Когда дверь закрылась и узник остался в одиночестве, он подошел к окну, выходившему на особняк Коанье. Одно из окон особняка находилось напротив комнаты Жоржа, и он мог. видеть все, что делалось там; к тому же окно было открыто.
   Жорж возвратился к двери, прислушался и понял, что в коридоре находится часовой.
   Затем он вновь подошел к окну и открыл его. На улице не было часовых; полагались на массивные решетки, которые казались надежнее самой бдительной охраны.
   Итак, надежды бежать без посторонней помощи не было.
   И все же Жорж ожидал помощь; оставив окно открытым, он пристально смотрел в сторону особняка Коанье, который, как мы уже сказали, возвышался напротив здания полиции. И действительно, к своей радости, примерно через час Жорж увидел, что в комнату напротив окна тюрьмы швейцар особняка привел Мико-Мико с бамбуковым шестом на плече. Арестант и Мико-Мико обменялись одним лишь взглядом, но этот взгляд, каким мгновенным он ни был, вернул Жоржу спокойствие духа.
   С этого момента Жорж казался безмятежным, как будто он находился в своем доме в Моке. Лишь внимательный наблюдатель заметил бы, как порою хмурились его брови и он проводил рукой по лбу; за внешне спокойным обликом крылись тревожные, мятежные мысли, которые, словно бушующее море, своим приливом и отливом волновали Жоржа.
   Однако проходило время, и не было никаких признаков какого-либо беспорядка в городе. Не слышно было ни боя барабана, ни лязга оружия. Два или три раза Жорж подбегал к окну, обманутый донесшимся шумом, но всякий раз шум, принятый им за барабанный бой, оказывался грохотом проезжавшей по улице телеги с бочками.
   Наступала ночь, и по мере ее приближения возбуждение Жоржа возрастало. В лихорадочном волнении он шагал от двери к окну; выход по-прежнему охранялся часовыми, а окно было прочно зарешечено.
   В раздумье Жорж прижимал руку к груди, лицо его слегка искажалось, и это свидетельствовало о том, как сильно бьется его сердце, от чего не застрахован даже самый мужественный человек в момент грозных поворотов судьбы. Разумеется, он думал об отце, который не подозревает о нависшей над семьей опасности.
   Что касается губернатора, то, как ни велика была неприязнь к нему Жоржа, потерпевшего неудачу, подобно проигравшему игроку, он не мог не понимать, что губернатор, с присущим аристократу тактом, желал его спасти, и, лишь после того как Жорж отверг все его предложения, приказал его арестовать.
   Итак, Жорж Мюнье был арестован по обвинению в государственной измене.
   Сумерки сгущались. Жорж взглянул на часы: была половина девятого, в десять часов должно было начаться восстание.
   Подняв голову, Жорж вновь взглянул на особняк Коанье; в комнате напротив мелькнула тень, затем Жоржу подали знак. Он отошел от окна; какой-то сверток пролетел сквозь прутья решетки и упал посреди камеры.
   Бросившись к свертку, Жорж поднял его: в нем были веревка и напильник; то была помощь извне, которую с нетерпением ждал Жорж. Теперь свобода зависела от него, но он желал воспользоваться ею в тот момент, когда начнется восстание.
   Жорж спрятал веревку под матрац; когда наступила полная темнота, он начал подпиливать прутья решетки.
   Прутья находились на таком расстоянии один от другого, что, убрав один из прутьев, Жорж смог бы пролезть в образовавшийся проем.
   Однако дело продвигалось медленно: пробило девять часов, половина десятого, десять; узник продолжал пилить железную решетку, как вдруг ему показалось, что в конце улицы Правительства, подле театра и в порту, вспыхнули яркие огни, но ни один патруль не появился на улице, ни один солдат не возвращался в свою казарму. Жорж не мог понять причин бездеятельности губернатора; он слишком хорошо знал его и был уверен, что тот предпримет охрану города; между тем город, казалось, оставался без охраны, словно всеми покинутый.
   Но вот в десять часов Жорж услышал гул, доносившийся со стороны Малабарского лагеря; именно оттуда, очевидно, должны были появиться повстанцы, собравшиеся на берегу Латанье. Жорж принялся действовать более энергично: внизу прут был уже перепилен, он начал пилить сверху. Гул усиливался: сомнений не было — то был гул многих тысяч голосов.
   Лайза сдержал слово; радостная улыбка появилась на лице Жоржа, гордость озарила его чело; значит, будет битва, и если суждена не победа, то, во всяком случае, борьба!
   И он, Жорж, присоединится к схватке: прут решетки уже еле держится! С бьющимся сердцем он напряг слух: шум приближался, а свет, который он заметил раньше, становился все ярче. Был ли то пожар в Порт-Луи? Едва ли: не было слышно криков отчаяния.
   Более того, в нарастающем гомоне можно было различить скорее возгласы ликования, чем угрозы, не слышалось бряцания оружия, а улица, где находилось здание полиции, оставалась пустынной.
   Жорж прождал еще четверть часа, надеясь, что раздастся стрельба, и он, наконец, убедится, что началась борьба, однако слышался лишь тот же странный шум.
   Тогда узник решил, что главное для него — бежать из тюрьмы. Последним усилием он вырвал прут из решетки, крепко привязал веревку у основания решетки, выбросил на улицу отпиленный прут, решив, что он послужит оружием, пролез сквозь проем, соскользнул по веревке и без затруднений опустился на землю; затем подобрал железный прут и ринулся в одну из прилегающих улиц.
   Приближаясь к Парижской улице, которая пересекает северный квартал города, Жорж увидел, что свет становится все ярче, до его слуха донесся возрастающий гул: наконец он достиг одной из ярко освещенных улиц и все понял.
   Улицы, примыкавшие к Малабарскому лагерю, как раз к тому месту, откуда повстанцы предполагали войти в город, были ярко освещены, словно по случаю праздника; в разных местах, перед наиболее заметными домами, стояли открытые бочки с араком, ромом и водкой, предназначенные для бесплатной раздачи. Негры двинулись на Порт-Луи, словно лавина, издавая воинственные и яростные крики. Но, войдя в город, они увидели, что улицы освещены и повсюду стоят бочки с вином. Это был неодолимый соблазн. Некоторое время их удерживала боязнь, что вино отравлено, а также приказ Лайзы. Вскоре, однако, природная страсть одержала верх над дисциплиной и даже над страхом; несколько человек бросились к бочкам и начали пить. Буйная радость смельчаков увлекла всю толпу негров, началось повальное пьянство; огромное множество невольников, которые могли бы захватить Порт-Луи, мгновенно рассеялось и, окружив бочки, принялось с радостным бешенством поглощать водку, ром, арак — эту вечную отраву рабов, при виде которой негры, не в силах устоять перед соблазном, готовы продать детей, отца, мать, наконец самих себя.
   Именно отсюда доносился зловещий гомон, которого Жорж не мог объяснить. Губернатор воспользовался советом Жака и, как мы сможем убедиться, с успехом применил его. Повстанцы, вошедшие в город, прежде чем пересечь квартал, расположенный между Малой горой и Тру-Фанфароном, задержались невдалеке от губернаторского дома.
   Глядя на ужасное зрелище, Мюнье не сомневался более в трагическом исходе восстания; он вспомнил наставления Жака, и ему стало стыдно.
   И с этими людьми он надеялся изменить жизнь негров на острове, добиться их освобождения от гнева рабства, в котором они пребывали в течение двух веков! Чего же он добился? Вот они, пьяные, распевают песни, танцуют, веселятся, ни о чем другом не думают; триста солдат смогли бы теперь отвести на плантации и заставить работать этих опустившихся, распоясавшихся десять тысяч негров!
   Итак, длительный этап самовоспитания оказался напрасным; углубленное изучение собственных сил, сердца, личных возможностей было бесполезным; превосходство характера, ниспосланное богом, житейский опыт — все потерпело крах перед торжеством инстинкта расы, увлеченной алкоголем и пренебрегшей свободой.
   В этот миг Жорж осознал бесплодность своих помыслов; его гордость вознесла было его ввысь, затем все низверглось; то было лишь видение — и Жорж очутился на том же месте, где его обуяла неуемная гордость. Группа любопытствующих, несомненно, не понимала причин импровизированного праздника, устроенного губернатором для рабов, и смотрела на все происходящее, вытаращив глаза и разинув рты; каждый спрашивал соседа, что это означает, и сосед; такой же несведущий, как и он, не мог дать никакого объяснения.
   Жорж переходил от группы к группе, вглядываясь в ярко освещенные улицы, где шатались пьяные негры, бормотавшие несусветные глупости. Он искал среди толпы падших единственного человека, на которого мог бы положиться посреди общего разгула. То был Лайза!
   Вдруг Жорж услышал шум, несущийся от здания полиции; с одной стороны раздавались сильные залпы, следовавшие с регулярностью, характерной для войсковых подразделений, с другой стороны велся редкий беспорядочный огонь.
   Итак, все-таки было место, где происходило сражение.
   Жорж бросился туда и пять минут спустя оказался на улице Правительства. Он не ошибся, группой сражавшихся командовал Лайза, который, узнав, что Жорж арестован, возглавил отряд из четырехсот верных бойцов, обошел город вокруг и направился к зданию полиции, чтобы освободить Жоржа. Власти, по-видимому, узнали об этом, и как только группа инсургентов была замечена в конце улицы, батальон англичан двинулся ей навстречу.
   Лайза полагал, что ему не удастся освободить Жоржа без борьбы, но рассчитывал на прибытие в город тех мятежников, которых он ждал со стороны Малабарского лагеря; они должны были помочь. По известной уже нам причине этого не произошло.
   В мгновение ока Жорж оказался среди сражавшихся; он громко закричал: «Лайза! Лайза!» Значит, он все же нашел негра, достойного называться человеком; он встретил душу, родственную его душе.
   Два вождя объединились в огне сражения и, не пытаясь обезопасить себя, не боясь свистящих вокруг пуль, обменялись несколькими словами, продиктованными безысходностью положения.
   Лайза был обо всем осведомлен; покачав головой, он произнес:
   — Все погибло.
   Желая внушить ему надежду, Жорж посоветовал воздействовать на пьяниц, но Лайза с презрением заметил:
   — Они будут пить, пока ничего не останется, надеяться не на что. Множество бочек было открыто, чтобы вина хватило на всех.
   Великая борьба уже изначально становилась бессмысленной. Жорж, которого Лайза стремился спасти, был теперь на свободе; оставалось лишь пожалеть убитых и раненых негров и дать сигнал к отступлению.
   Но отступать по улице Правительства было невозможно; в то время как отряд Лайзы стоял против английского батальона, преграждавшего ему путь, другой правительственный отряд, укрывшийся в засаде у порохового завода, вышел с барабанным боем и преградил дорогу, по которой ранее проникли в город Лайза и его сподвижники. Пришлось отступить по улицам, прилегающим ко Дворцу правосудия; и по ним добираться до Малабарского лагеря.
   Пройдя шагов двести, Лайза и отряд оказались на освещенных улицах, где стояли бочки с вином. Перед ними предстала картина необузданного разгула.
   А в конце каждой улицы виднелись сверкавшие в темноте штыки английской роты. Жорж и Лайза переглянулись с горькой улыбкой, означавшей, что речь теперь может идти уже не о победе, а лишь о смерти, но о мужественной смерти.
   Однако оба попытались сделать последнее усилие: они бросились на главную улицу, стремясь присоединить свой отряд к восставшим неграм. Некоторые из повстанцев были не в состоянии понять, чего от них хотят предводители, другие пели песни и танцевали, едва держась на ногах; большинство же напившихся до бессознательного состояния валялись на земле.
   Лайза схватил хлыст и начал изо всех сил избивать несчастных. Жорж, опираясь на железный прут, единственное свое оружие, смотрел на них с глубоким презрением.
   Вскоре Мюнье и Лайза окончательно поняли, что надеяться не на что и каждая потерянная минута угрожает их жизни; к тому же кое-кто из верных рабов, соблазненных бочкой с вином, также предали своих вождей. Нельзя было терять время, следовало отступить.
   Жорж и Лайза собрали небольшой отряд из верных людей и направились по улице, на которой находились солдаты английского гарнизона. Пройдя небольшое расстояние, они увидели направленные в их сторону ружья; внезапно вспыхнул огонь, град пуль посыпался на их ряд, сразив не менее десяти человек, и тогда раздалась команда:
   —"Вперед!"
   Вскоре оба отряда сошлись, и завязалась рукопашная.
   То была кровопролитная схватка; известно, сколь мужественны английские солдаты и как геройски они умирают.
   Но ныне они имели дело с отчаявшимися людьми, которые знали, что, если попадут в плен, их ждет позорная смерть, и поэтому хотели умереть свободными.
   Жорж и Лайза показывали чудеса отваги и мужества.
   Лайза — с ружьем, которое он держал за ствол, пользуясь им, как бичом; Жорж — с железным прутом тюремной решетки, служившим ему дубинкой; сподвижники помогали им, бросаясь со штыками на англичан, в то время как раненые, ползая по земле, наносили противнику ножевые раны.
   Минут десять продолжалась яростная, смертельная борьба; трудно было предсказать, на чьей стороне будет победа: однако отчаяние победило дисциплину; ряды англичан разомкнулись, словно прорванная плотина, что позволило потоку негров ринуться в брешь и выйти за пределы города.
   Жорж и Лайза, руководившие атакой, находились теперь в арьергарде, чтобы обеспечить отступление. Вскоре прибыли к подножию небольшой горы, крутой и хорошо укрытой, так что англичане не рискнули бы направиться сюда. Здесь остановились, и воины смогли перевести дух. Человек двадцать чернокожих окружили вождей, остальная же часть отряда рассеялась во все стороны; отныне не приходилось думать о сражении, предстояло укрыться в Больших лесах.
   Жорж определил место сбора повстанцев вокруг Моки, где проживал его отец; он сказал,
   что выйдет из Моки на следующий день на заре и направится к Большому порту, где раскинулись дремучие леса. В этот миг луна, проплывая между облаками, озарила бледным светом отряд, которым командовал Жорж, как вдруг в растущем вблизи кустарнике блеснул огонь, раздался выстрел, и Жорж упал к ногам Лайзы, сраженный пулей. Вслед за тем кто-то бросился из дымящегося кустарника в лощину, пробираясь к английским войскам, расположившимся на берегу ручья Пюсоль.
   И хотя стрелявший бежал быстро, Лайза узнал его. Прежде чем Жорж потерял сознание, он услышал возглас Лайзы:
   — Антонио-малаец!

Глава XXIII. СЕРДЦЕ ОТЦА

   В то время как события, описанные нами, происходили в Порт-Луи, Пьер Мюнье в Моке с тревогой ожидал исхода борьбы, на которую намекал ему сын. Привыкший, как мы уже сказали, к вечному господству белых, отец давно решил для себя, что это господство не только благоприобретенное право, но и естественное состояние. Как ни велика была его преданность сыну, он не мог поверить, что можно устранить вековые расистские преграды.
   Итак, Пьер Мюнье с тревогой ожидал возвращения сына.
   Смертельно бледный, он безмолвно сидел в своей комнате, устремив взгляд на дверь.
   Внезапно послышались шаги множества людей. Шум приближался и усиливался; несчастному отцу почудилось, что это похоронная процессия.
   Вскоре в переднюю молча вошли люди; в тишине старику послышался стон, и ему показалось, что это стон его сына.
   — Жорж, — воскликнул он, — Жорж, это ты, ради бога, отвечай, говори, иди ко мне!
   — Да, отец, — ответил Жорж слабым, но спокойным голосом, — это я.
   В тот же миг дверь открылась, вошел Жорж и остановился, опираясь на дверь; он был так бледен, что Пьеру Мюнье на мгновение почудилось, будто это тень от его сына, которую он вызвал и которая возникла перед ним. Поэтому он не бросился к сыну, а отступил назад.
   — Во имя неба, — прошептал он, — что с тобой, что случилось?
   — Ранение тяжелое, но, успокойтесь, отец, не смертельное, вот видите, я стою на ногах, правда, долго стоять не могу.
   Затем он слабым голосом произнес:
   — Ко мне, Лайза, помоги.
   И упал на руки негра. Пьер Мюнье бросился к сыну, но Жорж уже потерял сознание.
   С присущей ему необычайной силой воли Жорж, несмотря на слабость, почти умирая, хотел показаться отцу здоровым — на этот раз не из чувства гордости, но лишь потому, что знал, как любит его отец, и боялся, что, если тот увидит сына на носилках, его может поразить смертельный удар. Не слушая уговоров Лайзы, он встал с носилок, на которых негры по очереди несли его, пробираясь по ущельям горы Пус. С нечеловеческим усилием, подчиняясь могучей воле, преодолевающей физическую немощь, он поднялся, уцепился за стену и, стоя, предстал перед отцом.
   Как он и предполагал, это успокоило старика.
   Лайза стоял в углу подле буфета, опираясь на ружье, и, то и дело поглядывая на окно, ожидал наступления рассвета.
   Другие негры, бесшумно удалившиеся, после того как перенесли Жоржа на диван, теснились в соседней комнате, по временам просовывая свои черные головы в дверь. Некоторые расположились возле дома, перед окнами; многие были ранены, но, казалось, никто не думал о своих ранах.
   С каждой минутой число негров возрастало, так как беглецы, рассыпавшиеся во все стороны, чтобы не попасть в руки англичан, подходили к дому Мюнье разными дорогами, один за другим, словно заблудившиеся овцы, которые возвращаются в стадо. В четыре часа утра вокруг дома собралось около двухсот негров.
   Тем временем Жорж пришел в себя и попытался успокоить отца, но голос его был настолько слаб, что, как ни радовался старик, он попросил сына замолчать; затем он спросил, куда ранен Жорж и какой врач перевязывал рану; улыбаясь, слабым движением головы Жорж указал на Лайзу.
   Известно, что некоторые негры в колониях славятся как умелые хирурги; иногда даже белые колонисты предпочитают обращаться к ним, а не к профессиональным врачам. Дело объясняется просто: эти первобытные люди подобны нашим пастухам, которые часто отнимают пациентов у самых опытных докторов, постоянно находясь в царстве природы и постигая, так же как звери, некоторые ее тайны, неведомые другим людям. Лайза слыл на острове замечательным хирургом; негры объясняли его знания тем, что он постиг тайну магических заклинаний, представители же белой расы считали, что он знает травы и растения, названия и свойства которых не известны никому другому. И Пьер Мюнье успокоился, узнав, что рану сына перевязывал Лайза.
   Между тем близился час рассвета. С каждой минутой Лайза, казалось, все сильнее беспокоился. Ждать дольше было нельзя; под предлогом, что хочет пощупать пульс больного, он подошел к Жоржу и тихо произнес несколько слов.
   — О чем вы спрашиваете и что вы хотите, дорогой друг? — спросил Пьер Мюнье.
   — Вы должны знать, чего он хочет, отец: он хочет, чтобы я не попал в руки белых, и спрашивает меня, чувствую ли я себя достаточно хорошо, чтобы меня можно было перенести в Большие леса.
   — Перенести тебя в Большие леса! — воскликнул старик. — Такого слабого, нет, это невозможно.
   — Но ведь другого выхода нет, отец, иначе меня арестуют у вас на глазах, и…
   — Что им нужно от тебя? Что они могут тебе сделать? — спросил встревоженный Пьер Мюнье.
   — Они желают, отец, расправиться с ничтожным мулатом, осмелившимся бороться против них и, может быть, в какой-то момент заставившим их дрожать от страха. Что они могут со мной сделать?! О! Самую малость, — улыбаясь произнес Жорж, — они могут отрубить мне голову в Зеленой долине.
   Старик побледнел и задрожал всем телом, охваченный негодованием. Затем он поднял голову и, глядя на раненого, прошептал:
   — Схватить тебя, отрубить тебе голову, отнять от меня моего мальчика, убить его, убить моего Жоржа! Только за то, что он красивее их, смелее их, образованнее… Пусть-ка они придут сюда!..
   И с отвагой, на которую еще пять минут назад казался неспособным, старик ринулся к карабину, пятнадцать лет висевшему без применения на стене, схватил его и воскликнул:
   — Да, да! Пусть придут и тогда поглядим! Вы лишили бедного мулата всего, господа бледнолицые, — лишили его самоуважения. — Он помолчал. — Если даже вы лишили бы его жизни, то и тогда он не произнес бы ни слова, но вы хотите отнять у него сына, чтобы посадить в тюрьму, чтобы пытать его там, отрубить ему голову! Ну, господа белые, приходите, и тогда посмотрим. Пятнадцать лет в нас зреет ненависть; приходите же, настало время свести с вами счеты!
   — Прекрасно, дорогой отец, прекрасно! — воскликнул Жорж, приподнявшись на локте, лихорадочно блестящими глазами глядя на старика, — прекрасно! Теперь я узнаю вас!
   — Итак, решено, в Большие леса, — сказал старик, — и посмотрим, осмелятся ли они преследовать нас. Да, сын, отправляйся; лучше быть в Больших лесах, чем в городе. Там над нами бог; пусть всевышний видит и судит нас. А вы, друзья, — продолжал мулат, обращаясь к неграм, — ведь вы всегда считали меня хорошим хозяином?
   — О да! Да! — в один голос воскликнули негры.
   — Разве вы не говорили много раз, что преданы мне не как рабы, а как родные дети?
   — Да, да!
   — Так вот, настал час, когда вы должны доказать мне свою преданность.
   — Приказывайте, хозяин, приказывайте!
   — Входите, входите все! — Комната наполнилась неграми. — Знайте, — продолжал старик, — мой сын решил спасти вас, дать вам свободу, сделать вас людьми; вот какое вознаграждение он получил. Но это еще не все; они, белые, хотят отнять его у меня, раненного, в крови, умирающего. Хотите его защитить, спасти его, решитесь ли вы умереть за него и вместе с ним?
   — Да, да! — закричали все.
   — Тогда в Большие леса, в Большие леса, — произнес старик.
   — В Большие леса! — повторили негры.
   Вслед за тем люди подняли сплетенные из веток носилки к дивану, на котором лежал Жорж, перенесли на них раненого, четыре негра ухватились за ручки и вынесли Жоржа из дома.
   Их сопровождал Лайза, за ним следовали все негры; Пьер Мюнье вышел последним, оставив дом открытым, брошенным, безлюдным.
   Колонна из двухсот негров продвигалась по дороге, ведущей от Порт-Луи в Большой порт; спустя некоторое время колонна повернула направо и поспешно приблизилась к подножию Средней горы, направляясь к истоку Креольской реки.
   Прежде чем зайти за гору, Пьер Мюнье, замыкавший колонну, поднялся на холм и в последний раз обратил взор в сторону покинутого им прекрасного дома. Перед его глазами раскинулась богатая плантация тростника, маниока и маиса, роскошные заросли памплемуссов, на горизонте высились величественные горы, обрамлявшие его поместье, подобно гигантской стене. Он подумал, что понадобилось три поколения честных, трудолюбивых людей, каким был он сам, чтобы на этой первозданной земле создать рай. Вздохнув и смахнув слезу, он поспешил к носилкам, где его ожидал раненый сын, ради которого он покидал родные места.

Глава XXIV. БОЛЬШИЕ ЛЕСА

   Занимался день, когда группа беглецов достигла истоков Креольской реки; лучи солнца с востока осветили вершину Гранитной горы; пробуждалась жизнь леса. На каждом шагу у негров из-под ног выбегали танреки и спешили спрятаться в норы; обезьяны прыгали по ветвям, цепляясь за них хвостами, раскачиваясь, они с удивительной ловкостью прыгали с одного дерева на другое, укрываясь, в густой листве. С громким шумом взлетал глухарь, сотрясая воздух своими тяжеловесными крыльями, а серые попугаи, словно потешаясь над ним, игриво сопровождали его; появилась и другая птица — кардинал, подобный летящему пламени, быстрый, как молния, и сверкающий, как рубин. Природа, всегда молодая, беззаботная, всегда плодоносная, своей прозрачной тишиной и спокойной беспечностью являла вечный контраст людскому обществу с его волнениями и скорбями.
   После нескольких часов ходьбы отряд сделал остановку на равнине у подножия Безымянной горы, невдалеке от протекавшей реки. Все проголодались; к счастью, по дороге люди успешно занимались охотой, некоторые палками забили танреков — для негров это настоящее лакомство, другие убили обезьян и глухарей. Наконец, Лайза подстрелил оленя, за которым погнались четыре негра, через час они доставили его в лагерь. Итак, пищи хватило на всех.
   Лайза воспользовался стоянкой для того, чтобы перевязать раненого; по дороге он часто отдалялся от носилок, собирал травы или растения, целебные свойства которых были известны только ему. Когда пришли на стоянку, он смешал травы, положил собранный ворох в расщелину скалы и растер круглым камнем. Закончив это, он выжал из смеси сок, смочил им чистую тряпку и, сняв старую повязку, приложил новый компресс на двойную рану: к счастью, пуля не застряла в теле, а, попав под левое ребро, прошла насквозь и вышла наружу под бедром.
   Пьер Мюнье с тревогой следил за этой операцией. Рана оказалась тяжелой, но не смертельной; можно было ожидать, что если не поврежден какой-либо жизненно важный орган, то выздоровление пойдет в этих условиях даже быстрее, чем оно шло бы под наблюдением городского врача.
   Жорж, несмотря на боль, причиняемую перевязкой, даже не поморщился и старался, чтобы рука его, которую отец держал в своей руке, не дрожала.
   Но вот перевязка была завершена, трапеза закончена; пришла пора продолжать путь. Большие леса приближались, но немногочисленный отряд шел медленно; несли раненого, и трудно было продвигаться по лесной местности; на пути, где проходил отряд, от самого дома оставался заметный след. В течение часа шли вдоль берега Креольской реки, затем свернули влево и оказались у опушки леса. На пути все чаще стали встречаться густые заросли мимозы, между деревьями высоко поднимались гигантские папоротники, с вершин, подобные змеям, зацепившимся за них хвостами, свисали лианы; это означало, что отряд проник в Большие леса.