— Да, это так, — раздался вдруг из толпы тоненький голосок Кловер Доналд, и крестьяне расступились, освобождая ей дорогу. — Брадли, да, так оно и есть.
   Отблески пламени факелов отразились в глазах ее супруга.
   — Мне следовало бы понять, что ты предашь меня, Иуда.
   — Ох, Брадли, — запричитала Кловер, вытирая глаза кружевным платочком. — Ты что, не понял, что ли? Все. Всему конец.
   — Вовсе нет! Ничто не кончилось! — прогромыхал священник.
   — Что вы хотите сделать? — спросила Лоретта. Говорила она невнятно, потому что передние зубы были выбиты, а выбил их ей этот вот «призрак». — Вы, может, всех нас поубиваете?
   — А если иначе никак нельзя вернуть паству этого прихода в лоно церкви?
   Но тут всемогущий пастырь промахнулся. Не стоило ему говорить такое.
   — Вы? Всех нас поубиваете? — с презрением в голосе повторила Нанна. — Даже вам не найти на то оправдания.
   Джеймс все еще колотил в дверь и вопил, но вдруг его крики как-то сразу оборвались и раздался скрежет металла — словно что-то тяжелое волокли по полу. Видно, и в самом деле кто-то догадался отодвинуть станок, подпиравший дверь кабинета Гарта. И вот спустя мгновение на освещенную площадку ступили Джеймс, Джеффри и еще один крестьянин.
   Трое люто разгневанных мужчин, значит, еще тремя обвинителями больше. Джеймс баюкал свои пальцы. Джеффри вернулся в тень. А третий мужчина, деревенский, подошел к Нанне, и та оперлась на него.
   Фабрика затихла. Безмолвие нарушалось только прерывистым, громким дыханием его преподобия Доналда. Стояла уже самая настоящая ночь, и ветер с моря пригибал пламя факелов, как бы стараясь затушить эти огни. Теперь отец Доналд был очень похож на призрака — подобно Гарту и первому герцогу и, догадывался Ранд, ему самому. Глаза его преподобия затравленно метались, должно быть, он впервые осознал, что натворил и сколь безнадежно его нынешнее положение.
   Вот он поднял руку, и стоило ему пошевелиться, как все отскочили назад. Священник на мгновение застыл, потом, продолжая пристально глядеть в толпу, заговорил:
   — Что вы намерены делать?
   Голос его мог показаться кротким, но Ранд ни на грош не доверял священнику.
   — А что я должен сделать с человеком, предавшим семью, которая его воспитала? Которой он обязан всем, чего достиг в жизни?
   — Я повинуюсь не людям, но Господу, — последовал мрачный ответ.
   — Вы за мной шпионили.
   — Это Бог в ночи восставлял вас на ноги ваши.
   — И это вы внушили мне мысль, что я сошел с ума.
   — Это было деяние Божие, которое я сотворил по соизволению Божию. — Священник как будто оправдывался.
   — Нет! — Силван вышла вперед, покинув убежище, предоставленное ей объятиями Ранда. — Как вы смеете оправдывать свои злодеяния именем Бога?
   — Да! Да! Да! Было так, как я говорю! — В ярости священник колотил кулаком по огромной дубовой балке, один конец которой остался закрепленным на потолке, а другой, вырванный взрывом из стропил, уперся в пол фабрики. В ответ на яростные удары по дубовому брусу сверху посыпались деревяшки, гвозди, дранка и тяжелая черепица. Кровля фабрики очень сильно пострадала от катастрофы, и достаточно было нескольких ударов, чтобы она начала рушиться. Пол в цеху сотрясался от ударов массивной плитки, черепица раскалывалась, и осколки разлетались во все стороны. Женщины подались назад. Кловер Доналд заплакала, сначала тихо, а потом зарыдала в голос. А его преподобие Доналд широко раскинул руки и возопил:
   — Не тревожьтесь, чада мои! Господь говорит с вами через меня, а я говорю вам: вы — безопасны! Вам нечего страшиться!
   — Нам нечего страшиться даже вас, — сказал Ранд. — Путь в лечебницу для умалишенных долог, труден, изматывающ, и лучше, Доналд, вам начать это путешествие прямо сейчас.
   Священник замер с раскинутыми руками, ошеломленно глядя на Ранда.
   — Вы сказали: «лечебница для умалишенных»? Бедлам?
   — Бедлам? — словно эхо, повторила Кловер Доналд.
   — Или он отправится в сумасшедший дом, как безумец. Или же на виселицу — как убийца герцога. — Голос Ранда прозвучал безжалостно. — Быть может, в лечебнице для умалишенных они что-нибудь сделают с его заблуждениями на собственный счет.
   — Бедлам? — снова повторил отец Доналд, как будто не веря своим ушам. — Вы хотите отправить в Бедлам молот Господень? Это невозможно! — Он поднял глаза к небу и сложил на груди руки. — Господь свидетель — я невиновен.
   И тут огромный кусок черепицы соскользнул с кровли и всей тяжестью обрушился ему на голову.
* * *
   Чьи-то заботливые руки помогли Силван подняться с колен и увели прочь от того места, где лежало тело отца Доналда.
   Деревенские мужики стояли, сгрудившись в маленькие кучки, неподалеку от фабрики. А женщины столпились вокруг Силван, стараясь утешить ее в том, что она считала своим последним поражением.
   — Вам все равно не спасти было его, ваша милость, у него ведь вся голова разбита. Так что нечего вам теперь мучить себя. — Бетти говорила робко и с чувством, как всегда.
   Мерцающие факелы поблескивали там и сям, пытаясь отогнать ночь, но Силван-то знала: мрак только ждет, чтобы навалиться на нее. И тогда призрак отца Доналда и духи всех других умерших, тех, что являлись ей в кошмарах, могут вновь вернуться, а у нее не хватит сил вырваться из их цепких рук.
   — Вы все сделали, что могли. — На лице Лоретты все еще были заметны следы побоев, там, где несколько месяцев назад погуляла дубинка его преподобия Доналда, но сама женщина держалась уверенно и с достоинством.
   К Силван подобралась тщедушная Перт, и, оказавшись рядом, погладила ее дрожащей ладонью.
   — Даже Кловер Доналд не оставалась рядом с ним дольше вас.
   А Ребекка, протолкнувшись к Силван, прошептала:
   — Так оно и лучше будет.
   — Вы же не скажете, что это несправедливо, — строго добавила Роз.
   Силван кивнула, все еще не в силах прийти в себя от того оцепенения, в которое ввергала ее потеря еще одной жизни.
   — Я знаю, что это было справедливо.
   — Это почти то же самое, как если бы Гарт вернулся и расплатился и за себя и за нас, — сказал Ранд.
   — Или его милость первый герцог Клэрмонт. — Беверли потянула Силван подальше от того места, над которым опасно нависала по-прежнему ненадежная кровля.
   Трогая свой раскалывающийся от боли лоб, Силван вспомнила, как дух однажды увел ее прочь от опасности, а потом пропал, растворившись в воздухе прямо у нее на глазах. — Да, мне тоже так кажется. У меня такое чувство, что кто-то нас защищает.
   Лоретта сказала:
   — Его словно молот поразил — эта черепица упала прямо ему на череп.
   Гейл забралась на одну из уцелевших балок, которая, упираясь одним концом в пол, перечеркивала пространство наискось, и теперь девочка болтала ногами высоко вверху, над головами теснившихся вокруг Силван женщин.
   — Он сам все время называл себя молотом Бога.
   — Гейл, ну-ка слезай, — приказала девочке ее мать.
   Стремительно соскочив вниз, Гейл упрямо тряхнула головой.
   — По-моему, это он сам себя убил.
   — Гейл, — стала урезонивать ребенка Силван.
   — Он того заслужил, — не успокаивалась Гейл. — Он побил стольких женщин, он побил бы и вас, только не вышло, и он.., он у-у-убил моего.., моего… — Она взорвалась громкими всхлипываниями. — Он папу моего убил!
   Задрожав, девочка попыталась спрятать лицо, но Бетти и другие женщины кинулись к ней с ласками и утешениями.
   Только одна Нанна оставалась В стороне, она сидела на большом камне, когда-то бывшем частью стены и потому обработанном, и держала на весу свою укороченную ногу.
   — Для девочки так лучше будет. Ей надо выплеснуть свою печаль наружу, а то та истерзает ее так, что она толком жить не сможет, и духи будут приходить в ее сны.
   Силван, изумленная тем, что слышит такое точное описание симптомов ее собственного недуга, соскользнула на землю и устроилась рядом со своей бывшей пациенткой.
   — А почему вы так думаете? — Она глянула на Ранда.
   Он стоял чуть поодаль, прислонившись к колонне, и вглядывался в ночь. Он не казался ни взволнованным, ни потрясенным, а только смертельно уставшим.
   Тихонько, чтобы слышала одна Нанна, Силван заговорила:
   — Это суеверие — думать, что плач и сочувствие помогают смягчить боль утраты.
   — Да ну? — Нанна поглядела на нее так, словно догадывалась о многом из того, что хотела бы скрыть Силван. — А вот когда вы мне ноги пилили, чтобы тело мое могло выздороветь, так его и судорогой сводило, оно и опухало, и сочилось чем-то, и так сильно болело, что, бывало, я даже ревела.
   Силван страдальчески поморщилась.
   — Не надо. — Нанна сейчас не нуждалась в сочувствии. Она спешила сбивчиво, неумело передать все, о чем она думала И что переполняло ее душу. — Оно, это мое тело, выздоровело, и боль по большей части прошла. Но вот мой ум все еще никак не привыкнет — как же так, ведь эта вот нога, она моя была, всю жизнь, а теперь вдруг ее нету. Бывает, мне кажется, что моя нога тут, и я пытаюсь даже ступить на нее. Бывает, что она чешется, и я пробую поскрести ее. Вот Так же оно и у Гейл. Ее папа был у нее всю ее жизнь, и она все еще слышит его голос, все еще чует, что он неподалеку, тут, рядом с нею, и она думает, что вот, только за угол завернуть, и она его увидит.
   — Несчастное дитя, — пробормотала Силван.
   — Нет, — покачала головой Нанна. — Это все деревенские знают, что коль умер человек, а родные все не верят, зовут его и не могут успокоиться, так душа его, этого человека, на земле остается, как в ловушке. Горе по покойнику не отпускает покойника с земли. А вот Гейл теперь выплачется, и последняя пролитая ею слезинка вызволит его милость, отпустит его туда, где ему положено быть. Он теперь в месте покойном, так и она успокоится тоже, потом.
   Обе собеседницы замолчали, наблюдая за тем, как Гейл роняет слезы, а Бетти ее утешает. А потом Силван спросила:
   — А у вас как? Вы плачете о своих утратах? Вы их выплакали? Нанна вздохнула.
   — Еще нет, ваша милость, но и это придет с помощью Божией. И тогда я совсем исцелена буду.
   Печально опустив голову, Силван сказала:
   — Я за собой такую вину чувствую, — А за что же?
   — Это ведь мне пришлось отрезать вам ногу. Какой-нибудь врач сделал бы то же самое много лучше, но надо было спешить, дело не терпело отлагательств и…
   — А чего это вы виноватой себя считаете, а? Вы мне жизнь спасли. — Нанна ласково притронулась к руке Силван. — Я вот не знаю, может, вам неохота про это слушать, может, потому вы и обходите меня стороной, но мне вам надо когда-то про это сказать, один раз. Когда я лежала там, под бревном, то думала, что жизнь моя уже кончена. Я знала, что никому то бревно не сдвинуть, а если кто и попробует, то совсем уж меня поломает. Так я там и останусь, и умру в страшных муках. — Нанна приподняла свою культяшку и поглядела на нее. Голос ее задрожал, но она продолжала свою исповедь. — У меня же дети есть, чтоб вы знали, и я, когда вот так там лежала, об одном только и думала: все бы отдала, лишь бы увидеть, как они растут, крепнут, а еще, может, и своих детей мне принесут понянчить, и я этих их детей на руках подержу. И муж у меня тоже есть, — она показала на того мужчину, который освободил Джеймса, — вон он, мой Джо. Он — старый мул дурного нрава, но это — мой старый мул, и я хочу стареть вместе с ним. Я никогда не забуду, каково мне было, когда вы сказали, что вы вызволите меня из-под бревна. Вы мне ногу отрезали, и вы мне отдали всю мою жизнь назад.
   Словно пораженная внезапным открытием, Силван благоговейно глядела на Нанну. Нанна считала, что Силван спасла ей жизнь, и, в каком-то смысле, так оно и было. Правда, это была совсем не та жизнь, которой Нанна жила прежде, но Силван ощущала благодарность этой Женщины, и эта благодарность, словно целительный бальзам, проливалась на старую, но все еще кровоточащую рану.
   — Да благословит вас Господь, ваша милость. — Нанна улыбалась сквозь слезы, которые текли по ее щекам. — Пусть вы даже никогда бы ничего другого не сделали, все равно, вы уже заслужили свое место на небесах.
   — Силван, — позвал Ранд. — Джаспер говорит, что карета ждет.
   Джо поспешил на помощь к жене.
   — Готова, ма?
   — Ага, па. Длинный какой, тяжелый день. — Нанна протянула руку навстречу мужу.
   Он взял эту руку и держал ее так, словно она была драгоценнее всех самоцветов на свете, а потом повернулся к Силван и улыбнулся, обнажив перед нею свои почерневшие зубы.
   — Ну и ну! — смеясь, сказал Ранд, когда Нанна, опираясь на руку своего мужа, вышла на улицу. — Никогда прежде я не видел, чтобы этот человек улыбался. А тебе он улыбнулся. Ты заполучила верного раба на всю жизнь.
   — Я? — Все еще ошеломленная, Силван позволила Ранду помочь ей подняться.
   — Да, ты. — Он легонько поцеловал ее. — Поехали домой.
   Возвращение в карете в Клэрмонт-курт происходило бы, наверно, в полном молчании, если бы не Джеймс, который, сидя на заднем сиденье, тараторил без умолку.
   — Говорил я тебе, что открытие фабрики — дурацкая, опасная затея. Ты все думаешь про люд этот в Малкинхампстеде, про нужды их, про их голодные утробы, а больше ни о чем думать не хочешь. Тебе и в голову не приходило, что такой вот сумасшедший может попросту прикончить тебя. А теперь ты знаешь, что могло случиться!
   — А что могло случиться, Джеймс? — Ранд покрепче обхватил Силван, ему безумно захотелось, чтобы они остались одни. Вот тогда бы он мог и говорить, и слушать, и объяснять, и внимать объяснениям.
   — А то, что мне бы пришлось становиться новым герцогом Клэрмонтским и, значит, я должен был бы думать про этих людей в Малкинхампстеде и про их ненасытные животы. — Джеймс хлопнул себя по лбу здоровой ладонью. — И тогда — прощай вся моя хорошая жизнь! Какая там политика, какие там путешествия, какие там легкомысленные интрижки! Пришлось бы искать подходящую женщину в жены, да еще произвести, сидя сиднем подле этой самой жены, кучу пострелят на свет Божий, и эта мелкота вечно бы под ногами путалась.
   — Куча пострелят. — В голосе Ранда чувствовалось, пожалуй, какое-то удовольствие.
   — Так ты понял, каково мне было, когда я Силван той ночью искал и слышал, как этот ненормальный скрипит и хрипит, пугая ее?
   Силван села прямо.
   — Так вы его слышали?
   — Ну да, — сказал Джеймс.
   — А почему вы в этом не признались? — Потому что не хотел зря тревожить вас!
   Наклонившись вперед, Силван легонько шлепнула родственника по щеке.
   — Ну и дурак же вы, кузен. Знаете, почему я вас в конторе заперла? Я-то думала, что это вы были тем шатающимся духом.
   — Ох. — Джеймс потрогал щеку. — Мне такое и в голову не приходило.
   Она снова откинулась назад, пристроив голову на груди Ранда, а Ранд ласково поглаживал ее по плечу.
   Он, конечно, слышал, что говорила Нанна, какими словами она старалась утешить Силван. Нанна своим чутким сердцем поняла то, о чем уже давно догадывался Ранд: что-то мучает Силван, что-то не дает ей покоя, и пока она не поделится своей болью, облегчение не наступит. Нельзя допустить, чтобы Силван снова отгородилась от него и замкнулась в себе.
   А Джеймс продолжал, пожав плечами:
   — Ну да ладно. Ничего страшного не стряслось. Только вот мы с Джаспером, не сговариваясь, решили вас охранять и в результате бродили ночами по округе, как два злодея из мелодрамы и поминутно натыкались друг на друга.
   Ранд не выдержал и покатился со смеху, уж очень нелепыми теперь казались тогдашние догадки Силван, да и его собственные домыслы выглядели не лучше.
   Силван тоже фыркнула, видно, вспомнив свои подозрения:
   — Так, выходит, это Джаспер охранял меня.
   — Да. И как только мы с ним поняли, в чем дело, сразу стало легче. — Карета замедлила ход. Джеймс открыл дверцу, едва только колеса экипажа остановились у самой нижней ступеньки лестницы, ведущей на террасу, и выскочил первым. — Не стоит тревожить наших дам некрасивыми подробностями минувшего дня. Дело до утра потерпит. Не беспокойся, Ранд, я им сам все расскажу. А вы идите отдыхать — никто вам мешать не будет. Ночь-то какая чудесная!
   Деликатность Джеймса удивила Ранда, и он — уже не в первый раз — подумал, что его двоюродный брат — не просто щеголеватый повеса, каким он обычно хочет казаться.
   — Как ты успокоишь наших матерей?
   Джеймс просунул голову внутрь кареты.
   — Я собираюсь показать им свою руку. — Он поднял вверх ладонь с раздувшимися пальцами. — Пожалуюсь, что никогда больше не смогу играть на рояле.
   — Ты же никогда и не играл на рояле, — удивился Ранд.
   — Минут десять уйдет, пока они это сообразят, — и лукаво подмигнув, Джеймс взбежал по лестнице.
   Джаспер придерживал дверцу, ожидая, пока хозяева выйдут, и Силван виновато сказала ему:
   — Джаспер, я ошибалась насчет вас. Оказывается, вы меня столько времени охраняли?
   — Так оно и было. Ох и заставили вы меня побегать, ваша милость. — Наклонившись внутрь кареты, Джаспер вытащил два дорожных одеяла и подал их Ранду.
   — Я, конечно, хотел, чтоб лорд Ранд взял себе в жену девушку тихую и спокойную, но я ведь уже говорил вам, когда в первый раз вез сюда, у герцогов Клэрмонтских здравого смысла отродясь не бывало, а удобства и уют их не волнуют. Им лишь бы воевать да задираться. Вся эта семейка помешанная.
   Ранд откинул голову и разразился бурным хохотом.
   — Диву даюсь, как это Силван, выслушав такую рекомендацию, не велела поворачивать назад, даже не заезжая в имение.
   — А, я-то сразу понял, что она тут задержится, еще когда она, не моргнув глазом, снесла ту бурю, которую вы ей устроили, как радушный хозяин. — Осторожно поддерживая Силван своей огромной лапищей, Джаспер наклонился над нею. — И, если дозволена мне такая дерзость, сказал бы я, что вы — герцогиня, достойная Клэрмонта.
   Помирились! И Ранд облегченно вздохнул наблюдая церемонию заключения этого мирного договора. Потом Джаспер опять полез в карету! И, коснувшись кнутом полей своей шляпы, сказал:
   — Как лорд Джеймс говорил, это замечательная ночка, чтоб посидеть на террасе. Надеюсь, что вам будет хорошо там. Счастливо.
   Наконец они остались одни. Ранд взял руку Силван и поднес к своим губам. — Герцогиня, достойная Клэрмонта!
   — Уж не знаю, почему это Джаспер сказал такое. — Она смущенно опустила руку и задумчиво посмотрела вокруг.
   — С чего это они так уверены, что мы хотим остаться на террасе?
   — Да ночь уж очень хороша. — Он показал сначала на верхний этаж дома, где в каждом окне мерцали огни свечей, а потом на узкую полосу горизонта, на край земли и неба, откуда лился призрачный свет луны. — Чудесно!
   — Но у тебя наверняка болят ноги. Стоило бы дать им хоть немного покоя.
   — Нашла о чем тревожиться! Мрамор — камень мягкий, да мы еще накроем его вот этим. — Ранд показал на одеяла, вынутые из кареты, которые он все еще держал под мышкой.
   — Но ты же…
   Приложив палец к ее губам, он сказал:
   — Доверься мне.
   Была уже глубокая ночь, и Ранд не мог видеть ее лица, но он знал, что в глазах Силван стоят слезы. Все замерло вокруг — и в этой глубокой тишине застыли двое. Потом Силван негромко сказала:
   — Я тебе доверяю.
   Ранд обнял ее и повел вверх по лестнице.
   Когда они дошли до террасы, вдруг разом Погасли все окна в нижнем этаже, как будто кто-то нарочно задул свечи. Неужто все обитатели дома, вся прислуга прильнула в этот момент к окнам, чтобы проследить за тем, как разворачивается действие пьесы, актеры которой более, всего желали бы отсутствия всякого зрителя? Или же, напротив, все, встав на цыпочки, поспешили удалиться, чтобы супружеская пара была вольна в мире и покое разрешать все свои сомнения?
   — Соглядатаи, — бросил Ранд в сторону окон нижнего яруса и направился в самый уединенный уголок террасы. Тут он расстелил одеяла и подал знак Силван. Она укуталась в одно из них, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. Ранд сел рядом, накинув сверху второе покрывало так, чтобы обоим им не было холодно.
   — Ты только погляди, — сказал он. — Не помню ночи, чтобы была так хороша, как эта.
   Месяц светил достаточно ярко, чтобы он мог различить во мраке ее откинутую назад голову, но все же не настолько сильно, чтобы в лунном свете утонули звезды. А звезд высыпало… Их там, на небе, были миллионы.
   — Миллионы, и миллионы, и миллионы, — задумчиво произнес Ранд. — Они испещряют черноту Вселенной причудливыми узорами. Куда ведут эти звездные тропинки, как ты думаешь?
   — Я не знаю. — Запрокинув голову, Силван пыталась проследить всю светящуюся дорожку Млечного Пути, пересекающую небосвод. — Может, и мы однажды двинемся по этим тропинкам?
   — Однажды, — как эхо, повторил он вслед за нею. — Столько звезд, мы никогда их не пересчитаем. Старые люди говорят, что звездочки — это души умерших людей. — Он положил руку на ее плечо. — Одна звездочка — это, значит. Гарт. Да?
   Она повернулась к нему и улыбнулась.
   — Хорошо бы так. — Потом улыбка слетела с ее губ. — А Брадли Доналду тоже звезда досталась?
   — Вряд ли. — Ранд покачал головой. — Это, наверное, не всем дано — после смерти людям светить. А отец Доналд своей звезды лишился. В наказание за все, что он совершил.
   — Да, это справедливо, — согласилась Силван.
   — А как по-твоему, по звездочке на каждого парня, ну, из тех, что погибли у Ватерлоо, досталось?
   Она шумно вздохнула.
   — Я думаю, на всех хватило.
   — По-моему, там они. Видишь, как задорно мигают? Это они для тебя мерцают, Силван. Им же иначе никак невозможно поблагодарить тебя.
   — За что? — Она уже ни на него не глядела, ни на звезды — уставилась вниз, на свои ладони, разглаживающие плед.
   — За то, что ты старалась вернуть их к жизни. И еще за то, что ты их оплакивала, когда…
   — Когда я их убивала?
   Он обхватил ее за плечи и притянул к себе так, что лицо Силван оказалось напротив его, а потом, когда она снова подняла глаза, твердо сказал:
   — Ты их не убивала. — Я-то лучше знаю. — Она откинула волосы, упавшие ей на лицо. — Бывали такие солдатики, которых приносили до того израненными, что непонятно было, как они не умерли еще на поле боя. Но бывали такие, которые умирали потому, что мы не знали, как им помочь. Бог призвал их в лоно Свое, — так я себя утешала, но ведь коль уж Бог послал меня туда, чтоб я им помогала, то почему Он не даровал мне те знания и те лекарства, без которых никак невозможно исцелить раненых. Почему они должны были умереть?
   Как бы Ранду хотелось найти слова, которые облегчили бы муки Силван, но он не знал этих слов.
   А Силван продолжала ломким, надтреснутым голоском:
   — И были такие, что меня проклинали. Но почти все цеплялись за меня в последней надежде. Никто не хотел умирать. И во всем этом не было ни отречения, ни смирения, ни достоинства. — Она замолчала, созерцая звезды, а Ранд затаил дыхание ожидая продолжения. — Был там один парень… Никогда мне его не забыть. Звали его Арнолд Джоунз. Здоровенный, как буйвол, а вот не пощадила его пуля, прямо в грудь угодила. Все считали, что он не очень умен, но это лишь потому, что он был всего лишь рядовым, самым заурядным солдатом. Свои страдания он переносил молча, чтобы не давать никому знать о той боли и о том ужасе, которые разрывали его изнутри. — Она повернулась к Ранду. — И трусом он не был. Нет, нет. Просто это был совсем еще молоденький мальчик. Он еще не брился, и подбородок у него такой гладкий был, словно его котенок долго вылизывал…
   Ее голос сорвался, и Ранд почувствовал, что Силван на грани истерики. И как можно более спокойно спросил:
   — Ну и помогла ты юному Арнолду Джоунзу?
   Силван исступленно замотала головой и вдруг безудержно рассмеялась. Она хохотала, хохотала и хохотала. Задыхалась от хохота и не могла остановиться. Истерический смех все усиливался. Ранд выпрямился, и этот жест заставил Силван испуганно отпрянуть назад. Она выставила вперед руку, как бы защищаясь от удара, и тогда Ранд догадался, что это был не первый приступ истерики, из которого ее выводили самым решительным образом.
   Он опустил ее руки и прижал их к себе. Силван — медленно, болезненно, с трудом — приходила в себя.
   — Помогла ли я ему? — Ее голос дрогнул. — Если все время стараться удержать уходящую жизнь — значить помогать, тогда да. Какая-то инфекция попала в его легкие. Доктор, который удалил пулю из его груди, сказал, что одно легкое серьезно задето, так что ничего удивительного не было в том, что он.., ну, Арнолд просто хотел, чтобы рядом была чья-то теплая рука и чтобы ее можно было коснуться, хоть изредка. Родни у него не было, сам он рос на улицах Манчестера, значит, выжил только благодаря своей смекалке. Вот почему я точно знаю, что глупым он не был. Это потому, что он.
   Она отодвигалась от Ранда, отгораживалась от него. И от повествования своего тоже отгораживалась. Очень осторожно он попытался вернуть ее к разговору:
   — Так ты держала его за руку?
   — Он так страдал, так мучился. И только я как-то управлялась с ним, ведь он был здоровенный, как буйвол. — Она замялась. — Может, зря я это все рассказываю?
   — Здоровенный, как буйвол, — повторил Ранд. — Но тебя он слушался. Потому что ты поддерживала его своей нежностью и добротой.
   — И еще он голоса моего слушался. Я ему пела. — Она попробовала засмеяться, но голос был болезненно надтреснутым. — А вкусы-то у людей разные. Другим больным в палате это не нравилось, но Арнолд обожал колыбельные и еще всякие детские песенки. Да он и был ребенком. Таким здоровенным ребенком, которого мне надо было лелеять и выхаживать. — Она подтянула колени к груди, обхватила плечи руками и стала раскачиваться вперед и назад, как будто это движение могло заглушить боль.