— Но, сударыня… — пробормотал удивленный маркиз.
   — Сударь, — продолжала Фульмен, — вы проходили вчера вечером на улицу Сент-Андре…
   — Действительно, но откуда вы это знаете?
   — Один человек оскорбил вас. — Совершенно верно.
   — И вы деретесь с ним завтра?
   — Вам и это известно? — спросил удивленный Эммануэль.
   — Мне известно также, что вы были на улице Масон-Сорбонна, N 4, у Блиды.
   Маркиз почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу.
   — Блида хочет продать вам письмо за пятьсот тысяч франков.
   — Но, сударыня, — пробормотал Эммануэль, — кто же вы: друг или сообщница этой женщины?
   Презрительная улыбка мелькнула на губах Фульмен, и она пристально взглянула на Эммануэля.
   — Неужели во мне можно заподозрить ее друга? — спросила она.
   — Нет.
   Фульмен продолжала:
   — Маркиз, сегодня еще я могу быть полезной вам, но завтра, быть может, будет слишком поздно.
   — Но кто же вы?
   — Вы прочитали мое имя на визитной карточке; меня зовут госпожа Бевуаль, больше я ничего не могу сказать вам. Вы видите меня в первый раз и, может быть, в последний. Я явилась сегодня к вам как таинственная богиня, которую зовут Фортуной, и, проходя мимо, постучала в вашу дверь. Не будьте глухи, потому что после вы горько раскаетесь, если я пройду мимо.
   Эммануэль смотрел на нее со все возрастающим удивлением и спрашивал себя: не имеет ли он дело с сумасшедшей? Но у Фульмен был такой спокойный вид, она говорила так убедительно, что подобное предположение казалось немыслимым.
   — Сударыня, — сказал он ей, внезапно прерывая ее, — потрудитесь объясниться, ради Бога, потому что я ничего не понимаю.
   — Маркиз, — ответила она, — я повторяю вам, что я не могу сказать, ни кто я, ни кто меня послал и откуда я знаю о вашей дуэли и о вашем разговоре с Блидой. Удовольствуйтесь тем, что я явилась предложить вам неожиданную помощь.
   — Что вы хотите сказать, сударыня?
   — Покушаются на вашу жизнь…
   — О, я буду защищать ее, будьте спокойны!
   — На ваше состояние… Видите ли, — продолжала Фульмен, — с вас требуют пятьсот тысяч франков не для того, чтобы только получить эту сумму.
   — А… для чего же?
   — Потому что предполагают, что вы не можете достать эту сумму иначе, как продав или заложив одно из ваших имений, для чего необходима подпись вашей жены.
   — Это правда, — согласился маркиз, нахмурив брови, — я не мог бы выдать такую сумму без ее согласия.
   — Вы ошибаетесь.
   — Я… ошибаюсь?
   — Да, потому что я привезла вам эту сумму.
   — Вы!
   Фульмен утвердительно кивнула головой.
   — Но ведь я не знаком с вами! — вскричал маркиз, до крайности удивленный.
   — Вам и не нужно знать, кто я. Я привезла вам деньги, которые одалживаю вам без всяких формальностей, кроме расписки в получении. Вы будете платить по пять процентов годовых и уплачивать капитальную сумму частями по одной десятой в какие сроки вам угодно.
   Говоря это, Фульмен открыла бумажник из красного сафьяна и вынула оттуда два векселя банкирского дома «Ротшильд и К0» в Лондоне на дом Ротшильда в Париже, по двести пятьдесят тысяч франков каждый, уплата по которым должна была быть произведена через три дня по предъявлении.
   Эммануэлю показалось, что он бредит.
   — Сударыня, — сказал он наконец, — как ни ужасно мое положение…
   — Именно ужасно, — перебила его Фульмен, — и я сейчас скажу вам содержание письма, за которое вы так дорого должны заплатить.
   Маркиз сначала побледнел, потом лицо его вспыхнуло, и он сказал:
   — Как ни ужасно мое положение, но я не могу принять деньги от незнакомого друга…
   — Это вовсе не друг ваш, — возразила Фульмен.
   — Кто же в таком случае?
   — Слушайте, маркиз, — продолжала Фульмен, — позвольте мне сказать вам только одно слово, потому что более я ничего не имею права сообщить вам: улица Сент-Андре, мансарда улицы Масон-Сорбонна, ваш отель, Венсенский лес, где вы должны драться завтра, — все это составляет шахматную доску, на которой вы, ваш противник и Блида не более как пешки. Есть два лица, которые ведут между собою борьбу из-за вас.
   Эммануэль вздрогнул и бросил на Фульмен взгляд, полный беспокойства. Фульмен прибавила:
   — Одно из них, господин Шаламбель маркиз де Флар, наметило вас как предмет мщения и будет преследовать вас без пощады. Другое то, от которого я являюсь, прислало вам эту сумму, которую вы не знали, где достать, и это лицо к вашим услугам, так как первое против вас. Оно защищает вас, потому что вас хотят погубить.
   — А кто победит?
   — Одному Богу известно!
   Фульмен была невозмутимо спокойна и торжественна. Эммануэль вздрогнул.
   — Слушайте, — продолжала Фульмен, — я дам вам последний совет: возьмите эти пятьсот тысяч франков, выкупите письмо, которое необходимо во что бы ни стало уничтожить, деритесь с оскорбленным вами человеком, затем посадите вашу жену и детей в почтовую карету и уезжайте вместе с ними.
   — Что вы говорите, Боже мой?
   — Поезжайте в Италию, в Архипелаг, отправляйтесь в Азию, на край света, если это необходимо, и постарайтесь избегнуть роковой судьбы, преследующей вас.
   — Но что же это за судьба? — вскричал маркиз хриплым голосом.
   — Клятва, которой я связана, не дает мне права сказать это. Прощайте, маркиз.
   Фульмен положила на стол векселя и прибавила:
   — Вы напишете мне расписку?
   — Но, сударыня… — пробормотал он, все еще колеблясь.
   — Именем вашей жены и детей умоляю вас принять эти деньги, — сказала она.
   Маркиз взял перо и написал расписку в получении двух векселей на дом Ротшильда. Затем он подписался и отдал расписку Фульмен, которая спрятала ее в красный сафьяновый бумажник, простилась и направилась к двери.
   — Кому же я должен буду выплатить эту сумму? — спросил маркиз.
   — Через год с этой распиской к вам явится человек, и вы условитесь с ним относительно следующих сроков платежа.
   И уже на пороге Фульмен спросила:
   — Послушайте, еще одно слово.
   — Спрашивайте…
   — Вы очень хотите драться с Фредериком Дюлонгом?
   — С этим грубияном! Разумеется, нет.
   — Ну, так уезжайте сегодня ночью, уезжайте сейчас… Эммануэль отрицательно покачал головой.
   — Это невозможно, — сказал он.
   — Почему?
   — Меня сочтут за труса.
   — Так прощайте, сударь, — сказала Фульмен, — и да отстранит Господь грозу, собирающуюся над вашей головой.
   Фульмен вышла, а Эммануэль спросил себя: уж не грезят ли он. Но векселя, лежавшие перед ним, напомнили ему о действительности.
   — Все это очень странно, необъяснимо… — прошептал он. — Кто это лицо, преследующее меня? Неужели у меня есть враг?
   Этот вопрос, заданный им самому себе, заставил его мучительно вздрогнуть.
   В первый раз этот доселе счастливый человек испугался, увидав угрожающую ему беду, обратился к своей совести, так долго молчавшей, и начал разбираться в своих воспоминаниях, отыскивая между ними наполовину уже забытые имена тех, которые погибли от руки ужасной ассоциации «Друзей шпаги». Все те, которых наметило себе в жертвы это ужасное общество, уже в могилах, а мертвые не мстят… Кто же в таком случае преследует его? Маркиз Эммануэль Шаламбель де Флар-Монгори провел бессонную мучительную ночь, и, когда старик Жан вошел в его комнату, чтобы разбудить его, он застал маркиза сидящим на кровати, опустив голову на руки, с мутными и неподвижными глазами.
   — Барин, — сказал Жан, — вы приказали мне разбудить себя в половине седьмого.
   — Хорошо, одень меня и вели заложить карету да положи в нее пару шпаг.
   — О, Господи! — вскричал испуганный Жан. — Барин дерется?
   — Да, — сухо ответил Эммануэль. — И у меня нет секундантов. Но отельный швейцар и берейтор оба военные, а берейтор даже с орденом. Пойди и прикажи им одеться. Это почтенные люди, и они вполне могут быть моими секундантами. «И притом будут вполне подходящими, — мысленно добавил Эммануэль, — этому дуралею, который тащит меня к барьеру».
   Маркиз вскочил с постели, охваченный лихорадочной энергией, какая бывает у людей, ставящих свою жизнь на карту.

XXVI

   Две минуты спустя г-н Шаламбель де Флар-Монгори был уже одет. Эммануэль привык к ранним выходам из дома и к дуэлям, и в таких случаях всегда одевался крайне изысканно.
   Но когда все мелочи туалета были окончены, шпаги положены в карету, швейцар и берейтор снаряжены в путь, словом, когда было все готово, маркиз вдруг почувствовал ужасную тоску. Он вспомнил о жене и детях. Неужели он уедет, не взглянув на них, может быть, в последний раз, не запечатлев на их челе последнего поцелуя? Эммануэль, прежде храбрый и отважный, испугался… он страшился быть убитым, вспоминая о трех дорогих ему существах, приносивших ему в течение семи лет столько счастья.
   — Нет, нет, — сказал он себе, — я хочу видеть своих детей.
   Маленькие девочки спали на одной кровати в комнате, смежной со спальней их матери.
   Пройти в эту комнату можно было или через спальню маркизы или через коридор со стеклянной дверью.
   Через последний и вошел на цыпочках маркиз, сердце которого готово было разорваться, держа свечу в руке, потому что было еще темно. Он склонился над кроватью и хотел коснуться слегка губами чела спящих дочерей, чтобы не разбудить их; но свет свечи заставил одну из них, Берту, открыть глаза. Ребенок увидал Эммануэля, улыбнулся ему и, протянув ручонки, обвил его шею.
   — А! Это ты, папа? — сказала она.
   — Да, — ответил взволнованный маркиз и приложил палец к губам, — тише, не разбуди мать и сестру.
   — Ты еще не ложился спать, папа? — спросил ребенок.
   — Нет; доброй ночи, девочка.
   Эммануэль почувствовал, что сердце его готово разорваться. Он хотел убежать, но какой-то магнит, казалось, удерживал его около этого улыбавшегося ему ребенка и другого, тоже улыбавшегося ему сквозь сон. Но вдруг он услышал голос в соседней комнате.
   — С кем это ты говоришь, Берта? — спросила внезапно проснувшаяся маркиза.
   — С папой, — ответил ребенок.
   — Эммануэль! — позвала госпожа де Флар.
   Маркиз почувствовал, как у него задрожали ноги, но, повинуясь звуку дорогого голоса, вошел в комнату жены. Маркиза, удивленная, приподнялась и посмотрела на мужа. Эммануэль старался ступать твердо, но был бледен, и несколько капель пота выступили у него на лбу.
   — Откуда вы вернулись? — спросила маркиза. — И почему вы, мой друг, еще не спите?
   — Мне послышался шум в детской, — сказал маркиз, стараясь уклониться от прямого ответа, — и я сошел вниз…
   — Который час?
   — Но я, без сомнения, ошибся, — прибавил маркиз.
   — Который час? — переспросила маркиза, взгляд которой упал на каминные часы, показывавшие полчаса седьмого.
   И она заметила, что на муже ее вместо халата надет сюртук, застегнутый на все пуговицы, и чистое белье.
   — Ах! Господи! — сказала она. — Как… вы уже встали? — Да, — пробормотал Эммануэль. — Я ухожу.
   — В шесть часов утра? Подозрение закралось в голову маркизы.
   — О, Небо! — вскричала она.
   Эммануэль заметил, как она побледнела, и, обняв ее, он проговорил:
   — Боже мой! Что с вами?
   Он почувствовал, как тоска его усилилась и как страшно билось ее сердце.
   — Эммануэль! Эммануэль! — прошептала она. — Куда вы отправляетесь?.. Куда ты идешь?
   «О! — подумал маркиз, — какое мучение!» И громко ответил:
   — Милая моя, я хотел скрыть от вас правду, но теперь предпочитаю признаться вам.
   — Ах! — вскричала госпожа де Флар. — Вы деретесь? У Эммануэля хватило силы остаться спокойным и улыбнуться.
   — Только не я, — ответил он.
   — Не вы?
   — Нет.
   — А кто же?
   — Один из моих друзей, который явился ко мне вчера в одиннадцать часов вечера и просил меня быть у него секундантом.
   Маркиз имел еще достаточно мужества солгать и улыбнуться, и у него хватило геройства прибавить:
   — Согласитесь, что величайшее безумие для серьезного государственного мужа, подобного мне, быть секундантом у мальчика, который дерется, притом в первый раз; это студент, сын моего друга.
   — Бедный юноша! — пробормотала маркиза, поверившая словам мужа.
   — О! Я надеюсь привезти его к нам завтракать здравого и невредимого, — ответил маркиз.
   И, обняв жену, он прибавил.
   — Прощайте! Я желал бы приехать вовремя. До скорого свидания… Я вернусь к завтраку.
   Эммануэль вырвался из объятий жены, прошел снова через детскую, взглянул на детей в последний раз и ускорил шаги.
   Маленькая Берта уже опять заснула.
   На лестнице маркиз почувствовал упадок сил и мужества. Он прислонился на минуту к перилам, так как ноги его сгибались, и приложил лихорадочно дрожащую руку ко лбу, покрытому потом.
   — Боже мой! Боже мой! — прошептал он. — Неужели я их больше не увижу!..
   Шаламбель, шатаясь, спустился с лестницы, прошел двор, как пьяный, и опомнился только тогда, когда встретился со стариком Жаном, еще более бледным и дрожащим, чем сам он. Старый слуга открыл дверцу кареты.
   — Боже мой! Какое несчастье! — прошептал он. Маркиз строго посмотрел на него.
   — Жан, — сказал он ему, — ты скажешь маркизе, если она спросит, то же, что и я сказал ей: дерусь не я, а один из моих друзей.
   Жан поклонился со слезами на глазах. Маркиз сел в карету и сделал знак берейтору сесть рядом с собою, а швейцар тем временем уселся около кучера.
   Карета покатилась.
   В половине восьмого они достигли Царской заставы; был уже день, и понемногу спускался холодный, пронизывающий туман. Эммануэль высунул голову из кареты и начал смотреть по сторонам. В нескольких шагах от таможни одиноко стоял экипаж. Это был таинственный и печальный фиакр, который нанимают, чтобы ехать на дуэль, с равнодушным кучером и двумя низкорослыми и неповоротливыми клячами; он идет так же медленно, как и траурные дроги, и может поместить внутри себя двух секундантов, врача с инструментами, и пациента, то есть того беднягу, который вместо того, чтобы сидеть дома у камина с верной женой, с чистой улыбкой на губах и честным другом, отправляется драться из-за сомнительного поведения женщины с неизвестным ему человеком.
   «Вот мои противники», — подумал маркиз, окидывая взглядом карету.
   Карета продолжала продвигаться вперед. Из фиакра высунулась чья-то голова, без сомнения узнавшая карету де Флара, и дотоле неподвижный фиакр двинулся тоже в путь и поехал по большой Страсбургской дороге.
   Через двадцать минут карета и фиакр остановились в одной из аллей Венсенского леса. Из одного экипажа вышел Эммануэль, а из другого — Фредерик Дюлонг со своими секундантами. Старый студент против обыкновения не был пьян; он держался совершенно прямо, ступал уверенно, застегнув поношенный каштанового цвета сюртук поверх рубашки ослепительной белизны.
   Арман и студент, бывший вторым секундантом прежнего обожателя Блиды, были в классическом костюме секундантов: черных брюках и сюртуках, застегнутых до подбородка.
   Секунданты маркиза Шаламбеля де Флар-Монгори были тоже весьма приличны на вид. Их седые, коротко стриженные усы, военная выправка и красная ленточка в петлице одного из них производили самое лучшее впечатление.
   Эммануэль поздоровался со своим противником и с его секундантами, затем отошел немного в сторону и дал время последним определить условия. В течение пути маркиз не проронил ни слова и впал в какое-то уныние. Тысяча мрачных предчувствий охватывали и терзали его, заставляя сильно биться его сердце. Но как только маркиз вышел из кареты и ему пахнул в лицо холодный туман и свежий утренний ветерок, он вернул себе спокойствие и хладнокровие. Пока секунданты мерили шпаги, он посмотрел на своего противника и сказал себе:
   «Стыдно было бы быть убитым этим плебеем… Это равносильно смерти где-нибудь под забором».
   — Господа, — сказал Арман, — потрудитесь снять сюртуки.
   Маркиз снял сюртук и галстук, расстегнул рубашку, и, засучив рукава, взял шпагу из рук секунданта. И в эту минуту ему представилось, что он снова видит благородное улыбающееся лицо своей жены и слышит свежий и звонкий голосок маленькой Берты и ее сестры. Но это было лишь одну секунду. Едва он почувствовал в своей руке шпагу, как кровь прилила к его сердцу и глаза заблистали; и этот человек, который уже семь лет не прикасался к своей шпаге, стал в позицию, сохраняя полное хладнокровие, присущее грозным «Друзьям шпаги».
   — Гм! — прошептал молодой студент Гастон де Рубо на ухо Арману. — Мне кажется, что Фредерик будет убит.
   — И мне также, — ответил молодой человек; Фредерик Дюлонг посещал фехтовальные залы гораздо усерднее, чем лекции своего факультета. Если маркиз был удивительный дуэлист, то и старый студент обладал большой опытностью в дуэлях на шпагах, часто дрался и, вылезая из кареты, шел к месту поединка уверенный, что убьет своего противника. Но эта уверенность исчезла, как только глаза его встретились с глазами маркиза.
   Перед тем как нанести удар, оба противника смотрели друг на друга в течение трех секунд, и эти три секунды показались студенту целой вечностью. Маркиз был человек, которого вызывают на дуэль, заставляют драться, у которого есть жена и дети и который, слывя богачом, находит свою жизнь прекрасной и счастливой.
   Старый студент был праздношатающийся, у которого не было ни кола, ни двора, ни семьи, ни отечества, ни привязанности, ни надежд и для которого будущее представлялось таким же беспросветным, как прошедшее, а прошедшее — как настоящее, находивший жизнь однообразной и заботившийся о ней столько же, сколько о табачном дыме.
   Конечно, можно было бы предположить, что один из этих двух противников, богатый, счастливый, имевший очаг и дорогих существ, задрожит и не выдержит взора другого, для которого подобная встреча, по-видимому, была находкой.
   Но случилось как раз наоборот: отец семейства обратился во льва, его сверкающий взор навел внезапно ужас на студента. Шпаги скрестились, ударились одна о другую и в течение минуты скользили друг по другу, и эта минута положила конец дуэли.
   Секунданты увидели, как один из дерущихся направил удар своей шпаги, и услышали крик; у другого шпага выпала, и он, схватившись рукой за сердце и пошатнувшись, упал. Первый был маркиз, второй, обливавшийся потоками крови, — его противник.
   Эммануэль, наклонившись над последним, старался приподнять его, в то время как секунданты бежали к нему, и прошептал:
   — Сударь… простите меня!..
   — Да, — ответил студент разбитым голосом, — я вас прощаю… я виноват… но меня принудили… затем дождь… туман… Мне всегда говорили, что я умру в дождливый день.
   Студент, истекавший кровью, потерял сознание. Доктор, которого он привез с собою и который дожидался на некотором расстоянии, подбежал, ощупал зондом рану и объявил, что она не смертельна. Раненый был перенесен в фиакр, а маркиз сел в свою карету. У Царской заставы последний приказал своим секундантам выйти и сказал:
   — Наймите карету и поезжайте в отель. Я приду туда через час.
   Затем, обратившись к кучеру, он приказал:
   — Улица Масон-Сорбонна, 4.
   Маркиз Эммануэль Шаламбель де Флар-Монгори приказал своей карете остановиться на улице Школы Медиков и пешком направился в квартиру Блиды. Не справившись у привратника, он вошел, позвонил и даже постучал. Дверь квартиры оставалась запертой. Тогда Шаламбель спустился и вошел в помещение привратника.
   — Этой дамы нет дома, — последовал ответ, — но она приезжает каждый день в десять часов утра.
   — Хорошо, я зайду еще раз, — сказал маркиз.
   Так как было всего девять часов, Эммануэль начал прогуливаться по улице, куря сигару и не теряя из виду дома.
   Ровно в 10 часов он увидал вышедшую из кареты женщину. Маркиз подошел: это была Блида.
   — Милая моя, — сказал он ей, — я убежден, что ты не ждала моего визита.
   — Да, по крайней мере, сегодня.
   — Но ты, надеюсь, примешь меня?
   — Конечно! Войдите.
   Блида взяла ключ и пошла вперед. Эммануэль следовал за нею, вошел в так называемый салон и закрыл дверь. Блида выказала беспокойство.
   — Не бойся, — сказал, улыбаясь, маркиз, — я не убью тебя и не имею к тому ни малейшего желания.
   Тогда Блида сделалась нахальной.
   — Вы явились предложить мне сделку? — спросила она.
   — Нет…
   — Так зачем же вы явились?
   — Я принес вам назначенную вами сумму за письмо полковника.
   — Пятьсот тысяч франков?
   — Совершенно верно. Блида удивилась.
   — Как! — вскричала она. — Вы достали их?
   — Разумеется.
   — Со вчерашнего вечера?
   — Без сомнения.
   — Но ведь вы же дрались сегодня утром.
   — Как! Вы и это знаете?
   — Я провела вечер со студентами, которые рассказали мне это. И вы не ранены?
   — Нет, — холодно ответил маркиз, — но я думаю, что убил своего противника.
   — Он умер! — проговорила с ужасом Блида.
   — Нет еще, но может умереть сегодня вечером.
   Маркиз, говоря это, расстегнул сюртук, вынул бумажник и достал из него два чека по двести пятьдесят тысяч франков каждый.
   — Отдайте мне письмо, — сказал он.
   — О, мой милый, — ответила Блида, — я нахожу, что вы чрезвычайно наивны.
   — Наивен? Отчего?
   — Оттого, что вы думаете, будто я держу в этой отвратительной меблированной комнате письмо, которое стоит пятьсот тысяч франков.
   — Так где же оно?
   — Это тайна! Назначьте час: к вам явятся и вручат вам письмо взамен чеков.
   — Хорошо! — сказал Эммануэль. — Я назначаю полдень.
   Полчаса спустя он вернулся в свой отель на улице Пентьевр.
   Маркиза стояла у окна спальной. Она вскрикнула от радости, увидав въезжавшую во двор карету, и поспешила навстречу мужу.
   —Ах, друг мой, — сказала она ему. — Я обо всем догадалась и все поняла, когда вы уже уехали… Какое неблагоразумие и как это дурно с вашей стороны!..
   Она смеялась и плакала, говоря это, и сжимала маркиза в своих объятиях. В это время подбежали маленькие девочки и обхватили шею отца розовыми маленькими ручонками. Эммануэль понемногу начал успокаиваться; ему показалось, что новая жизнь раскрывается перед ним, и в продолжение часа, сидя за столом между женою и детьми, маркиз Шаламбель де Флар-Монгори считал себя счастливейшим из смертных.
   В полдень ему доложили, что кто-то желает его видеть. Эммануэль поднялся в кабинет и принял явившегося к нему посетителя. Это был старик высокого роста, седой, хотя глаза его еще светились, как у юноши. По этому описанию читатель должен узнать графа Арлева.
   — Маркиз, — сказал он, — мне поручено вручить вам это письмо взамен пятисот тысяч франков.
   И он подал запечатанный конверт маркизу. Тот разорвал его и вынул уже пожелтевшее письмо, взглянул на подпись, узнал ее, и затем пробежал все письмо. Содержание его было, действительно, то самое, о котором говорила Блида; это было то ужасное письмо, которое грозило разрушить супружеское счастье маркиза.
   В свою очередь, он протянул старику оба векселя, составляющие сумму в пятьсот тысяч франков. Последний взял их, осмотрел, одобрительно кивнул головой, встал, поклонился и вышел.
   Оставшись один, маркиз зажег свечу, поднес к огню письмо и сжег.
   «Да, — сказал он себе, — решительно есть люди, которые родились под счастливой звездой. Мое семейное спокойствие, нарушенное на некоторое время, снова обеспечено. Меня могли убить сегодня утром, но я вернулся жив и невредим. Я действительно счастливый человек и бросаю вызов судьбе».
   Но едва он подумал, как судьба, по-видимому, пожелала принять брошенный им вызов. Дверь отворилась и вошел старик Жан, неся на подносе визитную карточку. На этой карточке, маркиз, вздрогнув, прочитал имя, которое показалось ему небесным предостережением:
   «Барон де Мор-Дье».
   — Ах, — прошептал он, задыхаясь. — Это человек, приносящий несчастье! Что еще он хочет предсказать мне?

XXVII

   — Сударь, — сказал старик Жан, — господин ждет…
   — Ждет? — спросил маркиз, вскакивая со стула, — ждет, говоришь?
   — Да, сударь.
   — Он… осмелился…
   — Этот господин с орденом, прилично одет, отчего я должен был отказать ему? Он в комнате рядом.
   — Впусти его, — печально проговорил маркиз.
   Жан открыл дверь, и маркиз Шаламбель де Флар-Монгори увидел входившего барона де Мор-Дье. Барон не был одет так плохо, как накануне: платье его было вполне прилично и зеленая с красным ленточка украшала его петлицу. Он вошел непринужденно, как истый джентльмен, и небрежно протянул руку маркизу.
   — Здравствуйте, — холодно встретил его Эммануэль, не принимая его руки, — садитесь.
   — Как, — спросил барон, — вы не хотите пожать мою руку, маркиз?
   — Извините меня, но…
   Де Мор-Дье принял надменный вид.
   — Вот как! — вскричал он. — Вы издеваетесь надо мною, господин Шаламбель?
   — Милостивый государь!
   — Вы отказываетесь пожать мою руку, но ведь мы, мне кажется, принадлежим к одному роду…
   И барон, сделав ударение на последнем слове, замолчал, но немного погодя прибавил:
   — Мы с вами члены одного и того же дома, я полагаю…
   — Я, сударь, и не отрицаю этого…
   — Мы с вами одинакового происхождения, как кажется.
   — Разумеется, — пробормотал Эммануэль.
   — И когда люди…
   — Милостивый государь, — перебил его де Флар, — позвольте мне сказать одно слово.