Я прошла в соседнюю комнату — пресловутую «гостевую», как именовалась эта комната на жаргоне квартирных риэлторов: Анна устроила там кабинетик, теснота которого еще увеличивалась обилием мебели. В нем были письменный стол, шкаф с картотекой, компьютерный столик и всюду бумаги и горы книг. Даже Патриция не могла да и не хотела пробираться в эти джунгли.
   Я села за стол, зажгла лампу. Если и возможно в кабинете что-то отыскать, то, несомненно, это здесь. Я откинулась на спинку кресла. На доске с мятными записками, висевшей над столом, на уровне глаз были прикноплены фотографии. Я увидела фото Лили на игровой площадке — руки вскинуты над головой; кадр запечатлел девочку в момент безудержного восторга перед тем, как ей съехать с горки. Рядом висела моя фотография, где я выглядела моложе и серьезнее, и на руках у меня был ребенок, наш единственный ребенок; а вот Пол и подросшая Лили, сидят друг напротив друга в какой-то американской едальне, лица сняты в профиль, рты у обоих разинуты, зубы вгрызаются в два гигантских гамбургера. Это год назад во время бесплатного путешествия, когда Анна по заданию газеты летала в Монтану и Пол встретился там с ними по дороге из Лос-Анджелеса, и втроем они провели неделю в Скалистых горах. На последней фотографии все трое сидели на капоте автомобиля, улыбаясь во весь рот и глядя в объектив фотоаппарата, щелкнувшего их замедленным кадром на фоне пустыни, — счастливое семейство на отдыхе любуется видами, наращивает дорожные мили, ночует в мотелях, где они втроем спят в одной постели, уютно прижавшись друг к другу, как лепестки в цветочном бутоне. Чем не счастливая семья? Ах, отсутствие секса, так как мужчина — голубой? Но почему бы и нет? Разве рука, качающая детскую колыбель, непременно должна быть связана с пенисом, это дитя породившим? В качестве суррогатного отца Пол превосходит многих натуральных отцов. А сколько пар вообще и думать забыли о сексе!
   И как подтверждение этой мысли в углу доски заметила выцветший снимок, засунутый за рамку: Эльсбет и Джордж в своем саду в Йоркшире в преддверии холодов. Лет им на этой фотографии никак не больше шестидесяти пяти, но костлявый из «Седьмой печати» уже поджидает их, притаившись за кустами. К этому времени Эльсбет уже полностью сроднилась с Джорджем и наслаждалась тем, что могла угадывать его мысли и заканчивать за него фразы. Они притерлись друг к другу так плотно, что даже капле воздуха не удалось бы просочиться между этими сросшимися телами. Возможно, некоторых бы это умилило, мне же это видится кошмаром. Но, думаю, я получила право и имею резоны не верить в счастливую семейную жизнь. Умер он год спустя. Как мне представляется, для него это был единственный способ оторваться от нее. Однако она все-таки свое взяла, еще через год сама последовав за ним. Продержись она еще чуть подольше — и дожила бы до внучки, хотя в то же время я подозревала, что отсутствие в поле зрения мужчины, которого определенно можно было бы назвать отцом ее внучки, так или иначе убило бы ее. Позже Анна стала считать, что именно с потерей обоих родителей она задумалась о ребенке. Возможно, так оно и было, хотя мне всегда казалось, что ключевую роль тут сыграл Кристофер вкупе с кознями дьявола.
   Помню день, когда она мне призналась.
   Было субботнее утро, и я на кухне варила первую свою чашку кофе. Исполнилось десять месяцев, как я перебралась в Амстердам. Я успела обзавестись верным каналом получения травки и надежным велосипедным замком. Стены моей квартиры украсились картинами, и мне начало казаться, что город открывает мне возможности не только новой работы, но и новой жизни. Что все-таки не означало что я была готова ко всему на свете. Поэтому, когда она мне впервые сказала об этом, я даже не сразу поняла ее. Наверно, слышим мы лишь то, что хотим услышать. И не слышим противоположного.
   — Ты еще на проводе, Эстелла?
   — Ага. На проводе. Когда ты это выяснила?
   — Я сделала тест. — Она помолчала. — Да, по-моему, я и без него уже знала.
   — Почему же ты мне ничего не сказала?
   — Наверное, не знала, как это сделать.
   От тона, которым это было произнесено, у меня пересохло во рту. Я, конечно, догадывалась, кто отец ребенка. Почему она и не знала, как мне это сказать. Должно быть, так.
   — Что случилось? Что, Кристофер вспомнил, что оставил у тебя парочку кассет, и вернулся их забрать?
   — Вовсе нет. Он улетает за границу. А это его прощальный подарок, вот и все.
   Сколько уж было этих прощаний, подумала я, ю прикусила язык. К тому времени я уже так привыкла не любить этого человека, что даже не отдавала себе отчета в причинах своей нелюбви — из-за того ли я не люблю его, что он подонок, или из-за того, сколько горя принес Анне. Каждый раз, когда она порывала с ним, я ликовала. Последний разрыв произошел примерно за полгода до признания был и столь мучительным и драматичным, что я и впрямь начала верить, что теперь уж все кончено, и кончено бесповоротно.
   — И что же ты собираешься делать? — наконец выговорила я, и наступившая пауза была такой долгой, что, помню, я успела всыпать ложечкой сахар в чашку и размешать его.
   Еще я услышала, как она набрала в легкие воздух перед тем, как ответить.
   — Я собираюсь оставить ребенка, Стелла. — Она запнулась. — И не из-за него. Я хочу ребенка.
   Три слова. Всего три. Я хочу ребенка. Анне должно исполниться тридцать три года. Я знаю ее с девятнадцати лет, и за все эти годы ни разу не уловила ни намека на тиканье биологических часов. В тишине, воцарившейся на другом конце провода, я отчетливо услышала тогда это тиканье.
   — А что он? Готов содержать две семьи, да? — Я знала, что проявляю жестокость, но уж слишком обидным мне показалось, что она скрывала это от меня так долго, и я хотела дать ей это понять.
   — Не злись на меня, Стелла. И без того тошно. К Крису это не должно иметь никакого отношения.
   Я немедленно пошла на попятный.
   — Прости. Что же он говорит? Ты ему сказала?
   — Нет. И не собираюсь. Все равно его здесь не будет. Получил корреспондентский пост в Вашингтоне. Он и пришел мне это сообщить. На следующей неделе они улетают.
   Помню, что я мысленно воскликнула: «Слава тебе господи!» Значит, больше не будет его рожа вечерами маячить на наших телевизионных экранах. Вместо этого мы будем лишь со страхом подмечать отдельные черточки сходства с ним в его ребенке.
   — Я хочу растить ребенка самостоятельно. Хотя, конечно, надеюсь, что и вы с Полом тоже в стороне не останетесь.
   — Господи, Анна — все-таки проговорила я, потому что в подобных случаях выбора нет: надо говорить правду. — Я даже не уверена, что люблю детей...
   — Потому что у тебя не было опыта. Этого ребенка ты полюбишь. Обещаю.
   И она оказалась права. Ребенка я полюбила. Как и все мы. Однако впоследствии, думая об этом, я все-таки помнила свою обиду на то, что Анна так долго таила все от меня, и далее прелесть Лили не могла перечеркнуть для меня эту обиду. В конце концов, даже самая сильная любовь не мешает видеть недостатки и промахи любимого существа, и, кажется, примерно тогда я уяснила для себя, что Анна, всегда обладавшая явным талантом вранья в необходимых житейских размерах — касалось ли то экзаменационных работ, сроков, устанавливаемых нанимателями, или же интимных отношений с любовниками, — могла также скупиться на откровенность и со мной, своей лучшей подругой.
   Шесть месяцев спустя я прибыла в Лондон к моменту рождения ребенка, и Лили явилась в этот мир под опеку крестной, которая была ей ближе, чем кровные родственники, и суррогатного отца, уделявшего ей больше внимания, чем мог бы уделять родной.
   Что же до собственных моих биологических часов, то либо я тугоуха, либо, едва начав тикать, они вскоре и встали, ибо, насколько я помню, желания иметь ребенка у меня никогда не было. Ничего особенного — обычный здоровый эгоизм, отвергающий возможность любого соперничества. Строго говоря, я и о мужчине-то до поры до времени задумывалась мало, во всяком случае, серьезно не задумывалась. В личном плане мне это не кажется какой-то моей эмоциональной ущербностью, это больше связано с тем, что мне не надоедает общение с самой собой, а незакрытая крышка унитаза, когда я вхожу в уборную, раздражает сверх всякой меры. Разумеется, существует и теория, согласно которой дети, рано потерявшие родителей, вырастая, опасаются создавать собственную семью, страшась дальнейших потерь. Правда, есть на этот счет и другая теория, утверждающая нечто прямо противоположное. Однако мне было не до теорий — жизнь и без них оказывалась чересчур сложной и запутанной. Как бы там ни было, романы мои по большей части длились недолго — так называемые мимолетные связи (для которых Амстердам представляет идеальную почву) с молодыми людьми, паспорта которых были испещрены обилием виз. Для подобных романов месяц — это уже солидный срок, по истечении которого предмет исчезал, отправляясь еще куда-нибудь, я же возвращалась к привычной своей жизни, заново наслаждаясь одиночеством.
   Строго говоря, присутствие в моей жизни Рене никак этого одиночества не нарушало, хотя по возрасту и общественному положению он был мне по меньшей мере ровней. Познакомились мы с ним еще до рождения Лили. В Амстердам он приехал на конференцию, и первую нашу ночь мы провели с ним в его номере отеля, где поначалу мне даже пришло в голову, что знакомство с ним — это моя последняя отчаянная попытка сравняться с Анной и тоже забеременеть. Однако на практике до этого дело не дошло, и когда потом я спросила его, в минуту передышки положившего голову на мой живот, уж не слышит ли он там звуков зарождения новой жизни, то сделала я это только потому, что была абсолютно уверена, что ничего там он не слышит и слышать не может. Наутро я с новой силой впряглась в работу, еще острее ощущая и красоту города, и радость одиночества в этом городе.
   Я не виделась с ним шесть лет. Затем четыре месяца тому назад, подняв телефонную трубку, я вдруг услышала его голос. Он жил теперь в Амстердаме и хотел знать, свободна ли я. Таким образом, мы возобновили то, что было прервано, и в той же форме — от случая к случаю секс, беседы и общая потребность вести жизнь независимую. Он много разъезжает (работа консультанта по финансовой части связана с частыми поездками), в то время как я тоже очень занята — собственная работа, Лили и необходимость оберегать отдельное свое пространство поглощают меня целиком. Подозреваю, что попытайся мы сблизиться теснее, это кончилось бы еще большим отдалением. Считаю эту страницу своей жизни одной из удачных, прозревая тут некую симметрию: теперь и у меня, как и у Анны, имеется подобие нетрадиционной семьи. По-моему, жизнь наша диктует распространение таких семей.
   Я занялась осмотром ее стола.

Отсутствие — Четверг, днем

   Машина его оказалась удивительно чистой, и пахло в ней приятно — на сиденьях не было ни конфетных оберток, ни липких, захватанных пальцами отпечатков, ни сломанных кассет, ни кусочков пластика, в который упаковывают игрушки от «Макдоналдса» — словом, ни намека на хаос, производимый детскими пальчиками или постоянной, вошедшей в привычку спешкой. Вместо этого — отполированные, тщательно вычищенные поверхности, коврики под ноги и маленькое бумажное деревце, болтавшееся под зеркалом водителя и распространявшее вокруг себя слабый запах искусственного соснового экстракта. За местом водителя был прицеплен даже крючок для куртки.
   «Видно, детей у него нет», — было первой мыслью Анны.
   Водитель, газанув, рванулся от обочины. Кто-то просигналил ему, мужчина в ответ также прикоснулся к сигнальному рожку, после чего заверил ее:
   — Я шофер хороший, не беспокойтесь. И от аэропорта мы примерно в часе езды, что, правда, вскоре увеличит и интенсивность движения.
   Слева она увидела рыночный развал. Шарфы, картины, кошельки, майки — никаких лошадок там не было. Он бросил на нее взгляд:
   — Сердитесь, должно быть? Сперва с лошадью накладка, потом — с поездом. Эти африканцы постоянно здесь гужуются. Не могу понять, куда они подевались!
   — Ничего, — сказала она, роняя голову на спинку сиденья, на специальную подставку. — Мне важнее успеть на самолет.
   — Разумеется. О, я и забыл — вы капуччино любите?
   — М... да.
   — Вот и хорошо. — Он указал на плотный бумажный пакет на сиденье позади Анны. — Вы с сахаром пьете?
   — Да, но...
   Когда она не взяла пакета, он, сняв с баранки одну руку, потянулся к нему, сам взял его и передал ей.
   — Прошу! — Казалось, он слегка раздосадован тем, что она не поняла его жеста. — Кофе, думаю, еще не остыл. Я припас его для друга, чтобы он взял его с собой в поезд, а он не захотел. Так не пропадать же добру, верно?
   Слушая его, она неожиданно подумала, уж не педераст ли он. Тогда понятны становятся и безукоризненная чистота в машине, и его щеголеватость, и едва ли не чрезмерная вежливость. Анне вспомнился Пол и то, как расправлялся тот с хаосом ее наполненного ребенком существования. Возможно, есть в ней нечто, притягивающее педерастов. Наверное, это отсутствие агрессивной сексуальности, чуть ли не с грустью подумала она.
   — Пожалуйста!
   Он предлагал ей кофе, и было ясно, что ее отказ огорчил бы его. Между водительским сиденьем и сиденьем пассажира находилась полочка с углублениями для стаканчиков. Порывшись, она вытащила из пакета два пластиковых контейнера, обернутых в кучу бумажных салфеток. Выбрав и вскрыв контейнер без нацарапанного на нем слова «сладкий», она поставила его в углубление. Это для него. Потом, вскрыв другой контейнер, для себя, она сделала глоток и поморщилась.
   — Не нравится? — с тревогой спросил он. — Может быть, слишком сладкий?
   — Не пойму... Вкус какой-то странный... Что это?
   — Ах, возможно, это миндальная отдушка. Сейчас такой сироп иногда добавляют. Мода такая. Американские штучки, знаете ли... Но ведь вкусно, не так ли?
   — Вкусно, — сказала она, хотя кофе и показался ей чересчур крепким, но в духоте машины ей требовалась толика кофеина, чтобы взбодриться. Она торопливо выпила весь кофе до дна.
   — Ну вот. — Он остановился возле светофора. Через дорогу тут же хлынула толпа — час пик после окончания работы в конторах и к тому же магазины открываются после сиесты. Самое бойкое время для Флоренции. Он улыбнулся ей. — Можете не волноваться теперь. — Сказано это было тоном радушного хозяина на вечеринке. — Доставлю вас заблаговременно.
   — Вы очень любезны.
   — Никакая это не любезность. Просто — как это вы говорите? — мельчайшее, что я могу для вас сделать.
   — Минимальное.
   — Минимальное? Ну да, да, конечно. Минимальное, что я могу для вас сделать, — повторил он, самодовольно растягивая слова.
   Они погрузились а молчание. Вскоре тесные улочки центра уступили место более просторным и открытым бульварам, за которыми потянулись промышленные пригороды. Италия оборачивалась то новой, то старой, то безобразной, то прекрасной. Именно это всегда так нравилось в ней Анне, бодрило и воодушевляло ее. Пустой стаканчик она сунула обратно в пакет, блюдя царившую в салоне чистоту. То и дело беря свой кофе из углубления на полочке, он все еще пил его мелкими глотками, словно жидкость была чересчур горячей и обжигала.
   Она покосилась на него. В лавке лицо его показалось ей каким-то расплывшимся и потому некрасивым, но теперь, в профиль, черты приобрели большую четкость и определенность, производя впечатление высеченных или вытравленных на камне, но рука с кисточкой, окунутой в кислоту, словно дрогнула, обводя некоторые основные контуры. Поначалу она решила, что ему лет сорок, теперь же она засомневалась; возможно, он и постарше. Возраст его трудно определить. Чувствовалась в нем и какая-то сдержанность, мешавшая понять, что таится за внешней любезностью.
   Возможно, он все-таки и не педераст. Она представила себе его жизнь — прошлое, влачившееся за ним, как полоска следа от самолетного двигателя. Вот они пересекаются — две серебристые полоски в пустынном небе. Встретились, чтобы разойтись. Нет, это ведь, кажется, встречные корабли потом расходятся в темном море. Она попыталась изменить образ, но картинка ускользала. Внезапно она ощутила усталость — как. это утомительно: поездка и необходимость поддерживать вежливую беседу!
   — Итак, вы любите лошадей... — Они были уже почти на автостраде, въезжая в густой поток машин.
   — О, я не для себя, это для дочки.
   — Дочки? — Казалось, он удивлен. — У вас есть дочь?
   —Да.
   — Я... М-м... — На этот раз нужные слова пришли к нему не так быстро. — На мать вы не похожи. — Если это и был комплимент, то какой-то туманный. А может быть, это хитрая попытка обольщения? В таком случае должна ли она возгордиться или же вознегодовать? — А сколько же ей лет?
   — Шесть. Скоро семь.
   Он помолчал, ведя машину.
   — А пистолеты вы ей покупаете?
   — Пистолеты?
   — Разве современные женщины этого не делают? Не придерживаются в воспитании принципов юнисекса?
   Явное простодушие этого вопроса невольно вызвало у нее смех. Однажды кто-то подарил Лили машину на батарейках — яркую, сверкающую огнями фар. Так она поиграла с ней всего дважды, после чего забросила, оставила ржаветь в кустах, где та и сгинула.
   — Ни пистолетов, ни сабель она не любит. Ей скучно играть в войну. Существуют природные склонности, которые не изменишь.
   Он кивнул, как ей показалось, одобрительно.
   — А ваш муж? Он того же мнения?
   — У меня нет мужа. Я мать-одиночка. — Последнюю фразу она произнесла даже с некоторым вызовом, как бы опережая возможные возражения.
   — Ясно, — сказал он. — И вас это устраивает?
   — Да, — сказала она. — Устраивает.
   — И с кем же сейчас ваша дочь?
   — С нянькой. Моей приятельницей. Разговор о Лили вызвал у нее тоску по дому.
   Перед возвращением тоска усиливается. Так голубя тянет к дому некий эмоциональный радар, направляя его полет. Она взглянула на часы. Без двадцати семь. И часовая разница во времени. Лили должна быть сейчас уже дома. Если только Патриция, ведя ее после школы домой, не согласилась немножко поиграть с ней в парке. В Англии в это время года темнеет еще не скоро.
   А здесь другое дело. Здесь уже пахнет сумерками. Она взлетит навстречу средиземноморскому закату, а приземлится в северный белый день. Кончено. Никаких приключений, никаких перемен. Так тому и быть. Да и представлять себе иное было чистой воды романтизмом. Билет на самолет не меняет твою жизнь, он лишь перемещает тебя в пространстве. Для подлинных же перемен требуется большая храбрость — или же большая глупость. Она почувствовала, как веки ее смыкает усталость, наползающая, окутывающая ее все плотнее, со всех сторон. Ей надо было встряхнуться, чтобы как-то поддерживать разговор. Они ехали по средней полосе автострады, с двух сторон теснимые сплошным потоком машин. Она снова взглянула на часы. Почти семь. Сейчас уже и время регистрации прошло.
   — Не беспокойтесь, — сказал он в ответ на невысказанный вопрос. — Теперь мы совсем близко. Видите?
   Вдали над обочиной показались дорожные знаки, правый обозначал аэропорт — серебристые крылья самолета, уже поднявшегося в воздух. Ее вдруг охватила тошнота, словно самый вид самолета вызывал дурноту. Она потянулась к кнопкам на двери.
   — Простите, но я хочу приоткрыть окно. Мне душно.
   Он бросил на нее быстрый взгляд. Потом нажал на кнопку, и ее стекло бесшумно поползло вниз. В лицо ударила волна дымного смрада — хуже, чем спертая атмосфера салона. Она почувствовала, как от едкого дыма слезятся глаза, и попыталась закрыть окно. И опять на помощь ей пришел он.
   — Я включу кондиционер. Сейчас мы выедем из потока машин. Почему бы вам не откинуться назад и не закрыть глаза? Через десять минут мы будем на посадке.
   Она хотела было сказать, что все в порядке, что ее просто укачало и это пройдет, едва она выйдет из машины. Но тут ей стало совсем худо — казалось, мозг ее погружается в ядовитый туман, в котором она тонет, тонет. Она схватилась за голову, но так ее совсем замутило — пришлось сделать, как ей советовали: откинуться назад, положив голову на подголовник, и позволить мраку охватить ее. Она закрыла глаза. Наверно, она даже тихонько застонала. Последнее, что она услышала, было кваканье его сигнального рожка — машина резко повернула, пересекла автостраду и ринулась по дороге к аэропорту.

Отсутствие — Четверг, днем

   Комната была просторной — пропорции ее закладывались еще тогда, когда богатство желало постоянно видеть над головой напоминание о небесах. Первоначально на потолке была фреска: по-ребячьи упитанные херувимы, порхающие вокруг Святой Троицы, поправляющие складки одежд, тычущие пухлыми, в ямочках кулачками в небесный покров, в то время как сбоку, с колесницы, на них взирали жаждущие вечного блаженства смертные — важные и знатные владельцы дома. Но изменившаяся мода и время давным-давно уничтожили подобные сантименты, и теперь потолок представлял собой двускатное грязно-белое покрытие, темневшее по краям многолетней серой пылью, забивавшейся под карниз.
   Но пол, видно, сохранился в первоначальном виде — охристо-желтые, местами потертые паркетные плитки, окаймленные геометрическим бордюром. По контрасту с полом все остальное в комнате было подчеркнуто и вопиюще современным: алая обивка объемистого, как надутые губы, дивана, а у противоположной стены — стол белого дерева с перуанской деревянной вазой, на которой вырезаны райские птицы. Другая стена — с окнами, в которые бьет солнечный свет, превращаемый гардинами в полосы тюремной решетки на полу.
   Они стояли, разделенные этими полосами, отдаленные друг от друга расстоянием, неловко себя чувствующие — идеальные временные обитатели этой комнаты, где никто не жил или же, во всяком случае, не оставил после себя видимых следов. Его чемодан, черный, солидный, деловой, стоял прислоненный к дивану; ее обтрепанная дорожная сумка притулилась возле двери, как старый пес, терпеливо ожидающий, когда хозяйка сделает ему знак идти.
   — Где ты был? Ты обещал мне быть во вторник! Он поцокал языком.
   — Нет, Анна, я сказал, что сообщу тебе. Я и раньше знал, что, может быть, не сумею вырваться так рано. В понедельник я позвонил тебе в Лондон — предупредить, но тебя не было.
   — Я уже улетела, — быстро сказала она. — Но сообщения ты не оставил, ведь так?
   — Не оставил. Мы же договорились не оставлять. Но во вторник я оставил тебе сообщение в отеле. Разве ты не получила его?
   — Нет. — Она представила себе конторку портье и череду пышногрудых девиц с их извечным выражением скучающей рассеянности на лице — словно есть у них дела и поважнее работы. — В этом отеле персонал был не из самых внимательных.
   — Тебе следовало остановиться в отеле получше. Я же предлагал тебе оплатить счет.
   — Я решила, что с этим покончено. И не нужны мне твои деньги, — сказала она кротко и огляделась вокруг. — А что это за место?
   — Дом моего друга. Он работает в транснациональной компании и почти все время в разъездах. Здесь он бывает редко.
   — А он в курсе?
   — Того, что я временами здесь живу? Да. Что сейчас я здесь с тобой? Нет.
   — Где же ты должен был бы сейчас находиться?
   — Где-нибудь. Не здесь. Не важно, где именно. А как насчет тебя? — осведомился он после паузы. — Что ты наврала?
   — О, наплела какую-то ерунду по поводу работы. Но пообещала вернуться сегодня вечером.
   — Сегодня вечером?
   — Ну да, я понимаю. Но планировали-то мы все именно так, помнишь? Ты сказал: во вторник. — Она еле заметно передернула плечами.
   — Ну, потом ты сможешь им позвонить. Ты переменила рейс?
   Она покачала головой.
   — Это невозможно.
   — Они всегда так говорят. Воспользуйся моей карточкой. И все сразу станет возможным.
   — Нет, ты не понял, Сэмюел. Я хотела сказать — для меня невозможно. Я не могу этого сделать. Что и приехала тебе сообщить. Я не останусь. Сегодня вечером я улечу, как и обещала. Я так решила еще до твоего звонка.
   Он помолчал.
   — Решила из-за домашних дел или из-за нас? Она пожала плечами.
   — Не знаю. Возможно, по обеим причинам.
   — Ясно. Так почему же ты сейчас здесь?
   — На сообщении не было номера, куда мне позвонить. И я подумала, что будет лучше сказать это тебе при встрече.
   Он улыбнулся, давая понять, что не верит ей, но особого значения этому не придает.
   — Что ж, теперь ты сделала то, что хотела. Спасибо.
   В полуоткрытое окно внезапно ворвался ветерок и шевельнул гардины. Темная решетка на полу выросла в размерах, затем съежилась в лучах света. Она знала, что наступил ее черед что-то сказать, но не могла придумать, что именно.
   — Я думал, Анна, что мы преодолели все препятствия, — мягко сказал он. — Думал, что у нас все хорошо.
   — Я тоже так думала. Но это не так. — И с внезапным ожесточением она добавила: — Мне пора. Если я не уйду сейчас же, я опоздаю на самолет.
   — Послушай, — сказал он так тихо, что ей пришлось напрячь слух. — Ты не виновата. И никто не виноват. Так уж произошло.
   Она затрясла головой.