нож заскрежетал о что-то твердое.
   Берт вытащил нож и осмотрел лезвие, ощупав его пальцем. Потом он снова осторожно вставил его в разрез, нащупывая твердый предмет, и опять, едва он сделал такое движение, будто начал пилить, как раздался скрежещущий звук.
   Рамминс повернул голову. Он как раз поднимал целую охапку соломы, из которой была сделана крыша, как вдруг остановился и посмотрел на Берта через плечо. Берт сидел неподвижно, сжимая ручку ножа, на лице его появилось выражение замешательства. Две фигуры резко выделялись на бледно-голубом небе.
   И тут послышался голос Рамминса. Он прозвучал громче обычного.
   - Черт знает что нынче складывают в стог сена.
   Он умолк, и снова наступила тишина. Никто не двигался, не двигался и Клод, стоявший по ту сторону дороги, возле красной бензоколонки. Неожиданно сделалось так тихо, что мы услышали, как в другом конце долины, на соседней ферме женщина зовет мужчин обедать.
   И снова Рамминс крикнул, хотя кричать не было никакой нужды:
   - Ну давай же! Давай режь, Берт! Подумаешь, деревяшка, что с твоим ножом будет!
   Клод перешел через дорогу и прислонился рядом со мной к воротам. Он ничего не сказал, но мы оба чувствовали, что те двое своим поведением - и особенно это касалось Рамминса - внушают какое-то беспокойство. Рамминс был напуган. Берт тоже был напуган. И, глядя на них, я почувствовал, как в памяти моей всплывает какой-то смутный образ. Я пытался отчаянно ухватиться за нить воспоминаний. Раз я едва было не коснулся ее, но она выскользнула, и, бросившись за ней, я поймал себя на том, что мысленно возвращаюсь на много недель назад, в солнечные летние дни, - теплый ветерок дует над долиной с юга, большие буки отяжелели от листвы, поля золотятся, сбор урожая, заготовка сена. Ставится стог.
   Точно током, меня тотчас же пронзил страх.
   Ну да, ставится стог сена. Когда же мы его ставили? В июне? Да, конечно, в июне - был жаркий, душный июньский день, низко висели облака, и в воздухе пахло грозой.
   И Рамминс тогда сказал:
   - Давайте же, ради бога, закончим быстрее, пока дождь не пошел.
   А Оле Джимми тогда возразил:
   - Не будет никакого дождя. Да и спешить некуда. Вы же отлично знаете: когда гром на юге, над долиной дождя не будет.
   Рамминс, стоявший в повозке с вилами, ничего на это не ответил. Он сердился и нервничал, и думал, как бы побыстрее убрать сено, прежде чем пойдет дождь.
   - До вечера дождя не будет, - снова сказал Оле Джимми, глядя на Рамминса. Рамминс пристально посмотрел на него в ответ, и в глазах его медленно загорались искорки гнева.
   Все утро мы работали не останавливаясь - складывали сено в повозку, перевозили его через поле, кидали в медленно растущий стог, стоявший у ворот против заправочной станции. Мы слышали, как на юге гремит гром, то приближаясь к нам, то уходя в сторону. Потом он, похоже, снова возвращался и оставался где-то за холмами, время от времени громыхая. Поглядывая на небо, мы видели, как облака над головой движутся и меняют форму в круговороте воздушных потоков, но на земле было жарко, душно - ни дуновения. Мы работали медленно, вяло, рубахи были мокрые от пота, лица блестели.
   Мы с Клодом работали рядом с Рамминсом на стоге, помогая формировать его, и я помню ту жару. Вокруг моего лица вились мухи, градом лился пот, и особенно хорошо я помню хмурое, суровое присутствие Рамминса рядом со мной, работавшею с отчаянной торопливостью, поглядывавшего на небо и кричавшего на людей, чтобы те спешили.
   В полдень, несмотря на Рамминса, мы бросили работу, чтобы пообедать.
   Мы с Клодом уселись возле изгороди вместе с Оле Джимми и еще одним человеком, которого звали Уилсоном, - он был солдатом, находившимся дома на побывке. Жара стояла такая, что много говорить не хотелось. У Оле Джимми была сумка, прежде служившая ранцем для противогазов, и в ней тесно стояли шесть бутылок пива с торчавшими горлышками.
   - Берите, - сказал он, протягивая каждому из нас по бутылке.
   - Давайте я у вас куплю одну, - предложил Клод, который отлично знал, что у того было очень мало денег.
   - Бери так.
   - Я бы хотел заплатить вам.
   - Что за глупости? Пей.
   Оле Джимми был очень хорошим человеком, добрым, с чистым розовым лицом, которое брил каждый день. Когда-то он работал плотником, но его заставили уйти на пенсию в возрасте семидесяти лет, а это было несколько лет назад. Тогда деревенский совет, видя, что он еще активен, поручил ему присматривать за только что построенной детской площадкой, чтобы в порядке были качели и доска для качания, и чтобы он был также чем-то вроде доброй сторожевой собаки, следил за тем, чтобы никто из ребятишек не ударился и не сделал чего-нибудь неразумного.
   Для старика это была хорошая работа, и, казалось, все были довольны тем, как шли дела, - и так продолжалось до одной субботней ночи. В ту ночь Оле Джимми напился и принялся расхаживать посередине Хай-стрит и распевать песни с такими завываниями, что люди вставали с постелей посмотреть, что такое происходит. На следующее утро его уволили со словами, что он никудышный человек и пьяница, которому нельзя доверить детишек на площадке.
   Но тут произошла удивительная вещь. В первый же день после его отлучения - это был понедельник - ни один ребенок и близко не подошел к детской площадке.
   То же самое было и на следующий день, и через день после этого.
   Всю неделю качели, доски для качания и горка со ступенями оставались без внимания. Ни один ребенок к ним не подходил. Вместо этого они пошли за Оле Джимми в поле, что за домом приходского священника, и стали играть в свои игры, а он за ними присматривал, и в результате всего этого у совета не оставалось другого выбора, как снова поручить старику его прежнюю работу.
   Он работал и опять напивался, но никто ему больше и слова не говорил. Оставлял работу он только на несколько дней раз в год, во время заготовки сена. Оле Джимми всю свою жизнь любил заготавливать сено и не собирался пока расставаться с этой любовью.
   - А ты хочешь? - спросил он, протягивая бутылку Уилсону, солдату.
   - Нет, спасибо, у меня есть чай.
   - Чай, говорят, хорошо пить в жаркий день.
   - Да. От пива мне спать хочется.
   - Если хотите, - сказал я Оле Джимми, - мы можем сходить на заправочную станцию, и я сделаю вам пару вкусных бутербродов. Хотите?
   - У нас тут и пива хватит. В одной бутылке пива больше еды, мой мальчик, чем в двадцати бутербродах.
   Он улыбнулся мне, обнажив бледно-розовые беззубые десны, но улыбка вышла приятная, и не было ничего отвратительного в том, что они обнажились.
   Какое-то время мы сидели молча. Солдат доел свой хлеб с сыром и лег на землю, прикрыв лицо шапкой. Оле Джимми выпил три бутылки пива и теперь стал предлагать последнюю Клоду и мне.
   - Нет, спасибо.
   - Нет, спасибо. Мне и одной хватит.
   Старик пожал плечами, открутил пробку и, запрокинув голову, стал пить, вытянув губы, так что жидкость текла ровно, не булькая в горле. На нем была шапка, которая не имела ни цвета, ни формы, и, когда он закидывал голову, она не сваливалась с него.
   - А что, Рамминс не собирается предложить попить этой старой кляче? спросил он, опуская бутылку и глядя на большую распаренную ломовую лошадь, которая стояла между двумя дышлами повозки.
   - Только не Рамминс.
   - Лошади тоже хотят пить, вроде нас. - Оле Джимми помолчал, глядя на лошадь. - У вас тут есть где-нибудь ведро?
   - Конечно.
   - Тогда почему бы нам не дать лошадке попить?
   - Очень хорошая мысль. Дадим ей попить. - Мы с Клодом поднялись и направились к воротам, и помню, что я обернулся и крикнул старику:
   - Точно не надо приносить вам бутерброд? Я бы его быстро сделал.
   Он покачал головой, помахал нам бутылкой и сказал, что хочет вздремнуть. Мы вышли через ворота на дорогу и направились к заправочной станции.
   Думаю, мы отсутствовали примерно час, обслуживая клиентов, закусывая, и, когда наконец вернулись - Клод нес ведро воды, - я увидел, что стог был высотой по меньшей мере шесть футов.
   - Водичка для лошадки, - сказал Клод, укоризненно глядя на Рамминса, который стоял в повозке, перекладывая сено на стог.
   Лошадь опустила голову в ведро и принялась пить, благодарно фыркая.
   - А где Оле Джимми? - спросил я. - Нам хотелось, чтобы старик увидел, как лошадь пьет воду, потому что это была его идея.
   Когда я задал этот вопрос, наступила пауза, короткая пауза, и Рамминс замялся в нерешительности, держа в руках вилы и оглядываясь.
   - Я принес ему бутерброд, - прибавил я.
   - Этот старый дурак выпил слишком много пива и пошел домой спать, сказал Рамминс.
   Я пошел вдоль изгороди к тому месту, где мы до этого сидели с Оле Джимми. В траве валялись пять пустых бутылок. Там же лежала и сумка. Я поднял ее и отнес Рамминсу.
   - Не думаю, что Оле Джимми ушел домой, - сказал я, держа сумку за длинный ремень. Рамминс посмотрел на нее, но ничего не ответил. Теперь он яростно торопился, потому что гроза была ближе, тучи - темнее, а жара - еще более гнетущей.
   С сумкой в руках я отправился назад на заправочную станцию, где и пробыл остаток дня, обслуживая клиентов. К вечеру, когда пошел дождь, я глянул через дорогу и увидел, что сено сложили и закрывали стог брезентом.
   Через несколько дней явился кровельщик, снял брезент и сделал соломенную крышу. Это был хороший кровельщик. Он сделал отличную крышу из длинной соломы, толстую и плотную. Скат был хорошо спланирован, края аккуратно подрезаны, и приятно было смотреть на нее с дороги или из дверей конторы заправочной станции.
   Все это нахлынуло на меня сейчас так же ясно, как будто это случилось вчера, - возведение стога в тот жаркий грозовой июньский день, желтое поле, сладкий лесной запах сена; и солдат Уилсон в спортивных тапках, Берт с затуманенным глазом, Оле Джимми с чистым старческим лицом и розовыми обнаженными деснами; и Рамминс, широкоплечий карлик, стоящий в повозке и хмуро поглядывающий на небо, потому что он тревожился насчет дождя...
   И вот снова этот самый Рамминс стоит, согнувшись на стоге сена с охапкой соломы в руках, глядя на своего сына, высокого Берта, который, как и он, недвижим, и оба на фоне неба выступают черными силуэтами, и снова меня, будто током, пронзил страх.
   - Давай режь, - сказал Рамминс, возвышая голос.
   Берт поднажал на свой большой нож, и снова раздался высокий скрежещущий звук, когда лезвие задело что-то твердое. На лице у Берта было написано, что ему не нравится то, что он делает.
   Прошло несколько минут, прежде чем нож ушел глубже, потом снова послышался тот же звук, чуть более мягкий, когда лезвие резало плотно спрессованное сено. Берт обернулся к отцу, улыбаясь с облегчением и бессмысленно кивая.
   - Давай режь дальше, - сказал Рамминс, по-прежнему не двигаясь.
   Берт снова вонзил нож на такую же глубину, что и в первый раз, потом нагнулся, вынул брикет, который выскочил легко, как кусок пирога, и бросил его в повозку, стоявшую внизу.
   В ту же секунду юноша замер, пристально глядя в то место, откуда он только что извлек брикет, не в силах поверить или, скорее, отказываясь верить в то, что же он такое разрезал на две части.
   Рамминс, который отлично знал, что это такое, отвернулся и быстро стал спускаться с другой стороны стога. Он двигался так быстро, что уже выбежал за ворота и помчался по дороге, когда Берт закричал.
   МИСТЕР ХОДДИ
   Они вышли из машины и направились к дому мистера Ходди.
   - У моего папы к тебе много вопросов, - шепотом произнесла Клэрис.
   - И о чем он собирается меня спрашивать, Клэрис?
   - Да о чем обычно в таких случаях спрашивают - о работе и все такое. И сможешь ли ты меня обеспечить должным образом.
   - Это к Джеки, - сказал Клод. - Вот выиграет Джеки, так вообще не нужно будет думать о работе.
   - Никогда не говори про Джеки моему папе, Клод Каббидж, иначе всему конец. Вот уж кого он терпеть не может, так это гончих. Не забывай об этом.