— Мало ли чем Антанта может своих агентов снабдить.
   — Ну, и скептик же ты, Максим Петрович! Угости-ка меня махорочкой, давно её не курил.
   Платонов протягивает мне кисет и с интересом смотрит, как я сворачиваю самокрутку, прикуриваю и затягиваюсь. А я смотрю на его измождённое, усталое лицо, и мне приходит в голову, что во время Гражданской войны пайки были весьма скудными.
   — А вы ели сегодня, Максим Петрович?
   — Когда бы я успел? Сейчас, как раз время завтрака, а я с вами разговоры разговариваю.
   — Где ваш котелок?
   — Вон стоит, — Платонов показывает на полочку.
   — А вода есть?
   — В ведре.
   — Тогда я вас сейчас угощу завтраком, раз вы пропускаете его из-за меня.
   — Не извольте беспокоиться, — язвительно говорит Платонов, — Ребята мне принесут.
   — Ничего-ничего, какое там беспокойство.
   Под пристальным взглядом комиссара я наливаю в котелок воды, бросаю туда термическую капсулу и высыпаю пакетик порошка. Через две минуты по землянке разносится аромат настоящего плова. Ставлю котелок перед обалдевшим комиссаром:
   — Приятного аппетита!
   Платонов смотрит на плов, как на касторку. Я усмехаюсь:
   — Не извольте сомневаться, это вполне съедобно и даже вкусно.
   Беру ложку и снимаю пробу:
   — Конечно, вкусно! Прошу! — я протягиваю ложку Платонову.
   Тот недоверчиво берёт её и осторожно пробует плов. Глаза у него лезут на лоб, и он начинает наворачивать с аппетитом изрядно изголодавшегося человека. Спохватывается он только, когда ложка начинает цепляться за дно котелка.
   — А вы?
   — Обо мне не беспокойтесь. Матросы же сказали вам, что я только что поел. Ещё нужны доказательства?
   Платонов молчит, и я выхожу из себя:
   — Послушай-ка, Максим Петрович! В конце концов, я ведь могу с вами здесь и не разговаривать, а сделать вот так.
   Я делаю угрожающее движение правой рукой. Платонов пытается схватить маузер, но тот уже в моей левой руке и смотрит прямо ему в лоб. Правой рукой я беру свой автомат.
   — Вот, теперь, — говорю я, — одной очередью я прикончу матросов, что стоят за дверью и пристрелю вас. Потом возьму пулемёт и в упор расстреляю ваш отряд. И если бы я был белогвардейцем, я бы так и сделал…
   Платонов, пока я говорю, медленно встаёт. На лице его ни страха, ни растерянности, только ненависть.
   — Но я же этого не делаю! — договариваю я и бросаю пистолет на стол, а автомат на землю.
   Махнув рукой, я снова сажусь на скамейку и, не спрашивая позволения, беру со стола комиссарский кисет и сворачиваю самокрутку.
   — Какие ещё нужны доказательства? Да если на то пошло, мне и оружия-то не надо, чтобы с вами справиться. Зовите ваших матросов с винтовками, и вы увидите, как я успокою их голыми руками. Только, лучше не надо. Не дай Время, кости им поломаю, ущерб вашему отряду нанесу.
   Платонов смеётся:
   — Ладно, Николаич, успокойся, не горячись. Убедил ты меня. Не оружием своим и не этими фокусами убедил. Убедил ты меня вот, этим, — он показывает на пустой котелок, — ещё тем, что оружие сейчас бросил. А больше всего, знаешь чем?
   — Чем же? — спрашиваю я и затягиваюсь махоркой.
   — А вот этим самым, — он показывает на мою самокрутку, — Уж больно ты её мастерски крутишь, да и куришь махру, что твой «Дюбек». Офицерьё так не может.
   Я смеюсь, а он снова садится за стол и смотрит на меня внимательно, доброжелательно и с любопытством.
   — Так говоришь, из будущего? И какое же оно, наше будущее?
   — Ваше? Не знаю.
   — Как это, не знаешь?
   — Ваше будущее ещё не состоялось, Максим Петрович. Я же говорил тебе, что Время состоит из бесчисленного множества Фаз. И жизнь каждой Фазы течет по-своему. Ваше будущее делается в настоящий момент, и зависит оно от множества факторов. В том числе и от того, успешно ли выполнит ваш отряд свою задачу или положите вы здесь свои жизни. Я не шучу. Возможно, что кто-то из этих молодых матросов после войны станет выдающимся ученым, а может быть в вашем отряде есть и Пушкин, и Айвазовский, и Чайковский, и Шаляпин. Или у кого-нибудь из них родятся гениальные дети, которые окажут заметное влияние на развитие вашей Фазы. А вот сегодня они могут головы свои сложить, так и не сделав того, что могли бы сделать. И история ваша пойдёт по-другому. С основного-то пути она не свернёт, а вот в деталях… А ведь из этих-то деталей она и складывается.
   Платонов задумывается и долго кивает головой, словно продолжает слушать меня и соглашается со мной.
   — Верно ты сказал, — говорит он наконец, — Ну, а в общих-то чертах, на основном-то пути, что будет?
   — Ну, Мировой Революции не будет, это точно. А так всё будет: и радости, и горести, и приобретения, и утраты, и мирные дни, и войны, и победы, и поражения, и надежды, и разочарования. Короче, жизнь будет идти своим чередом.
   — Здорово у тебя получается! Ну, ладно, не буду тебя зря пытать, спрошу только одно. Эту-то войну мы выиграем или нет?
   — Выиграете. Должны выиграть, если постараетесь и дров не наломаете. Главное, народу не давайте от вас отшатнуться. Поскорее продразвёрстку прикройте, дайте крестьянству вздохнуть свободно. Оно по доброй-то воле вам хлеба в три раза больше даст!
   Платонов прищуривается и вкрадчиво спрашивает:
   — Что-то ты вдруг интересно заговорил. Ты не эсер ли часом?
   — Коммунист я, такой же как и ты, большевик. А то, что я сейчас сказал, это вывод, какой в нашем Времени сделали, когда разбирались в тех ошибках, из-за которых много бед произошло.
   — И кто же такой вывод сделал?
   — Ленин.
   Платонов молчит и смотрит на меня исподлобья.
   — Не заостряйся, Петрович. Я понимаю, что ты сейчас думаешь. Явился из будущего какой-то дядя и учит нас жить. Я не прав. Диалектически не прав. Каждый народ должен сам пройти через свои ошибки и беды, выстрадать их. Только тогда вкус победы будет по-настоящему сладок.
   Платонов миролюбиво улыбается:
   — Значит, говоришь, что товарищ Ленин сам признает, что разверстка была ошибкой.
   — Ошибкой была не развёрстка, а то, что она затянулась дольше нужного времени. Нельзя было упускать важнейшие экономические моменты. Бытие определяет сознание, а не наоборот.
   — Ну, с этим более менее ясно. А как с тобой быть? Как я понял, задача у тебя потяжельше нашей будет. У нас враг рядом, и мы знаем, чего он хочет. А ты врага своего не видишь и не ведаешь, какие у него цели. И, тем не менее, ты идёшь ему навстречу. И куда же ты сейчас пойдёшь?
   Я смотрю на искатель и показываю рукой направление, обозначенное лучом. Платонов тихо свистит.
   — Вот туда-то, друг мой сердечный, ты и не пройдёшь. Там станция. А на станции почти двести беляков: офицеры и юнкера, при трёх пулемётах и трёх орудиях. А ещё там танк. Мы сами имели вчера задачу: взять эту станцию. По данным разведки, там было человек пятьдесят, не больше. Да пока мы выдвигались, туда подошел эшелон с подкреплением. Мы сунулись, а нам так дали, что мы двадцать человек потеряли, в том числе и командира. Вот, сейчас я сижу и кумекаю уже не о том, как задачу выполнить, а о том, как этот участок фронта удержать. Беляки-то сегодня в атаку пойдут, а нам подкрепление подойдёт не раньше как завтра утром.
   Я прикидываю: двести офицеров и юнкеров, профессиональных военных, три орудия, три пулемёта и танк. Не слишком многие из морячков увидят завтрашний рассвет. А фронт на их участке наверняка будет прорван. Ловлю себя на том, что механически прикидываю систему темпоральных уравнений, и усмехаюсь. Ну её, в Схлопку! Надо помочь им. Так или иначе, на станцию мне пробираться надо. И вряд ли с белыми офицерами я найду такой же общий язык, как с этим комиссаром.
   — Попробую вам помочь. Я имею в виду, взять станцию.
   — Не свисти, Николаич! Ты хоть и из будущего, но что ты можешь один-то?
   — Ну, не один, а с вами. И потом, бывает, что и одна последняя соломинка ломает хребет верблюду. Особенно, если эта соломинка в полтонны весом.
   — А ведь верно! Ты же военспец. Подскажи-ка мне, мил человек, как нам действовать?
   — Не только подскажу, Петрович, но и сам буду действовать вместе с вами. Ну-ка, дай на карту взглянуть.
   Оцениваю расположение сил по карте и предлагаю:
   — Пойдём, посмотрим на местности.
   — Оружие своё забери.
   — На, возьми во временное пользование, — я протягиваю ему автомат.
   Откидываю приклад и показываю на предохранитель-переводчик:
   — В этом положении он будет стрелять как пулемёт, очередями. Но для этого нужен навык, а ты только зря патроны пожжешь. Поэтому, стреляй вот при таком положении, одиночными. Перезаряжать не надо. Один раз затвор оттянешь, патрон дошлёшь, а дальше он будет действовать автоматически. В магазине тридцать патронов. Бьёт он не хуже трёхлинейки. Потом вернёшь.
   Платонов с уважением смотрит на автомат и вешает его на плечо. Пулемёт я оставляю в землянке. Мы выходим наружу. При виде комиссара с автоматом на плече и меня с пистолетом за поясом матросы застывают с раскрытыми ртами. Комиссар делает успокаивающий жест, и мы поднимаемся на вершину холма. Я опускаю светофильтр-бинокль, осматриваю поле и станцию. Вон артиллерийская батарея, а вон и танк. Вокруг него копошится экипаж. Готовятся.
   — Вот что, товарищ комиссар, — говорю я Платонову, — Пусть комендор сосредоточит весь огонь только на их батарее. По танку он лишь снаряды зря израсходует: цель малоразмерная, подвижная. Полевая трёхдюймовка для таких задач малопригодна. Ему и так жарко придётся: один против трёх. Беляки тоже будут, в первую очередь, работать по нему.
   — А танк?
   — Это не его забота. Пойдём дальше.
   — Слышал, Тарасенко? — говорит Платонов комендору орудия, — Делай, как сказано.
   — Понял, сделаю, — отвечает Тарасенко с ноткой недоумения в голосе.
   — Ты знаешь, Петрович, что такое кинжальный огонь? Только не говори, что это — огонь, который ведётся из винтовки с примкнутым штыком.
   Платонов смеётся:
   — Слышал про такое. Так ты предлагаешь сделать пулемётную засаду?
   — Да. И сам в ней сяду со своим пулемётом. Больше того, сам и позицию оборудую, вон там.
   Я показываю бугорок на правом фланге в ста с лишним метрах впереди траншеи.
   — А как у вас с патронами? — интересуюсь я.
   — Да, негусто, — признаётся комиссар.
   — Тогда дай команду, чтобы стреляли скупо, прицельно, а пулемётчик пусть работает короткими. Надо, чтобы у беляков сложилось впечатление, что с патронами у вас совсем плохо. Пусть они осмелеют, а когда они будут думать, что их дело уже в шляпе, тогда я ими и займусь.
   — Угу, — угрюмо ворчит Платонов, — а танк займётся тобой. Они даже стрелять по тебе не станут, а раздавят, как муравья…
   — Да что вы все заладили: танк! танк! Подумаешь, танк! Что, я танков не видел? Видел. Да такие видел, что вам и в страшном сне не приснятся. Я того и добиваюсь, чтобы он на меня повернул. Когда я с ним разделаюсь, поднимайтесь в атаку. Беляки вам не помешают, я их пулемётом к земле прижму.
   — Чем же ты с ним, всё-таки, разделаться хочешь? Не из пулемёта же?
   — Зачем из пулемёта? Вот — этим, — я похлопываю по висящей на поясе «мухе».
   — Этой игрушкой? Смеёшься! — не верит Платонов.
   — Эта, как ты выразился, игрушка способна настоящие танки ломать. Я уже не говорю об этом допотопном английском «Вилли».
   Платонов недоверчиво качает головой, а я ещё раз смотрю на готовящихся к атаке белогвардейцев.
   — Запомни, Петрович: танк, он с виду страшен, грозен, а на деле глух и слеп. И боятся их не пристало, тем более революционным матросам. Обеспечь-ка мне лопату и пошли одного из матросов, пусть пулемёт мне притащит.
   Лопату мы находим в траншее. Перед тем как направиться на свою позицию, я ещё раз напоминаю Платонову:
   — Значит так, запомнил? Как только танк загорится, сразу — вперёд. И предупреди матросов, чтобы в мою сторону не стреляли, а то ещё пристукнут ненароком. Ну, удачи вам. Я пошел. С нами Время!
   — Как ты сказал? — не понимает Платонов.
   — Я сказал: с нами Время.
   — А! — Платонов улыбается, до него дошло, — Время с тобой!
   Рою окоп и поглядываю в сторону станции. Там пока не видно никакого движения. Земля мягкая, и я успею отрыть окоп полного профиля. Матрос Григорий, который конвоировал меня к комиссару, приносит мой пулемёт.
   — Что же ты, браток, не сказал, что тебя к нам от Реввоенсовета фронта на подмогу направили? Ведь запросто шлёпнуть могли и не почесались бы.
   — Да я не был уверен, куда я попал, — отвечаю я, поняв, что это Платонов придумал для меня такую «легенду».
   — Давай, я с тобой вторым номером останусь, — предлагает Григорий.
   — Что, не доверяете? — спрашиваю я, выбрасывая из окопа очередную лопату земли.
   Григорий обижается:
   — Если бы не доверял, пулемёт бы к тебе не понёс. А как тебе не доверять, когда ты и окоп себе сам роешь, не боишься военспецевские рученьки натрудить. Я к тому, что вдвоём-то сподручней. Мало ли что? Я, конечно, знаю, о чем ты с комиссаром договорился, а вдруг обстановка изменится, кого пошлёшь? Да и второй номер не помешает: ленту подавать, чтобы не перекосило.
   — Ну, эту не перекосит, здесь второй номер ни к чему. А вот насчет того, что обстановка может измениться, это ты прав. А ля гер, ком а ля гер [13]. Да и веселей вдвоём-то воевать, верно, Гриш?
   — Конечно, верно!
   — А раз верно, берись за лопату и расширяй окоп для себя. Только бруствер не забудь дерном обложить. А я пока технику свою проверю. Она хоть и ни разу меня ещё не подводила, но ведь береженого и Бог бережет.
   Разбираю пулемёт, внимательно осматриваю все части. Выдвигаю из рукоятки резака ультразвуковой щуп и чищу им отверстия газовой камеры. Лучше подстраховаться сейчас, чем делать это под огнём. Григорий, быстро докопав окоп, смотрит, как я собираю оружие.
   — Хорошая у тебя машина! Не чета нашему «Максиму». Главное, простая и лёгкая.
   — А увидишь, как он работает, ещё больше понравится, — обещаю я.
   Со стороны станции доносятся кашляющие звуки запускаемых танковых моторов.
   — По местам, Гриша, пора!
   Мы прыгаем в окоп. Железное кашлянье сменяется треском моторов, лязгом гусениц и дребезжанием плохо подогнанных и слабо склёпанных броневых листов. Из-за станционных строений вытягиваются колонны пехоты, которые быстро разворачиваются в цепь и залегают. Треск, лязг и грохот усиливаются. Плюясь дымами выхлопов лезет танк. Когда он доползает до залёгшей цепи, белогвардейцы встают и ровной цепью, с правильными интервалами, как на учениях, следуют за танком чуть ли не строевым шагом.
   Над нами с шепелявым свистом пролетают снаряды, и сзади слышатся разрывы. Оглядываюсь назад: перелёты. Тарасенко отвечает с недолётом. Больше на артиллерийскую дуэль я внимания не обращаю. Смотрю на приближающуюся цепь белых офицеров и танк.
   Ну, с танком-то всё понятно. Ползёт без малого тридцатитонная махина и лупит в белый свет, как в копеечку, из всех пулемётов. Может быть, на свежего человека это страшилище и производит устрашающее воздействие. У меня же это чудо боевой техники ничего, кроме усмешки, не вызывает. Вот уж, воистину tank [14]!
   Другое дело — белогвардейцы. Опускаю светофильтр-бинокль и вглядываюсь в их лица. На них написана решимость: победить или умереть. За что? За веру, за царя и отечество? Всего каких-то два, три года назад эти офицеры и эти матросы составляли одно целое и воевали против общего врага. А сейчас и те, и другие наплевали на этого врага и полны решимости уничтожить друг друга. И решимость эта, и ненависть перешли уже те пределы, из-за которых нет возврата. Если в войне с Германией были возможны и переговоры, и перемирья, могло быть и просто прекращение боевых действий с разведением войск на исходные позиции, то в гражданской войне, особенно, если она ведётся между двумя враждующими классами, всё это исключено. Эта война на уничтожение, до решительной победы. И горе той стране, которая втянется в такую войну!
   Сзади меня лежат матросы, которым до смерти надоела прежняя жизнь. Они взялись за оружие, чтобы построить для себя жизнь новую, чтобы кто был ничем, тот стал всем. А эти, которые идут на меня, взялись за оружие потому, что их-то прежняя жизнь вполне устраивала. И они в этой жизни были всем, а если проиграют, станут ничем.
   Тоже всё понятно. Мне бы, как хроноагенту, встать в сторону и оттуда наблюдать, чем всё это кончится. Нет, я сел в окоп, вооружился пулемётом и через несколько минут открою огонь. Непрофессионально это как-то, Андрей Николаевич.
   Впрочем, мне же надо каким-то образом проникнуть на станцию, а там беляки… Не криви душой, Андрюха. Хоть самому-то себе признайся, что если бы станция была занята матросами, и они бы сейчас атаковали белогвардейцев, ты бы ни за что не стал предлагать белым свою помощь. Ты бы пошел на станцию и договорился с матросами. Или искал бы путей в обход, как обходил муравьиные колонии. Всё-таки хорошо, что наши сейчас меня не видят. За такое несанкционированное вмешательство прозябать бы мне в Хозсекторе пожизненно.
   Матросы открывают огонь по наступающей цепи. Белогвардейцы на ходу отвечают. Коротко постукивает пулемёт. Правильно, молодец Платонов! Григорий пристраивает свою винтовку на бруствер, но я решительно накладываю ладонь на прицельную рамку:
   — Ша, Гриня! Наше дело сейчас: сидеть на положении «ни гу-гу» и раньше времени себя не обозначать.
   — Так они же не слепые, видели, как мы здесь копались, — возражает Григорий.
   — Видеть-то видели, да ни хрена не поняли. Они точно знают, что у вас только один пулемёт, и они видят, откуда он сейчас работает. А если бы они знали, что мы здесь сидим с такой штукой, — я поглаживаю ствол ПК [15], — то танк сейчас шел бы прямо на нас, и, самое меньшее, два взвода, сосредоточили бы по нам свой огонь. Так что, друг мой, Гриня, сиди и не рыпайся, жди своего часа.
   — И долго ещё ждать?
   — Ну, Гриня, если бы я знал, что ты такой нервный, ни за что бы тебя к себе в окоп не взял. Нам надо открыть огонь тогда, когда они по отношению к нам будут в самом невыгодном для них положении. Когда им под пулемётным огнём не только ни назад, ни вперёд, но даже и головы-то поднять невозможно будет. Когда пули им травинки на головы состригать будут, когда у них от их свиста штаны начнут мокнуть. Хотя, эти кадры во всех смолах варены, но поверь; и у них очко не железное.
   — А ты сумеешь поймать такой момент?
   — Не извольте сумлеваться, чай оно не в первый раз! — успокаиваю я его словами Леонида Филатова.
   А офицеры с юнкерами и впрямь не подозревают, какой сюрприз их ожидает. Они идут красиво, пулям не кланяются, изредка останавливаются, чтобы вскинуть винтовку и выстрелить, и снова идут вперёд пружинистым шагом. Ах! Взвейтесь соколы орлами!
   Танк с грохотом, лязгом и дребезжанием ползёт чуть впереди цепи и стегает пулемётными очередями по матросским окопам.
   Офицеры совсем близко. Мне уже отчетливо видны рыжеватые усы крайнего из них и папироса, зажатая у него в зубах. Ах ты, сукин сын! Ты ещё и с папироской в зубах идёшь в атаку! Устанавливаю пулемёт сошками на бруствер, приминаю землю, чтобы ничего не мешало. Оттягиваю затвор и приникаю к прицелу. Вот в его прорези появляется рыжеусый офицер и ещё несколько фигур. И в тот момент, когда цепь с криком «Ура!» уже готова бегом броситься в последний рывок, пулемёт Калашникова выплёвывает длинную убийственную очередь. Со звоном падают на дно окопа гильзы и опустевшие звенья цепи. Падают, так и не успевшие понять, откуда на них обрушился это смертоносный ливень, офицеры и юнкера. Что-то восторженно кричит Григорий, паля из своей винтовки. Пулемётная очередь прошлась вдоль цепи подобно косе смерти и продолжает выбивать атакующих беляков сразу по несколько человек. Огненные трассы несутся вдоль всей цепи и, в конце концов, находят свою цель. Движение застопорилось. Офицеры, немного опомнившись под плотным, режущим их десятками, огнём, залегли. Теперь длинными очередями стрелять уже не эффективно. Выбираю тех, кто пытается переползти или приподняться и режу их короткими очередями. Над прочими пули либо свистят в опасной близости, либо совсем рядом чмокают в землю. Хорошее испытание для нервов! Всего минута, и всякое движение прекращается. Для убедительности я продолжаю стегать залёгшую цепь очередями.
   Представляю, каково им сейчас лежать под таким огнём. Лежат сейчас и, наверное, молятся Христу-Спасителю, Богородице и святым угодникам. А скорее всего, проклинают тот день и тот час, когда они взялись за оружие, чтобы отстоять свои сословные, да пропади они пропадом, привилегии. Одно дело, шагать за танком на кучку слабо вооруженных матросиков, и совсем другое: лежать, уткнувшись носом в землю, прислушиваться к свисту пуль, к их чмоканью об землю и думать при этом: «Не моя! И эта, слава Богу, не моя! Господи, сколько же ещё своей-то ждать!? Пресвятая Богородица, когда же это кончится? Мама!»
   — Танк! — кричит Григорий.
   Неповоротливая махина, описывая широкую дугу, разворачивается в нашу сторону. Вот на этом развороте я его и сделаю. Танковые пулемёты уже нащупывают наш окоп. Но нам огонь прекращать нельзя, нельзя давать белякам передышки.
   — Гриня! — командую я, — Берись за пулемёт, бей вдоль цепи короткими!
   Сам я снимаю с пояса «муху» и, потянув за концы, привожу её в боевое положение. Откидывается рамка прицела, и я ловлю в неё тёмно-серую ромбообразную тушу. Куда же его бить-то? А, какая разница! Кумулятивная граната своё дело сделает, куда бы ни попала.
   С такого расстояния промахнуться из гранатомёта невозможно. Грохочет выстрел, и между нашим окопом и танком вырастает и тут же тает в воздухе огненная черта. А на танке вспыхивает яркий букет взрыва. И тут же из многочисленных щелей наружу рвётся пламя. Огонь вышибает люки. Из танка валит густой черный дым. До слуха доносится непрерывный треск. Это рвутся пулемётные патроны.
   Всё перекрывает громкий крик «Ура!» Матросы поднимаются в контратаку. Перехватываю пулемёт и длинной очередью прижимаю к земле зашевелившихся, было, белогвардейцев. Они снова затихают, но не надолго. Выбор у них не богатый. Останешься лежать: смерть неминуемая; вскочить и побежать, авось пронесёт. И они обращаются в бегство. Еще одной длинной очередью внушаю кое-кому из них, что это — неудачный выбор. Но уцелевшие бегут, не оборачиваясь и не отстреливаясь. Это уже паника.
   — Ну, вот и всё, Гриня, — говорю я, — теперь можно и перекурить.
   Достаю пачку сигарет и угощаю Григория. Он дивится сигарете с фильтром, но всё-таки берёт её и прикуривает. Потом он поднимает опустевший ствол-футляр от «мухи» и спрашивает:
   — Чем это ты его так?
   — Это, Гриня, называется противотанковый гранатомёт одноразового действия, — отвечаю я, затягиваясь, и предлагаю, — Пойдём-ка за нашими на станцию. А то они там все трофеи расхватают, и нам ничего не достанется.
   Григорий смеётся и вылезает из окопа. Я вешаю пулемёт на правое плечо стволом вперёд и быстрым шагом двигаюсь за бегущими к станции матросами. Когда мы туда приходим, там почти всё уже кончено. Только в здании станции и между вагонами ещё стучат редкие выстрелы. Два десятка обезоруженных офицеров стоят на перроне, подняв руки. Их охраняют четыре матроса.
   — Где комиссар? — спрашиваю я их.
   — Там, — машет один из них рукой вдоль эшелона, стоящего на первом пути.
   Платонова я нахожу возле платформы, на которой закреплён самолёт без плоскостей. Вглядываюсь и узнаю «Сопвич Е.1», знаменитый «Кемел». Один из лучших истребителей Первой Мировой войны.
   — А! Андрей! — обрадовано кричит Платонов, — Вот аэроплан, о котором я тебе говорил. Поможешь нам собрать его? Ты же лётчик.
   Я ещё раз внимательно осматриваю истребитель:
   — Собрать-то нетрудно. Трудно будет его в воздух поднять. Даже не трудно, а просто невозможно.
   — Это почему?
   Я показываю на развороченный крупным осколком нос самолёта:
   — Один из цилиндров срезан начисто. Вряд ли вы сможете найти мотор, и не думаю, что англичане согласятся вам его поставить. Так что, лучше его сжечь.
   — Эх, Тарасенко! Как он неаккуратно! — сокрушается комиссар.
   Я смотрю на две разбитые трёхдюймовки и мысленно преклоняюсь перед высоким мастерством рыжего комендора. Это же суметь надо: одиннадцатью снарядами два орудия подбить! Да ещё при том, что они тоже не молчали, а долбили по нему.
   — Брось жадничать, Петрович! — говорю я, — Какие у вас потери?
   — Трое убитых и восемь раненых.
   — Во! С такими потерями станцию взять, захватить орудие и три пулемёта, взять два десятка пленных! А ты ещё об аэроплане разбитом сокрушаешься и Тарасенко укоряешь. Да его за такую работу награждать надо!
   — Не знаю, как Тарасенко, но без тебя мы бы не только станции не взяли, но и фронт вряд ли удержали бы. Так и напишу в донесении в штаб фронта.
   — Ага! Заодно объяснишь им, откуда я взялся и куда делся. Вот веселье-то там будет! А уж репутацию ты себе заработаешь! — я качаю головой.
   Платонов мрачнеет:
   — В самом деле, не только не поверят, но и подумают, что я либо умом повредился, либо крепко отметил взятие станции. Кстати, ты определился, куда тебе сейчас идти?
   Смотрю на искатель. Луч показывает на мастерскую.
   — Туда, — показываю я рукой.
   — Как у тебя со временем?
   — Сам знаешь, времени у меня, хоть отбавляй. Спешить мне некуда.