Затем немцы взялись за "харрикейны", а заодно и за кучу старых греческих самолетов, стоявших в оливковой роще, и, методично и систематически расстреливая их, подожгли один за другим. Шум стоял страшный, повсюду стучали пули - по деревьям, скалам и по траве.
   Помню, я осторожно выглянул из окопа и увидел маленький белый цветочек, который рос всего-то в нескольких дюймах от моего носа. Он был чисто-белый, с тремя лепестками. Помню, я посмотрел дальше и увидел трех немцев, заходивших на мой "харрикейн", который стоял на другой половине поля. Помню, я крикнул на них, хотя и не помню что.
   И тут вдруг я увидел Катину. Она бежала с дальнего конца аэродрома прямо туда, куда стреляли пушки и где горели самолеты, и бежала изо всех сил. Раз она споткнулась, но снова поднялась на ноги и продолжала бежать. Потом она остановилась и стала смотреть вверх, махая кулачками пролетавшим мимо самолетам.
   Помню - вот она стоит, и один из "мессершмиттов" разворачивается и устремляется вниз, в ее сторону. Еще помню, я тогда подумал - да она такая маленькая, что в нее и не попадешь. Помню, когда он подлетел ближе, показались язычки пламени из его пушек, и помню, как я смотрю на ребенка, который стоит совершенно неподвижно - это продолжалось долю секунды, - лицом к машине. Помню, ветер трепал ее волосы.
   А потом она упала.
   То, что было в следующий момент, я не забуду никогда. Точно по волшебству, отовсюду из земли повыскакивали люди. Они вылезли из своих окопов и обезумевшей толпой выплеснулись на аэродром. Все бежали к крошечному тельцу, которое неподвижно лежало посреди поля. Они бежали быстро, хотя и пригнувшись. Помню, я тоже выскочил из окопа и присоединился к ним. Помню, я тогда вообще ни о чем не думал и бежал, глядя на ботинки человека, бежавшего впереди меня. Я заметил, что у него немного кривые ноги, а синие штаны непомерно длинны.
   Помню, я увидел, что Киль подбежал первым, тут же оказался сержант по кличке Мечтатель, и помню, как они вдвоем подхватили Катину и побежали обратно к окопам. Я увидел ее ногу, которая представляла собой кровавое месиво из костей, а кровь из раны на груди заливала ее белое ситцевое платье. Я мельком увидел ее лицо, которое было белым, как снег на вершине Олимпа.
   Я бежал рядом с Килем, а он без конца повторял на бегу:
   - Паршивые мерзавцы, паршивые, грязные мерзавцы. Когда мы добрались до нашего окопа, он, помню, с удивлением огляделся. Было тихо, и стрельба прекратилась.
   - Где врач? - спросил Киль, а врач уже был рядом. Он смотрел на Катину, вернее, на ее лицо.
   Врач нежно коснулся ее запястья и, не поднимая глаз, произнес:
   - Она мертва.
   Ее положили под низким деревом. Я отвернулся и увидел, как повсюду дымятся бесчисленные самолеты. Я увидел, что и мой "харрикейн" горит неподалеку. Я стоял и, не в силах ничего предпринять, смотрел, как язычки пламени пляшут по двигателю и лижут металл крыльев.
   Я глаз не мог отвести от огня. Я видел, что огонь становится ярко-красным, а за ним я увидел не груду дымящихся обломков, а пламя еще более обжигающего и сильного огня, который горел в сердцах народа Греции.
   Я продолжал смотреть на огонь, и в том самом месте, откуда вырывались языки пламени, мне показалось, будто что-то накалилось добела, будто яркость пламени достигла предела.
   Потом яркость рассеялась, и я увидел мягкий желтый свет, какой исходит от солнца, а за ним я увидел маленькую девочку, стоявшую посреди поля. Солнечный свет играл в ее волосах. С минуту она стояла и смотрела в небо. Оно было чистое и голубое, без единого облака. Затем она повернулась и посмотрела в мою сторону, и, когда она повернулась, я увидел, что ее ситцевое платье спереди все в ярко-красных пятнах, цвета крови.
   А потом исчезли и огонь, и пламя, и я видел перед собой лишь тлеющие обломки сгоревшего самолета. Должно быть, я долго стоял возле него.
   ПРЕКРАСЕН БЫЛ ВЧЕРАШНИЙ ДЕНЬ
   Он наклонился и потер лодыжку в том месте, где от ходьбы растянулись связки. Спустя какое-то время выпрямился и огляделся. Нащупав в кармане пачку, он достал сигарету и закурил. Тыльной стороной руки вытер пот со лба и, стоя посреди улицы, снова огляделся.
   - Черт побери, да кто-то ведь должен здесь быть, - громко сказал он.
   Услышав собственный голос, он почувствовал себя лучше.
   Прихрамывая, ступая только на пальцы больной ноги, он пошел дальше. За следующим поворотом он увидел море. Дорога, петляя, тянулась между разрушенными домами и спускалась с холма к берегу. Темное море было спокойным. На материке, вдали, отчетливо была видна линия холмов; навскидку, до них было миль восемь. Он снова нагнулся и потер лодыжку.
   - Черт побери, - произнес он. - Кто-то ведь должен тут быть живой.
   Но нигде не было ничего слышно. От домов, да и от всей деревни исходила такая тишина, что казалось, будто все здесь вымерло тысячу лет назад.
   Неожиданно он услышал едва различимый звук, словно кто-то переступил с ноги на ногу на гравии. Он оглянулся и увидел старика, который сидел на камне возле поилки для скота. Странно, как это он его раньше не заметил.
   - Здравствуйте, - сказал летчик. - Ghia sou.
   Он выучил греческий, когда общался с людьми около Ларисы и Янины.
   Старик медленно поднял глаза, при этом повернулась его голова, а плечи остались неподвижны. У него была почти белая борода, на голове матерчатая кепка. Он был в серой, в тонкую черную полоску, рубашке без воротничка. На летчика он смотрел так, как слепой смотрит на то, чего не видит.
   - Я рад тебя видеть, старик. В деревне есть еще кто-нибудь?
   Ответа не было.
   Летчик присел на край поилки, давая отдохнуть своей ноге.
   - Я Inglese {англичанин (греч.)}, - сказал он. - Я летчик. Меня сбили, и я выпрыгнул с парашютом. Я Inglese.
   Старик поднял голову и снова опустил ее.
   - Inglesus, - произнес он. - Ты Inglesus.
   - Да. Я ищу кого-нибудь, у кого была бы лодка. Хочу вернуться на материк.
   Наступила пауза, а потом старик заговорил как во сне.
   - Они все время приходят, - говорил он. - Germanoi приходят все время.
   Его голос звучал бесстрастно. Он взглянул на небо, потом опустил голову, повернулся и снова посмотрел вверх.
   - Они и сегодня придут, Inglese. Скоро придут снова.
   В его голосе не было тревоги, вообще не было никакого выражения.
   - Не понимаю, почему они приходят к нам, - прибавил он.
   - Может, не сегодня, - сказал летчик. - Сейчас уже поздно. Думаю, на сегодня они закончили.
   - Не понимаю, почему они приходят к нам, Inglese. Здесь же никого нет.
   - Я ищу человека с лодкой, - сказал летчик, - который смог бы отвезти меня на материк. В деревне есть кто-нибудь с лодкой?
   - С лодкой?
   - Ну да.
   Чтобы ответить на этот вопрос, понадобилось какое-то время.
   - Есть такой человек.
   - Как мне его найти? Где он живет?
   - В деревне есть человек с лодкой.
   - Пожалуйста, скажи мне, как его зовут.
   Старик снова посмотрел на небо.
   - Йоаннис. Вот кто имеет здесь лодку.
   - Йоаннис, а дальше как?
   - Йоаннис Спиракис. - И старик улыбнулся.
   Видимо, это имя что-то значило для старика. Он улыбнулся.
   - Где он живет? - спросил летчик. - Извините, что беспокою вас из-за этого.
   - Где живет?
   - Да.
   Старик опять задумался. Потом отвернулся и посмотрел в конец улицы, которая шла к морю.
   - Йоаннис жил в доме, который ближе других к воде. Но его дома больше нет. Germanoi разрушили его сегодня утром. Было рано и еще темно. Видите дома больше нет. Нет его.
   - А где он сам?
   - Живет в доме Антонины Ангелу. Вон тот дом с красными окнами.
   Он указал в конец улицы.
   - Большое вам спасибо. Пойду поговорю с хозяином лодки.
   - Он еще мальчиком был, - продолжал, старик, - а лодку уже имел. У него белая лодка с голубой полосой по всей корме.
   Он снова улыбнулся.
   - Но я не думаю, что он сейчас в доме. А жена его там. Анна, наверное, там, с Антониной Ангелу. В доме они.
   - Еще раз спасибо. Пойду поговорю с его женой.
   Летчик поднялся и пошел было по улице, однако старик окликнул его:
   - Inglese.
   Летчик обернулся.
   - Когда будешь разговаривать с женой Йоанниса... когда будешь разговаривать с Анной... не забудь кое-что.
   Он умолк, подбирая слова. Его голос уже не был невыразительным, и он смотрел летчику прямо в глаза.
   - Его дочь была в доме, когда пришли Germanoi. Вот это ты должен помнить.
   Летчик стоял на дороге и ждал.
   - Мария. Ее зовут Мария.
   - Я запомню, - ответил летчик. - Мне жаль.
   Он отвернулся и стал спускаться вниз, направляясь к дому с красными окнами. Подойдя к дому, он постучался и стал ждать. Потом постучался снова и еще подождал. Послышался звук шагов, и дверь раскрылась.
   В доме было темно, и он смог разглядеть только черноволосую женщину, с такими же черными, как волосы, глазами. Она смотрела на летчика, который стоял на солнце.
   - Здравствуйте, - произнес он. - Я Inglese.
   Она не пошевелилась.
   - Я ищу Йоанниса Спиракиса. Говорят, у него есть лодка.
   Она по-прежнему стояла не шевелясь.
   - Он в доме?
   - Нет.
   - Может, его жена здесь? Она, наверное, знает, где он.
   Сначала ответа не было. Затем женщина отступила на шаг и распахнула дверь.
   - Входи, Inglesus.
   Она провела его по коридору в заднюю комнату. В комнате было темно, потому что в окнах не было стекол - только куски картона. Но он увидел старую женщину, которая сидела на скамье, положив руки на стол. Она была совсем крошечной, точно маленький ребенок, а лицо ее напоминало скомканный кусок оберточной бумаги.
   - Кто это? - спросила она резким голосом.
   Первая женщина сказала:
   - Это Inglesus. Он ищет твоего мужа, потому что ему нужна лодка.
   - Здравствуй, Inglesus, - сказала старая женщина.
   Переступив порог, летчик остановился в дверях. Первая женщина стояла возле окна, опустив руки.
   Старая женщина спросила:
   - Где Germanoi?
   Казалось, ее голосу было тесно в тщедушном теле.
   - Сейчас где-то около Ламии.
   - Ламия.
   Она кивнула.
   - Скоро они будут здесь. Может, уже завтра будут здесь. Но мне все равно. Слышишь, Inglesus, все равно.
   Она подалась вперед. Голос ее зазвучал еще резче.
   - Ничего нового не произойдет, когда они придут. Они уже были здесь. Каждый день они здесь. Являются каждый день и бросают бомбы - бах, бах, бах. Закроешь глаза, потом откроешь их, поднимешься, выйдешь на улицу, а от домов одна пыль... да и от людей тоже.
   Она умолкла и быстро задышала.
   - Сколько человек ты убил, Inglesus?
   Летчик оперся рукой о дверь, снимая тяжесть с больной ноги.
   - Сколько-то убил, - тихо произнес он.
   - Сколько?
   - Сколько смог. Мы не можем вести подсчет.
   - Убивай их всех, - спокойно сказала она. - Иди и убивай каждого мужчину, каждую женщину и каждого ребенка. Слышишь меня, Inglesus? Ты должен их всех убить.
   Кусок оберточной бумаги сделался еще меньше.
   - Сама я убью первого же, который мне попадется.
   Она помолчала.
   - А потом, Inglesus, потом его семье сообщат, что он мертв.
   Летчик ничего не сказал. Она посмотрела на него и заговорила другим голосом:
   - Что тебе нужно, Inglesus?
   - Что касается Germanoi, то мне жаль. Мало что в наших силах.
   - Да, - ответила она, - я понимаю. Но что тебе нужно?
   - Я ищу Йоанниса. Я бы хотел взять его лодку.
   - Йоаннис, - тихо произнесла она, - его здесь нет. Он вышел.
   Неожиданно она оттолкнула скамью, поднялась на ноги и вышла из комнаты.
   - Идем, - сказала она.
   Он пошел следом за ней по коридору к входной двери. Теперь она казалась еще меньше, чем когда сидела. Она быстро дошла до двери и открыла ее. Когда она оказалась на солнце, он впервые увидел, насколько она старая.
   У нее не было губ. Вокруг рта была такая же морщинистая кожа, как и на всем лице. Она прищурилась от солнца и посмотрела в сторону дороги.
   - Вон он, - сказала она. - Это он и есть.
   И она показала на старика, который сидел возле поилки.
   Летчик посмотрел на него. Потом повернулся, чтобы сказать что-то старухе, но она уже исчезла в доме.
   ОНИ НИКОГДА НЕ СТАНУТ ВЗРОСЛЫМИ
   Мы сидели вдвоем возле ангара на деревянных ящиках.
   Был полдень. Солнце стояло высоко в небе и шпарило, как огонь. Жара была страшная. Горячий воздух с каждым вдохом обжигал легкие, поэтому мы старались дышать быстро, почти не разжимая губ; так было легче. Солнце жарило нам плечи, спины, пот просачивался сквозь поры, струился по шее, груди и ниже к животу и собирался там, где брюки были туго перетянуты ремнем. Он все-таки просачивался и под ремень, где и собиралась влага, что причиняло большое неудобство; было такое ощущение, будто в этом месте покалывает.
   Два наших "харрикейна" стояли всего лишь в нескольких ярдах от нас. У них обоих был тот исполненный терпения и самоуверенности вид, который характерен для истребителей, когда двигатель не работает. Тонкая черная взлетная полоса спускалась к пляжу и морю. Черная поверхность полосы и белый песок по ее сторонам, сквозь который пробивалась трава, блестели и сверкали на солнце. Знойное марево висело над аэродромом.
   Старик посмотрел на часы.
   - Пора бы уже и вернуться, - сказал он.
   Мы оба были готовы к вылету и сидели в ожидании приказа. Старик поджал под себя ноги, убрав их с горячей земли.
   - Пора бы уже и вернуться, - повторил он.
   Прошло уже два с половиной часа с того времени, когда Киль улетел, и, конечно, ему давно уже пора было бы вернуться. Я посмотрел на небо и прислушался. Возле топливозаправщика громко разговаривали техники, и было слышно, как волны накатываются на берег, самолета же было не видно, не слышно. Мы еще немного молча посидели.
   - Похоже, ему не повезло, - сказал я.
   - Да, - ответил Старик. - Выходит, что так.
   Старик поднялся и засунул руки в карманы своих шорт цвета хаки. Я тоже встал. Мы смотрели в северном направлении, где было чистое небо, и при этом переминались с ноги на ногу, потому что гудрон был мягкий и горячий.
   - Как звали эту девчонку? - спросил Старик, не поворачивая головы.
   - Никки, - ответил я.
   Не вынимая рук из карманов, старик снова сел на деревянный ящик и стал рассматривать землю между ног. Старик был самым старшим по возрасту летчиком в нашей эскадрилье; ему было двадцать семь. У него была копна рыжих волос, которые он никогда не расчесывал. Лицо его было бледным, хотя он и провел столько времени на солнце, и все покрыто веснушками. Рот был широкий, а губы плотно сжаты. Он не был высок ростом, но под рубашкой цвета хаки были широкие и мускулистые плечи, как у борца. Человек он был тихий.
   - Может, все и обойдется, - сказал он, поглядев на небо. - И кстати, хотел бы я посмотреть на француза, которому по зубам Киль.
   Мы находились в Палестине и воевали с французами в Сирии. Мы стояли в Хайфе, и тремя часами раньше Старик, Киль и я приготовились к вылету. Киль вылетел в ответ на срочную просьбу военных моряков, которые позвонили и сказали, что из гавани Бейрута выходят два французских эсминца. Пожалуйста, вылетайте немедленно и посмотрите, куда они направились, попросили военные моряки. Просто подлетите к побережью, осмотритесь и быстро возвращайтесь, а потом сообщите нам, куда они направляются.
   И Киль вылетел на своем "харрикейне". Прошло много времени, а он так и не вернулся. Мы знали, что надежды нет почти никакой. Если его не сбили, то у него какое-то время назад уже должно было бы кончиться горючее.
   Я посмотрел на его голубую фуражку с кокардой ВВС Великобритании. Он бросил ее на землю, когда побежал к своему самолету. Сверху на ней были масляные пятна, а видавший виды козырек погнулся. Трудно было поверить в то, что его больше нет. Он был в Египте, Ливии и Греции. Он всегда был с нами на аэродроме и в столовой. Это был человек высокого роста, весельчак. Он всегда много смеялся, этот Киль. У него были черные волосы и длинный прямой нос, по которому он частенько проводил кончиком пальца. Слушая чей-нибудь рассказ, он имел обыкновение откидываться на стуле с высоко поднятой головой, при этом глаза его смотрели вниз. Еще вчера вечером за ужином он неожиданно сказал:
   - А знаешь, я не прочь жениться на Никки. По-моему, она неплохая девчонка.
   Старик сидел напротив него и ел вареную фасоль.
   - Ты хочешь сказать - иногда неплохая, - произнес он.
   Никки работала в кабаре в Хайфе.
   - Нет, - ответил Киль. - Из девушек, работающих в кабаре, получаются хорошие жены. Они никогда не бывают неверными. В неверности для них нет новизны. Это все равно что вернуться к прежним занятиям.
   Старик оторвался от тарелки с фасолью.
   - Да не будь же ты таким дураком, - сказал он. - Ни за что не поверю, что ты собираешься жениться на Никки.
   - Никки, - совершенно серьезно заговорил Киль, - из хорошей семьи. Она отличная девушка. И никогда не спит на подушке. Знаешь, почему она никогда не кладет подушку под голову?
   - Нет.
   Все сидевшие за столом прислушались к разговору. Всем было интересно узнать, что Киль расскажет о Никки.
   - Еще очень молоденькой она была обручена с французским моряком. Она его очень любила. Однажды они загорали на пляже, и он сказал ей, что никогда не кладет подушку под голову, когда спит. Подобные вещи люди часто говорят друг другу просто так, для поддержания разговора. Но Никки этого не забыла. С этого времени она стала пробовать обходиться без подушки. Француз попал под грузовик и погиб, и в память о своем возлюбленном она стала спать без подушки, хотя это и очень неудобно.
   Киль набил рот фасолью и стал медленно ее пережевывать.
   - Печальная история, - сказал он. - Из нее следует, что девушка она хорошая. Мне кажется, и я бы не прочь жениться на ней.
   Киль говорил это накануне вечером за ужином. Теперь его больше нет. Интересно, что сделает Никки, чтобы сохранить память о нем.
   Солнце раскалило мне спину, и я невольно повернулся, подставляя зною другой бок. Повернувшись, я увидел Кармель {Горная гряда на северо-западе нынешнего Израиля. Город Хайфа расположен на северо-восточном склоне одноименной горы.} и город Хайфу. Крутой бледно-зеленый склон спускался к морю, а внизу раскинулся город. На солнце ярко сверкали дома. Дома с выбеленными стенами покрывали склоны Кармеля, и их красные крыши усыпали всю гору.
   Из серого железного ангара вышли трое летчиков, которые должны были вылететь вслед за нами, и медленно направились в нашу сторону. На них были захлестнутые стропами желтые парашюты. Они неторопливо шли в нашу сторону, неся в руках шлемы.
   Когда они приблизились, Старик сказал:
   - Килю не повезло.
   И они ответили:
   - Да, мы знаем.
   Они сели на такие же деревянные ящики, на которых сидели мы, и солнце тотчас стало жечь им спины, и они начали потеть. Мы со Стариком пошли прочь.
   На следующий день было воскресенье. Утром мы вылетели к Ливанской долине, чтобы на бреющем полете атаковать аэродром под названием Райяк. Мы пролетели мимо Хермона {Гора на границе Сирии и Ливана. Самая высокая точка на восточном побережье Средиземного моря} с его снежной шапкой, снизившись, спрятались от солнца и атаковали на бреющем полете французские бомбардировщики, стоявшие в Райяке. Помню, что, когда мы летели низко над землей, двери французских бомбардировщиков стали открываться. Помню, я видел, как по аэродрому побежало много женщин в белых платьях. Особенно хорошо я запомнил белые платья.
   Дело в том, что было воскресенье, и французские летчики пригласили женщин из Бейрута посмотреть на их бомбардировщики. Приезжайте в воскресенье, говорили французы, мы покажем вам наши самолеты. Очень по-французски.
   И, когда мы начали стрелять, женщины повыскакивали из самолетов и побежали по аэродрому в своих выходных белых платьях.
   Помню, Шеф сказал по рации:
   - Пусть уходят, дайте им уйти.
   И вся эскадрилья развернулась и сделала круг над аэродромом, пока женщины разбегались в разные стороны по траве. Одна из них споткнулась и дважды упала, другая захромала, и ей помогал какой-то мужчина, но мы не спешили. Помню, я увидел яркие вспышки пулеметной стрельбы со стороны земли. Я еще тогда подумал, что лучше бы они не стреляли, пока мы ждем, когда их женщины в белых платьях убегут прочь.
   Это было на следующий день после того, как не стало Киля. Через день мы снова уселись со Стариком на деревянные ящики возле ангара. Пэдди, большой белокурый мальчик, занял место Киля и сидел рядом с нами.
   Был полдень. Солнце стояло высоко в небе и шпарило, как огонь. Пот бежал по шее, под рубашкой, по груди и по животу, а мы сидели и ждали, когда нас сменят. Старик пришивал отодравшийся ремешок своего шлема и рассказывал мне о Никки, которую он увидел как-то вечером в Хайфе, и о том, как рассказал о ней Килю.
   Неожиданно мы услышали гул летящего самолета. Старик умолк. Мы стали смотреть на небо. Гул слышался с севера. Он все нарастал, по мере того как самолет подлетал все ближе, и Старик неожиданно произнес:
   - Это "харрикейн".
   В следующую минуту самолет закружил над аэродромом, выпуская шасси для посадки.
   - Кто это? - спросил белокурый Пэдди. - Сегодня еще никто не вылетал.
   Когда самолет скользнул мимо нас по полосе, мы увидели номер на хвосте машины - Н.4427. Это был Киль.
   Мы поднялись и стали смотреть, как машина выруливает в нашу сторону, а когда она подъехала ближе и развернулась, чтобы встать, мы увидели в кабине Киля. Он махнул нам рукой, усмехнулся и вылез. Мы побежали к нему с криками:
   - Где ты был?
   - Да где, черт возьми, тебя носило?
   - Ты что, сел на вынужденную, а потом снова взлетел?
   - Женщину в Бейруте нашел, что ли?
   - Да где же, черт побери, ты был все это время?
   Вокруг него столпились и другие летчики, техники, укладчики парашютов, водители спецмашин. Все ждали, что скажет Киль. Он между тем снял свой шлем и рукой откинул назад свои черные волосы. Поначалу его так удивило наше поведение, что он просто молча смотрел на нас, а потом рассмеялся и сказал:
   - Да что тут, черт возьми, происходит? Что это с вами?
   - Где ты был? - заговорили мы. - Где ты пропадал два дня?
   На лице Киля было написано искреннее изумление. Он бросил быстрый взгляд на часы.
   - Сейчас пять минут первого, - сказал он. - Вылетел я в одиннадцать, час и пять минут назад. Да не толпитесь вы как идиоты, дайте пройти. Мне нужно срочно доложить о выполненном задании. Морякам наверняка интересно будет узнать, что эти эсминцы все еще в бейрутской гавани.
   Он повернулся, намереваясь уйти. Я схватил его за руку.
   - Киль, - спокойно произнес я, - тебя не было с позавчерашнего дня. Что с тобой случилось?
   Он взглянул на меня и рассмеялся.
   - Мог бы и получше шутить, - сказал он. - Уж я-то знаю. Но на этот раз не смешно. Совсем не смешно.
   И он ушел.
   Мы стояли - Старик, Пэдди, я, техники, укладчики парашютов, водители спецмашин - и смотрели Килю вслед. Потом мы переглянулись, не зная, что сказать и что думать, ничего не понимая, ничего не зная, за исключением того, что Киль был совершенно серьезен и сам верил в то, что сказал. Мы знали, что это так, поскольку знали Киля, и к тому же когда люди вместе, как мы, тогда никто не сомневается в словах другого, особенно если речь идет о полете. Сомневаться можно только в самом себе. Вот мы и засомневались в себе. Старик стоял на солнце около крыла машины Киля и отколупывал пальцами краску, которая высохла и потрескалась на солнце.
   - Черт знает что, - сказал кто-то, и все разошлись по своим делам.
   Выйдя из серого железного ангара, к нам неспешно подошли трое летчиков, готовые к полету. Они медленно шли под горячим солнцем, размахивая шлемами, которые держали в руках. Старик, Пэдди и я направились в столовую, чтобы выпить и пообедать.
   Столовая размещалась в небольшом деревянном строении с верандой. Внутри были две комнаты, одна представляла собой что-то вроде гостиной с креслами и журналами и дыркой в стене, через которую можно было заказать напитки, а другая и была столовой с длинным деревянным столом. В гостиной мы застали Киля, который беседовал с Шефом, нашим командиром. Другие летчики сидели вокруг них и слушали. Все пили пиво. Мы знали, что дело серьезное, хотя все сидят в креслах и пьют пиво. Шеф делал то, что и должен был делать. Редкий человек Шеф. Высокого роста, с красивым лицом, с раной от итальянской пули в ноге, всегда готовый прийти на помощь. Он никогда не смеялся громко, а давился от смеха, издавая глубокие гортанные звуки.
   - Да не волнуйтесь вы так, Шеф, - говорил Киль. - Лучше помогите мне не думать, будто я сошел с ума.
   Киль оставался серьезен и рассуждал здраво, но вместе с тем был не на шутку встревожен.
   - Я рассказал все, что знаю, - говорил он. - Как взлетел в одиннадцать часов, высоко взобрался, потом полетел в Бейрут, увидел два французских эсминца и вернулся, приземлившись в пять минут первого. Клянусь, это все, что я знаю.
   Он обвел нас взглядом, посмотрел на Старика и на меня, на Пэдди и на Джонни и на полдюжины других летчиков, находившихся в помещении. Мы улыбнулись ему и закивали, давая понять, что мы с ним, не против него, и что мы верим в то, что он сказал.
   - И что, по-твоему, мне докладывать в штабе в Иерусалиме? - спросил Шеф. - Я уже доложил, что ты пропал без вести. Теперь я должен сообщить, что ты вернулся. Они будут настаивать на том, чтобы знать, где ты был.
   Все это начинало выводить Киля из себя. Он сидел прямо, постукивая быстро и резко пальцами левой руки по кожаному подлокотнику, а потом стал еще и ногой притопывать. Терпение у Старика лопнуло.
   - Слушай, Шеф, - сказал он. - Давай пока оставим все это. Может, Киль потом что-то вспомнит.
   Пэдди, сидевший на подлокотнике кресла Старика, сказал: