Внезапно Мюнье странным образом изменился: чувство унижения, которого он не мог побороть перед лицом белых, исчезло, уступив место чувству собственной значимости. Он выпрямился во весь свой могучий рост, глаза его, выражавшие смирение, когда он стоял перед де Мальмеди, загорелись. Дрожавший прежде голос зазвучал грозно и убежденно; вскинув ружье на плечо, вытащив саблю из ножен и протянув мускулистую руку в сторону противника, он отдал команду: «Вперед!»
   Затем, бросив взгляд на младшего сына, стоявшего подле негра и с одобрением приветствовавшего отца, он направился с отрядом вслед за пехотинцами гарнизона и солдатами Национальной гвардии, в последний раз крикнув негру:
   — Телемак, береги моего сына!
   Линия обороны была разделена на три части. Налево бастион Фанфарон, выстроенный у самого моря и снабженный восемнадцатью пушками, в середине главное укрепление — двадцать четыре орудия, направо — батарея Дюма, защищенная только шестью пушками.
   Англичане, вначале двигавшиеся тремя колоннами, преследуя три разные цели, скоро обнаружили силу двух первых и сосредоточились на третьей, которая не только, как мы сказали, была самой слабой, но обслуживалась одними лишь местными артиллеристами. Однако же, против всякого ожидания, при виде плотной массы, двигавшейся на нее в грозном порядке, эта воинственная молодежь вовсе не растерялась. Все поспешили занять свои посты, маневрируя быстро и ловко, подобно опытным солдатам, открыли прицельный огонь. Вражеские войска решили, что они ошиблись относительно мощности батареи и числа обслуживающих ее людей. И все же они шли вперед, потому что чем смертоноснее стреляла батарея, тем насущнее была необходимость погасить ее огонь. Но вот проклятая батарея совсем разгневалась и, подобно фокуснику, который заставляет забыть один свой невероятный фокус, показав другой, удвоила залпы, вслед за ядрами посылая картечь, причем с такой быстротой, что в рядах врагов началось смятение. В то же время, поскольку англичане подошли на расстояние ружейного выстрела, началась перестрелка, так что неприятель, видя, как его ряды редеют или вовсе уничтожаются, удивленный этим неожиданным отпором, отступил и занял новую позицию.
   По приказу главнокомандующего регулярные войска и батальон национальных гвардейцев, которые до того были сосредоточены в самом опасном месте, пошли в атаку на фланги противника, в то время как грозная батарея продолжала громить его с фронта. Регулярные войска точно осуществили маневр, бросились на англичан, прорвали их ряды, вызвав замешательство в боевых порядках. Батальон островитян под командой де Мальмеди действовал безуспешно. Вместо того чтобы обрушиться на левый фланг и пойти в атаку вслед за регулярными войсками, он взял неверное направление и атаковал англичан с фронта. Тогда батарее пришлось прекратить огонь, который больше всего пугал противника. Англичане, видя, что у неприятеля меньше солдат, чем у них, вновь осмелели и обрушили огонь на национальных гвардейцев, которые, следует отдать им должное, выдержали удар, не отойдя ни на шаг.
   "Однако они не могли долго сопротивляться. Зажатые врагом, более опытным и превосходящим их числом, с одной стороны и своей батареей, которая вынуждена была прекратить огонь, с другой, добровольцы начали отступать. Вскоре левый фланг англичан в красных мундирах напал на правый батальон островитян, и они, уже почти окруженные и достаточно разумные для того, чтобы не пытаться противопоставить свое каре сильно превосходящему по численности противнику, чуть было не погибли. Англичане продолжали продвигаться вперед и, подобно морскому приливу, уже почти окружили своими волнами этот островок солдат, как вдруг раздался возглас: «Франция! Франция!»; последовала страшная стрельба, затем наступила тишина, более грозная, чем грохот орудий.
   В задних рядах противника возникло необъяснимое волнение, оно почувствовалось вскоре и в передних рядах; красные мундиры не выдержали мощной атаки штыками, были подкошены, словно колосья серпом крестьянина. Теперь неприятель попал в окружение, настала его очередь отражать нападение и справа, и слева, и с фронта. Подошедшие свежие силы добровольцев не давали им передышки, и некоторое время спустя отряд Мюнье, пробившись сквозь кровавую брешь в строю противника, вышел к злосчастному батальону национальных гвардейцев, находящемуся в окружении. Выполнив эту задачу, негритянский отряд атаковал левый фланг противника. Де Мальмеди направил вслед за ним своих добровольцев на левый фланг англичан, так что перед батареей не осталось французских войск; не теряя времени, она пришла на помощь, изрыгая на неприятеля потоки картечи; это и обеспечило полную победу французов.
   Почувствовав себя вне опасности, де Мальмеди подумал о своих освободителях, которых он уже видел в сражении, но все еще колебался признать их подвиг, осознать, что они спасли ему жизнь, — ведь то был столь презираемый им отряд цветных добровольцев, следовавший за национальными гвардейцами. Во главе его был Пьер Мюнье, который, видя, что враги окружили де Мальмеди, направил триста своих бойцов против англичан и разгромил их. Да, то был Пьер Мюнье, задумавший этот маневр как гениальный полководец и осуществивший его как храбрый солдат.
   Заняв опасную позицию, он смело сражался. То был Пьер Мюнье, голос которого порою слышался в пылу битвы, когда, покрывая чудовищный ее гул, он кричал: «Вперед!» Его солдаты успешно продвигались вперед, и ряды англичан все больше расстраивались; раздался возглас: «Захватим их знамя! Захватим знамя!» Мюнье бросился в середину группы англичан, упал, поднялся, исчез в их рядах и через секунду появился вновь, в разорванной одежде, с кровью на лбу, но со знаменем в руках.
   В этот момент генерал, боясь, что победители слишком далеко продвинутся вперед, преследуя англичан, и попадут в какую-нибудь ловушку, приказал отступать. Первыми повиновались войска гарнизона, уводя своих пленных, затем с — Национальная гвардия, уносившая убитых, наконец, замыкали шествие негры-добровольцы, окружившие знамя.
   Весь город сбежался в порт, люди толпились, отталкивая друг друга, чтобы приветствовать героев. Жители Порт-Луи считали, что вражеской армии нанесено полное поражение, надеялись, что англичане не возобновят нападения; победителей, проходивших по площади, встречали возгласом «ура!».
   Все были счастливы, все считали себя героями, люди уже не владели собой. Неожиданная радость наполняла сердца, кружила головы. Жители острова — мужчины, женщины, дети, — узнав об успешном сражении, поклялись ценою жизни защитить остров. Каждый произносил клятву с твердым намерением исполнить свой долг.
   Среди общего ликования ничто так не привлекало внимания, как английское знамя и тот, кто его захватил; вокруг Пьера Мюнье и его трофея постоянно раздавались удивленные возгласы, на которые негры отвечали бахвальством, а их командир, вновь ставший смиренным мулатом, с робкой учтивостью отвечал на вопросы, которые ему задавали.
   Возле победителя, опиравшегося на двустволку, не бездействовавшую в сражении, стоял Жак с гордо поднятой головой, в то время как Жорж, убежавший от Телемака к отцу, судорожно сжимал его могучую руку, безуспешно стараясь сдержать слезы радости.
   Подле Пьера Мюнье стоял господин де Мальмеди, уже не столь напыщенный и подтянутый, каким он был в момент выступления войск, а с разорванным галстуком, с превратившимся в лохмотья жабо, покрытый потом и пылью; его тоже окружала и поздравляла семья, поздравляла не победителя, а человека, только что избежавшего опасности.
   Вот почему, стоя в центре группы, он казался смущенным и, чтобы придать себе достоинства, спросил, где его сын Анри и слуга Бижу. Они уже приближались, расталкивая толпу:
   Анри, чтобы броситься в объятия отца, а Бижу, чтобы поздравить своего господина.
   В это время Пьеру Мюнье сообщили, что один из негров, сражавшихся под его командованием, смертельно раненный и находящийся в соседнем доме, чувствуя, что умирает, хочет попрощаться с ним. Мюнье огляделся, ища Жака, чтобы вручить ему знамя, но Жак нашел в это время своего друга, мальгашскую собаку, которая тоже пришла поздравить победителей, и он резвился с ней невдалеке от отца. Жорж все это видел и, протянув руку, сказал:
   — Отец! Дайте знамя мне. Я сохраню его для вас!
   Пьер Мюнье улыбнулся, ему и в голову не могло прийти, что кто-нибудь покусится на трофей, принадлежавший ему по праву победителя; он поцеловал Жоржа и отдал ему знамя, которое мальчик едва мог удержать обеими руками.
   Сам же Мюнье поспешил к умирающему, одному из своих храбрых добровольцев.
   Жорж остался один, но не чувствовал себя одиноким, слава отца охраняла его, и сияющим взглядом он взирал на окружавшую толпу; вдруг счастливый Жорж увидел мальчика, который презрительно смотрел на него, как бы недоумевая, почему не его отцу досталось знамя. Этот мальчик решил, что если у него нет принадлежащего ему знамени, то нужно присвоить себе чужое. Анри смело подошел к Жоржу, который, хоть и угадал его враждебные намерения, не сделал ни шагу назад.
   — Дай мне это, — сказал Анри.
   — Что это? — спросил Жорж.
   — Знамя, — продолжал Анри.
   — Знамя не твое. Оно принадлежит моему отцу.
   — Какое мне дело, я хочу его взять и все.
   — Ты его не получишь.
   Мальчик с вышитым воротником протянул руку, чтобы схватить древко знамени, Жорж, закусив губы, побледнев сильнее обычного, немного отступил. Это лишь подбодрило Анри, который, как все избалованные дети, думал, что достаточно пожелать чего-либо, чтобы желание тотчас исполнилось; он сделал два шага вперед, теперь верно рассчитав расстояние.
   Ему удалось схватить древко, он грубо обратился к Жоржу:
   — Говорю тебе, я хочу это знамя.
   — А я тебе говорю, что ты его не получишь, — повторил Жорж, отталкивая Анри одной рукой, а другой прижимая завоеванное знамя к груди.
   — А, несчастный мулат, ты посмел тронуть меня, — вскричал Анри. — Ну, хорошо! Сейчас увидишь.
   И, выхватив свою маленькую саблю из ножен, прежде чем Жорж успел подготовиться к защите, он изо всех сил ударил его по голове.
   — Подлец! — хладнокровно сказал Жорж.
   Разъяренный этим оскорблением, Анри хотел повторить удар, но Жак, одним прыжком очутившийся возле брата, сильно ударил обидчика кулаком по лицу, так, что тот отлетел шагов на десять. Схватив саблю, которую Анри, падая, уронил, Жак сломал ее и бросил ему обломки.
   Настала очередь мальчика с вышитым воротником почувствовать, как кровь появилась на его лице, хотя эта кровь была от удара кулаком, а не саблей.
   Вся сцена разыгралась так быстро, что ни господин де Мальмеди, который, как мы уже сказали, стоял в нескольких шагах от детей, принимая поздравления семьи, ни Пьер Мюнье, выходивший из дома, где только что скончался негр, не успели помешать тому, что произошло: они подбежали к детям после драки оба в одно время — Пьер. Мюнье, едва переводя дух, подавленный, господин де Мальмеди — раскрасневшийся и гневный.
   — Вы, — задыхаясь вскричал де Мальмеди, — вы видели, что сейчас произошло?
   — Увы, да, мсье де Мальмеди, — ответил Пьер Мюнье, — и, поверьте, если бы я был здесь, этого бы не случилось.
   — И все же ваш сын поднял руку на моего, — вскричал де Мальмеди. — Сын мулата посмел ударить сына белого.
   — Я в отчаянии от того, что произошло, мсье де Мальмеди, — пробормотал несчастный отец, — и смиренно прошу у вас извинения.
   — Ваши извинения, подумаешь, ваши извинения, — продолжал колонист, заносчивость которого росла по мере того, как становился все более покорным его собеседник. — Вы думаете этим ограничиться?
   — Но что же я еще могу сделать, сударь?
   — Что вы можете сделать, что вы можете сделать! — повторял де Мальмеди, сам не зная, какое удовлетворение хотел бы он получить. — Вы можете отхлестать мерзкого парня, который ударил моего Анри..
   — Отхлестать меня, меня! — сказал Жак, поднимая с земли свою двустволку. — Ну что ж, попробуйте-ка вы, мсье де Мальмеди!
   — Жак, замолчи! — вскричал Пьер Мюнье.
   — Прости, отец, — сказал Жак. — Но я прав и не буду молчать. Это Анри ударил моего брата саблей, а он ничего ему не сделал; тогда я ударил мсье Анри, стало быть, Анри не прав, а я прав.
   — Ударил саблей моего сына! Ударил саблей моего Жоржа! Жорж, мое любимое дитя! — вскричал Пьер Мюнье, бросаясь к своему сыну. — Правда ли, что ты ранен?
   — Невелика беда, отец, — произнес Жорж.
   — Как невелика? — вскричал Пьер Мюнье, — но у тебя рана на лице. Слушайте, мсье де Мальмеди, вы видите, Жак говорит правду, ваш сын чуть не убил моего Жоржа.
   Так как отрицать очевидное было невозможно, господин де Мальмеди обратился к сыну:
   — Послушай, Анри, как было дело?
   — Папа, я не виноват, я хотел взять знамя и принести его тебе, а этот мерзкий мальчишка не давал мне его.
   — Почему же ты не захотел отдать знамя моему сыну, наглец ты этакий? — спросил господин де Мальмеди.
   — Потому что знамя принадлежит не вашему сыну и не вам: знамя принадлежит моему отцу.
   — Что же было дальше? — расспрашивал де Мальмеди сына.
   — Видя, что он не хочет отдать мне знамя, я решил отобрать его силой, но тут подошел этот огромный детина и ударил меня кулаком в лицо.
   — Значит, все так и произошло?
   — Да, отец.
   — Нет, он врет, — сказал Жак, — я ударил его только после того, как увидел кровь на лице брата, если бы не это, я не стал бы его бить.
   — Молчи, негодяй! — вскричал де Мальмеди., Потом он обратился к Жоржу:
   — Дай мне знамя!
   Жорж изо всех сил прижал знамя к груди и отошел в сторонку.
   — Дай знамя, — угрожающим тоном сказал де Мальмеди.
   — Но, послушайте, ведь это я отобрал знамя у англичан, — возразил Пьер Мюнье.
   — Мне это известно, но мулат не имеет права не выполнять моих приказаний. Я требую знамя.
   — Но все же, мсье…
   — Я так хочу, я приказываю, выполняйте приказ командира.
   Пьеру Мюнье хотелось ответить: «Вы не мой командир, ведь вы не захотели зачислить меня в солдаты», но слова замерли у него на устах; обычное смирение побороло храбрость, и, хотя ему нелегко было подчиниться столь несправедливому приказанию, он взял знамя из рук Жоржа и отдал его командиру батальона, который удалился с захваченным трофеем.
   Это казалось странным, невероятным; обидно было видеть, как столь значительный, умный, сильный человек уступил свое законное право ничтожной, грубой личности. Уму непостижимо, но это было так, такие порядки существовали в колониях. Привыкнув с детства почитать белых как людей высшей расы, Пьер Мюнье всю жизнь позволял этим «аристократам цвета» угнетать себя, и теперь, не пытаясь сопротивляться, уступил; встречаются такие герои, которые идут с поднятой головой, не боясь картечи, но становятся на колени перед предрассудком. Лев, земной образ Бога, нападает на человека, но, говорят, в ужасе убегает, заслышав крик петуха.
   Что касается Жоржа, который не пролил ни одной слезы, почувствовав на лице кровь, но горько заплакал, когда у него отняли знамя, то отец даже не пытался его утешать, в то время как Жак кусал руки от гнева и клялся, что когда-нибудь отомстит Анри, господину де Мальмеди и всем белым.
   Через десять минут после описанной сцены прибыл покрытый пылью гонец и объявил, что десять тысяч англичан спускаются по равнинам Уильямса и Малой реки. Почти тотчас же после этого наблюдатель, стоявший на холме Открытия, просигналил о появлении новой английской эскадры, которая, бросив якорь в бухте Большой реки, высадила на берег пять тысяч человек. Наконец, тогда же стало известно, что части английской армии, оттесненные утром, собрались на берегах реки Латанье и готовятся идти на Порт-Луи, сочетая свои маневры с действиями двух других частей оккупационных войск, которые продвигались вперед, одна вдоль бухты Куртуа, а вторая через убежище. Сопротивляться таким силам не было возможности. Лицам, обращавшимся к главнокомандующему, в отчаянии напоминавшим о данной ими клятве победить или умереть и требовавшим, чтобы их вели в сражение, главнокомандующий отвечал, что распорядился отпустить национальных гвардейцев и добровольцев, объявив населению, что он облечен всей полнотой власти императором Наполеоном, и вскоре договорился с англичанами о сдаче города.
   Только безумцы могли противостоять этому решению; двадцать пять тысяч солдат окружали неполные четыре тысячи островитян, поэтому по приказу командующего добровольцы вернулись домой; в городе остались только регулярные войска.
   В ночь со 2-го на 3 декабря капитуляция была решена и подписана в 5 часов утра, был произведен обмен договорами; в тот же день неприятель занял главные военные объекты, на следующий день он завладел городом и рейдом.
   Через неделю пленная французская эскадра вышла из порта на всех парусах, увозя с собой гарнизон, подобно бедной семье, изгнанной из родительского дома. Пока можно было различить развевающиеся флаги, толпа оставалась на набережной, но когда последний фрегат исчез из виду, все в мрачном молчании разошлись. Только два человека оставались в порту: мулат Пьер Мюнье и негр Телемак.
   — Да, ты прав, мой славный Телемак, — воскликнул Пьер Мюнье, — и если мы не заметим их, то по крайней мере увидим корабль, на котором они плывут.
   И Пьер Мюнье быстро, словно юноша, ринулся к холму Открытия, в одно мгновение поднялся на него и смог до наступления ночи следить взглядом если не за сыновьями, то хотя бы за фрегатом «Беллона», на борту которого они находились.
   Дело в том, что Пьер Мюнье решил, чего бы это ему ни стойло, расстаться с детьми и послал их во Францию, под покровительство мужественного генерала Декаэна. К тому же отец поручил заботиться о них двум-трем богатым негоциантам Парижа, с которыми он уже давно состоял в деловых отношениях. Детей отправляли под тем предлогом, что они должны получить образование. Настоящая же причина их отъезда — ненависть, которую питал к ним де Мальмеди из-за скандала со знаменем, и бедный отец боялся, что рано или поздно они станут жертвой этой ненависти, ведь то были дети с непокорными и независимыми характерами.
   Другое дело Анри: мать так сильно любила его, что не могла расстаться с ним. Впрочем, ему и не нужно было знать ничего, кроме того, что любой цветной человек должен уважать его и подчиняться ему. Таковым Анри уже предстал перед нами.

Глава IV. ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

   День, когда на горизонте показалось судно, направляющееся к порту, стал праздником на Иль-де-Франс. Дело в том, что покинувшие родную землю обитатели колонии с, нетерпением ожидали новостей из-за океана от соотечественников, семей или знакомых; каждый на что-то надеялся и потому, заметив вдали корабль, уже не сводил глаз с морского вестника, думая, что тот, быть может, везет к нему друга или подругу, портрет или письмо.
   Этот корабль, предмет страстных ожиданий, источник стольких надежд, был хрупкой цепью, соединявшей Европу с Африкой, летучим мостом, переброшенным с одной стороны света на другую. Потому никакая новость не могла бы распространиться по всему острову столь мгновенно, как произнесенные с пика Открытия слова: «Корабль на горизонте».
   Да, с пика Открытия, потому что корабль должен искать восточного ветра, когда он проходит мимо Большой гавани на расстоянии двух-трех лье от берега, затем огибает мыс Ката-Коко и следует между островами Плоским и Пушечным клином.
   Через несколько часов судно, пройдя пролив, появилось У причала Порт-Луи. Жители, предупрежденные о приближении корабля, столпившись на набережной, с волнением поджидали его.
   Теперь, когда мы поведали, с каким нетерпением островитяне ожидали вестей из Европы, читатель, разумеется, не удивится столпотворению на пристани в конце февраля 1824 года около одиннадцати часов утра.
   Именно в это время можно было увидеть, как становился на рейд «Лейстер», красивый тридцатишестипушечный фрегат.
   Мы хотим, чтобы читатель познакомился, а точнее будет сказать, возобновил знакомство с двумя мужчинами, прибывшими на борту фрегата. Один из них был светловолосый человек, с правильными чертами спокойного лица, с голубыми глазами, выше среднего роста; на вид можно было дать ему не более тридцати лет, хотя на самом деле ему уже сорок. На первый взгляд в нем не замечалось ничего выдающегося, но обращала на себя внимание какая-то особая благопристойность. При более внимательном взгляде можно было увидеть, что руки и ноги у этого пассажира были небольшие, правильной формы, а это во всех странах, и в особенности у англичан, считается признаком благородного происхождения.
   Второй был молодой брюнет с бледным лицом, обрамленным черными волосами, с первого взгляда в нем угадывался твердый характер, хотя глаза, большие, с восхитительным разрезом, чудесно бархатистые, смягчали эту твердость; за внешней безмятежностью чувствовалось, что мысль его постоянно работает. Если он сердился, что случалось редко, то следовал не инстинкту, а нравственному побуждению; глаза его загорались как бы изнутри и метали молнии, рождавшиеся в глубине его души. Хотя черты его лица были приятны, им недоставало правильности; отлично вылепленный красивый лоб прорезал шрам, почти незаметный, когда он был спокоен, но становившийся отчетливой белой полоской, когда кровь подступала к лицу. Черные волосы, усы, красивые, как и брови, оттеняли большой рот с полными губами, за которыми блестели великолепные зубы.
   Эти два господина встретились на борту «Лейстера»; один сел на корабль в Портсмуте, другой — в Кадиксе. С первого взгляда они узнали друг друга, так как ранее уже встречались в салонах Парижа и Лондона, поэтому они поздоровались, как старые знакомые. Не будучи представлены Друг другу, они не заговорили; мешала сдержанность, присущая воспитанным людям, которые даже в исключительных обстоятельствах соблюдают правила приличия.
   Однако одиночество на борту корабля, ограниченность доступного пространства, а также взаимное влечение, которое инстинктивно испытывают друг к другу светские люди, скоро сблизили их; вначале спутники обменялись несколькими словами, затем их разговор стал более оживленным.
   За три месяца, проведенных вместе, спутники не интересовались тем, какое положение каждый из них занимает в обществе, хотя и считали себя братьями по духу. Они знали лишь, что направляются на Иль-де-Франс, и больше ни о чем друг друга не расспрашивали.
   Очевидно было, что оба с нетерпением ждут прибытия, потому что каждый просил предупредить, когда на горизонте покажется остров. Для одного из них это сообщение оказалось запоздалым, потому что черноволосый молодой человек находился на палубе, когда стоявший на вахте матрос произнес:
   «Впереди земля!» — слова, во все времена волнующие даже моряков. Услышав это, спутник молодого человека быстро подошел к нему, и они разговорились:
   — Ну что ж, милорд, — сказал молодой человек, — вот мы и прибыли, во всяком случае, нас уверяют в этом: хотя, к. стыду своему, как я ни вглядываюсь в горизонт, я вижу там только нечто вроде пара, и это может быть просто туман, плывущий над морем, а не остров в океане.
   — Да, я вас понимаю, — ответил старший, — только глаз моряка может с уверенностью отличить, особенно на таком расстоянии, воду от неба или землю от облаков; но я, — продолжал он, прищурившись, — я старый морской волк, вижу очертания острова.
   — Да, милорд, — ответил молодой человек, — вот и опять проявилось ваше превосходство, по-видимому, вы правы.
   — Возьмите же подзорную трубу, — сказал моряк, — я опишу вам берег острова, и вы убедитесь, что я прав.
   — Милорд, я уверен, что вы знаете этот остров лучше, чем кто-либо из нас, и не сомневаюсь в правоте ваших слов, так что, поверьте, вам не нужно подтверждать их какими-либо доказательствами; если я и взял подзорную трубу, то скорее повинуясь вашей просьбе, чем простому любопытству.
   — Ну, оставьте, — смеясь, сказал светловолосый человек, — я вижу, что воздух земли уже действует на вас и вы становитесь льстецом.
   — Я льстец, милорд? — воскликнул молодой человек и покачал головой:
   — О, ваша милость ошибается. Клянусь, «Лейстер» мог бы несколько раз пройти кругосветное путешествие, но не обнаружили бы во мне какую-либо перемену. Нет, я не льщу вам, милорд, я только благодарю за то внимание, какое вы оказывали мне во время этого бесконечного плавания и, осмелюсь сказать, за дружбу, с которой ваша милость относилась к такой незначительной личности, как я.
   — Дорогой спутник, — ответил англичанин, протягивая руку собеседнику, — надеюсь, что для вас, как и для меня, незначительны в этом мире только люди вульгарные, глупые и бесчестные, но что для нас сродни каждый благородный человек, и, где бы мы его ни встретили, мы узнаем в нем представителя нашей среды. Однако довольно комплиментов, мой юный друг; возьмите подзорную трубу и смотрите, потому что мы движемся так быстро, что скоро географический экскурс, который я хотел бы предпринять, потеряет всякий смысл.
   Молодой человек взял подзорную трубу и посмотрел в нее.
   — Видно? — спросил англичанин.
   — Великолепно.
   — Направо от нас остров, похожий на конус, стоящий одиноко посреди моря. Видите Круглый остров?
   — Прекрасно вижу.
   — Видите, невдалеке Плоский остров, у подножия которого сейчас проходит бриг; мне кажется по очертаниям, что это военный бриг. Сегодня вечером мы будем в том месте, где он находится сейчас, и пройдем там, где он курсирует.