ГЛАВА 4
   ТЕНИ, ВКРАДЫВАЮЩИЕСЯ В СНЫ
   Несмотря на трепет огня в каменном очаге, гостиную постоялого двора заполнял холод. Потирая свои ладони над языками пламени, Перрин не мог согреться. Холодящий воздух вокруг словно охранял воина, точно щит. Но от кого сей щит оборонял? Вдруг в глубине своего сознания, как будто ниже затылка, Перрин почувствовал необычайный голос, процарапывающийся в душу: - Ты узнаешь, как просто отказаться от всего должного. И нет на свете ничего веселей для тебя, увидишь! Входи же к нам! Садись. Давай поболтаем немного!.. Желая увидеть говорящего, Перрин обернулся. Расставленные по всему помещению круглые столы не были заняты никем. Единственный посетитель гостиной таился в самом темном уголке. Дымкой тени была как будто подернута и вся гостиная, дымкой кажущейся, однако заметной краешком глаза. И снова Перрин взглянул на. пламя, теперь играющее в камине, сложенном из кирпичей. Отчего-то он не был обеспокоен происходящим. Он сознавал, что происходит нечто должное. Откуда такая бестрепетность? Незнакомец жестом пригласил его подойти ближе, и Перрин приблизился к его столу. Стол был квадратным. Такими же стали и остальные столы в гостиной. В смущении Перрин протянул руку, желая коснуться столешницы, однако тут же раздумал. Ни одна из ламп не светилась поблизости, и хотя свет заливал остальную часть помещения, человек за квадратным столом, как лазутчик, покрыт был завесой тени. И почудилось богатырю, будто он давно знает сидящего за столом, но туманная догадка проскользнула по краю его памяти. Мужчина был уже в годах, импозантен и одет столь роскошно, как не принято наряжаться постояльцам сельских ночлежек и харчевен: глубокий бархат, отливающий вороновым мраком, и белое кружево - манжеты да воротник. Сидел он выпрямившись, изредка прижимая ладонь к груди, точно собственные движения доставляли ему сердечную боль. Бархатные его очи, вонзившие взгляд в лицо Перрина, обведенные тенью, сверкали, как острия копий, нацелившиеся из мрака теней. - От чего же я должен отказаться? - спросил Перрин. - От этой штучки, конечно, - незнакомец указал воину на топор, висевший у Перрина на поясе. Говорил он с некоторым недовольством, будто разговор с воителем он вел давно и сейчас повторял уже не раз использованный аргумент. Но топора у себя на поясе Перрин не чувствовал. Ни самого оружия, ни хотя бы его тяжелого веса. Однако топор был на своем боевом посту. Перрин тронул лезвие и провел пальцем по острию. Сталь откликнулась твердым хладом. Незатупляющийся булат! Куда более прочный, чем все остальное тут. Более прочный, верно, чем характер бойца. Воин обхватил рукоять топора, чтобы держаться хотя бы за что-то. - Подумывал я об этом, - пробурчал он себе под нос. - Да не смогу, видно. Сегодня не смогу. - Не сможешь сегодня? Ему почудилось, что гостиная чуть замерцала, а в затылке у Перрина вновь зашебуршал чей-то шепот. Нет! Шепот исчез. - Нет? - незнакомец холодно улыбнулся. - Ты, по-моему, так и остался кузнецом, мальчик мой, - продолжал он. - И кузнецом хорошим, насколько мне известно. Руки твои рождены не для секиры, а для кувалды! Ты обязан созидать, а не дарить смерть. Возвращайся-ка в свою кузню, пока не поздно! Тут Перрин, к собственному своему изумлению, кивнул. - Пусть будет так! Но ведь я та'верен. Прежде он не произносил этих слов вслух ни разу. Но сей субъект знает уже все до капли. Перрин был уверен в этом, хотя и не знал, почему. Улыбка незнакомца на долю мгновения обратилась в гримасу, но сразу же после этого он заулыбался еще шире. И еще холодней. - Ты ведь знаешь, мальчик, есть способы все изменить. Способы даже избежать судьбы. Садись, поболтаем об этом... Вокруг них двоих струились, сливались, сгущались тени. Чтобы остаться в полосе света, Перрин отступил на шаг от стола. И молвил: - Я думаю иначе, чем вы. - Ну, хотя бы выпей со мной! За годы прошлого и за грядущие времена! Затем ты многое увидишь яснее, многое поймешь. Вот! - Мгновение назад в руках незнакомца не мерцал узором кубок, который теперь был протянут им Перрину. Серебро кубка посверкивало, словно дрожало, а в кубке пламенело кроваво-алое вино, едва не выплескиваясь через край. Перрин отважился посмотреть незнакомцу в глаза. Взор воина оставался острым, но тени словно плащом Стража завесили лицо человека, говорящего странные слова. Мрак укрывал его лик, словно маска. Но в глазах и ресницах неизвестного Перрин успел заметить нечто знакомое, о чем он должен был знать. Он стал рыться у себя в памяти, но снова воткнулся в затылок воину шепот. - Нет! - сказал Перрин. Он сказал "нет" тихому голосу, звучащему у него в голове, но в тот же миг Перрин заметил, как искривил гнев губы незнакомца, как быстро тот подавил взрыв своей ярости. И юноша решил, что ответ сей будет ответом и на предложение незнакомца. - Благодарю, - молвил он. - Жажда меня не мучит. И повернулся спиной к незнакомцу. И пошел к двери. Очаг предстал сложенным из обкатанных речных камней. В комнате вытянулись длинные столы с приставленными к ним скамьями. Перрину хотелось как можно скорей расстаться с незнакомцем. - На удачу теперь не рассчитывай! - твердым голосом проговорил ему в спину недруг. - Три нити, вместе вплетенные в Узор, разделят общую судьбу. Стоит перерезать одну из нитей - и две разорвутся одновременно с ней. Ежели не суждено тебе ничего худшего, то просто падешь жертвой рока... И тут Перрин вдруг ощутил всею спиной своей вздымающийся позади него жар, угасший столь быстро, будто раскрылись и тотчас захлопнулись позади него заслонки огромной плавильной печи. Ошеломленный, он повернулся. Комната была пуста. Сон, и ничего, кроме сна!- подумал он, вздрагивая от прохлады. И вмиг все вокруг изменилось. Перрин смотрел в зеркало, на собственное отражение. Перрин и понимал, и не мог понять, что видят его глаза. Позолоченный шлем - искусно откованная львиная голова с разинутой пастью - сидел на голове воителя так ловко, точно славный Перрин и родился в этом шлеме. Витиевато выкованная кираса повита золотыми листьями, и доспехи на руках и ногах изукрашены блистающей чеканкой. Не утяжеленной узором осталась только его секира на поясе. И голос - теперь уже не чужой, а его собственный, - шептал в сознании, что рукам его нужно другое оружие, которое было в них тысячу раз. в сотне битв. Нет! Воин стремился избавиться от незнаемого шептуна, прогнать его. Нет, нельзя! Но прямо в ушах у него зазвучал голос, почти понятный, гораздо более громкий, чем таящийся шепот: - Человек, судьбой назначенный для славы! Он из последних сил сумел все-таки оторвать взгляд от обольстительного зеркала. И осознал, что теперь воин Перрин рассматривает, точно картину, самую прекраснейшую из дам, каких ему когда-либо приходилось встречать. Ничего и никого иного он в комнате не замечал и не желал видеть. Глаза неповторимой леди втягивали его взгляд, точно ночные озера. Нежность ее бледно-кремовой кожи спорила своей изысканностью с невесомым и прозрачным шелком платья, благоуханного, как заросли жасмина на сельском кладбище. Стоило ей сделать шаг навстречу Перрину, как во рту у него стало сухо, точно в пустыне. Он уже понял, что любая из женщин, знакомых ему прежде, в сравнении с дамой в жасминном шелке была неуклюжей и грубой простушкой. Перрина все сильней била поражающая его дрожь. - Мужчине стоит свою судьбу держать обеими руками, - улыбаясь, молвила она. От улыбки ее к Перрину возвратилось тепло жизни. Она была высока: на ладонь всего выше - глаза ее вровень бы встречали взгляд Перрина. Кудри ее, роскошно вьющиеся, были черны до синевы, точно вороново крыло; прическу поддерживал серебряный гребень. Талию, которую Перрин мог бы обхватить ладонями, безжалостно стягивал серебристый поясок. - О да! - прошептал он. Испуг его пожирал сам себя, желая слиться с речами бесподобной в нежнейшем согласии. На самом деле к славе Перрин всегда был равнодушен. Но лишь услышал слова темноокой - в нем тотчас возгорелось паническое честолюбие. - То есть... - Тут снова зашебуршало у него в затылке. - Нет! - Шепот пропал лишь на мгновение, и юноша уже согласился было. Почти согласился. Он приложил ладонь ко лбу, наткнулся на златоукрашенный шлем. Снял его. - Я... Миледи, я, наверное, не ищу славы, не хочу искать ее... - Не хочешь?! - Она рассмеялась. - Какой мужчина с горячим сердцем не желает славы! Но ты будешь восславлен так, словно ты протрубил в Рог Валир! - Не хочу, - твердил простак Перрин, не обращая внимания на тот кусочек себя самого, который не уставал повторять воину, что он лжет. Рог Валир! Рог протрубил - и неистовство атаки! Смерть подле его плеча, и она же ждет впереди. Его возлюбленная. Его разрушительница. - Нет! Я простой кузнец! выкрикнул Перрин. Нежнейшая из дам ответила ему жалостливой усмешкой. - Но не слишком ли это забавно - желать для себя такой ничтожной малости? Не слушай того, кто мешает тебе исполнять веления судьбы! Каждый хочет одного - унизить тебя, растоптать. Уничтожить. Но борение с собственным предназначением не приведет тебя к победе. Зачем вместо славы ты избираешь боль? Разве тебе не по нраву, чтобы имя твое стояло наравне с именами героев из легенд? - Я вовсе не герой... - Ты и половины о себе не ведаешь! О том, кем можешь стать. Подойди же ко мне, мы разделим сей кубок, разделим судьбу и славу! - Ив руке у нее явился сияющий кубок, полный вина, алого, точно кровь. - Пей! Он хмуро взирал на чашу. Ему словно вспоминалось нечто забытое. В затылок ему стало вгрызаться кровожадное ворчание. - Нет! - Он бился с рокотом, не желая слушать. - Нет! - Выпей же! - Дама поднесла золотой край чаши к его губам. Но почему блеск узора ослепляет золотом? Он должен сверкать иным металлом... Каким? Вспомнить ему кто-то не давал. Рокот и ревностный зов в затылке донимали Перрина, распинали его память. - Нет! - промолвил Перрин. - Нет! И бросил в сторону свой златокованый шлем. - Я и вправду кузнец, а не рубака! Я всего лишь... - Голос метался в сознании его, бился, чтобы Перрин его услышал. Но воитель обхватил голову руками, зажал себе уши. Зов и шепот в голове Перрина стали невыносимо гулкими. - Я - че-ло-век! - кричал он. Темнота обвила его непроницаемой пеленой, а голос ее продолжал нашептывать Перрину: - Тут вечно ночь, и сны приходят ко всем людям. И к тебе, мой дикарь, тем более. И всегда, всегда в твоих снах буду я... Наступила тишина. Перрин опустил руки. Вновь он был облачен в свои куртку и штаны, прочные и ладно скроенные, безо всяких украшений. Одежда под стать кузнецу или другому селянину. Но не о наряде своем размышлял Перрин. Стоял он сейчас на каменных плитах моста с низкими перилами. Крутой аркой мост соединял две широкие башни с огороженными вершинами. Боевые башни поднимались из пропастей столь глубоких, что дна их не видел и дальнозоркий Перрин. Непонятно откуда струился слабый свет. Глядя направо и налево, вверх и вниз, воин-кузнец видел все новые и новые мосты, шпили и неогражденные переходы. Хитросплетенью строений будто бы и конца не было. И, что всего хуже, некоторые скаты взлетали, взбирались ввысь к тем уплощенным шпилям, что царили прямо над теми, откуда эти самые переходы и брали начало. И будто бы отовсюду одновременно раздавался звон капающей воды. Перрин чувствовал, что продрог. Уловив краем глаза неясный сдвиг в отдалении, воин мигом укрыл себя за гранитными перилами. Показывать себя врагу опасно! Но откуда же он знал, что в сем сплетении лабиринтов царствуют его враги? Да, враги, да, ясно! Перрин чуть выглянул над перилами, пытаясь заметить, кто к нему спешит. По кромке отдаленной стены проплывало мерцающее пятно света. Еще не зная точно, он был уже уверен: это женщина. Дама в белом наряде. Она кого-то искала... На мосту, немного ниже того места, где таился Перрин, совсем близко к переходу, по коему бежала женщина, вдруг появился мужчина. Высокий, темноволосый, с осанкой воина. Серебро, блиставшее в черных его волосах, придавало ему внушительности, как бы украшая весьма кстати и кафтан его, темно-зеленый, густо обшитый золотою листвой. Пояс его и кошель на поясе так же блистали золоченым узором, а ножны кинжала мерцали драгоценными камнями, к тому же голенища его сапог были обрамлены золотящейся окантовкой. Откуда он взялся? Столь же внезапно на противоположную сторону того самого моста ступил другой человек. По напыщенным рукавам его красного жакета сбегали черные полоски, а воротник и манжеты сверкали белоснежными кружевами. Изящные сапоги франта, роскошно украшенные серебром, как бы желали скрыть под узорами всю кожу. Щеголь был не столь высок ростом, как тот, с кем собирался он повстречаться на мосту, но притом более коренаст, а волосы его, плотно собранные, светились еще белее, нежели кружева. Он уже не был юношей. И шел вперед, ступая с такой же надменной мощью, какой обладал муж славный, спешивший ему навстречу. Они приближались друг к другу с недоверчивой неторопливостью. Точно двое торговцев конями, каждый из которых догадывается, что другой мечтает всучить ему кобылу хромую да иену заломить покруче, подумалось Перрину. Но вот они встретились и вступили в беседу. Навострив уши, Перрин сумел расслышать лишь гортанный говор да всплески эха. Затем двое столкнувшихся на мосту стали хмуро одаривать друг друга огневыми взорами. Попахивало уже и возможной потасовкой. Ни один из участников свидания другому не доверял. Пожалуй, можно было решить, что оба питают ненависть к противостоящей стороне. Взглянув наверх, Перрин попытался разыскать своим зорким взглядом белую даму. Ее нигде не было. А когда он снова посмотрел вниз, на мост встречи, к двум спорщикам подходил некто третий, как будто известный и памятный Перрину. Видный собой господин, уже средних лет, облаченный в бархат угольно-черного цвета и белые кружева. Постоялый двор! вспомнилось Перрину. И перед встречей нашей нечто... нечто такое... Воину чудилось, что память напоминает ему о чем-то весьма давнем. Но вдаваться в подробности прошлого она не желала. В минуту сию, в присутствии вновь прибывшего, двое спорщиков на мосту подступили один к другому, вступая, вероятно, в союз, ни для кого из них не желательный. Третий выкрикивал поучения и потрясал кулаками, а двое смущенно отворачивались, чтобы не встретиться с ним взглядами. Каждый из двоих союзников ненавидел второго, но страх перед свидетелем их союза был сильнее всех чувств. Глаза, подумал Перрин. Что же такого странного в его глазах?.. Высокорослый господин, весь темный, вновь повел спор с двумя своими знакомыми. Вначале он вещал неспешно, достойно, но вскоре начал спешить и яриться. Вдруг к доводам его присоединил свой голос беловолосый, явно разрушая только что заключенный союз с другом-врагом. Все трое принялись орать друг на друга что было мочи. Однако наконец господин в черном бархате руками своими как будто развел свару и выбросил злобу прочь. И всех троих в мгновение ока объял и спрятал в себе разрастающийся шар полыхающего огня. Обхватив свою недоумевающую голову руками, Перрин схоронился за гранитной стеной парапета, свернулся там. подвластный лишь ветру, что толкал его, рвал одежду и был столь же горяч, как живое пламя. Зажмурившись, воин все же видел его, пламя, пожирающее весь мир, пронзающее бытие. Взбесившийся ураган проникал сквозь все тело Перрина, воин-кузнец чуял в себе его пламенеющий гул, неземную тягу, звериную пустоту его голода и безумное устремленье сеять повсюду лишь пепел. Перрин закричал, в крике пытаясь обрести опору и зная, что ничего не добьется. Но вот, будто бы улучив мгновение меж редкими ударами сердца, буря сникла. На самом деле! Вздох назад самум рвался пожрать строптивца, но воин вдохнул воздух - и жар охладел, настал покой. Слышалось лишь эхо водопада... Собираясь с силами, Перрин поднялся и оправил куртку. Одежда его не хранила следов боя со шквалом, на коже не было ни ран, ни ожогов. В памяти воина еще завывало и гремело пламя, и забыть о случившемся Перрин был не в силах. Но помнила минувшие минуты только память, а не тело бойца. Он снова выглянул из-за перил. От моста, на котором встретились два кичливых скандалиста, осталось лишь несколько оплавленных плит справа да столько же камней слева. О присутствии союзников-врагов не напомнило более ничто. Тут Перрину тронули затылок какие-то иголочки, как бы заставляя его взглянуть повыше. Прямо над воином-кузнецом, только чуть правее, на мосту, глядя на Перрина, внюхивался в воздух матерый волчина. - Нет! - И Перрин бросился вдоль перил моста. - Прочь, сон! Ты ночной кошмар! Я желаю проснуться! Он бежал, не чуя ног, взор затуманился. Замельтешили размытые цветные пятна. В ушах у него что-то зажужжало, потом стихло, умолкло совсем, и пляска пятен прекратилась, перед глазами все стало устойчивым. Перрин знал, что находится во сне, несомненном и бесспорном, с самого первого мига. Ему казалось, что сны иные, посещавшие его ранее, также хранятся в затененных углах его памяти, но уж нынешний сон ему известен. В какие-то предыдущие ночи он уже ступал по этим камням и хоть ничего и не понимал, но знал одно - все это сон. На сей раз осознание того, что это видение - сон, не изменило ровным счетом ничего. Над головой его, на высоте шагов в пятьдесят, куполом сводился потолок, а вокруг богатыря возвышались гигантские колонны, вытесанные из красного камня. Обхватить кроваво-красную колонну руками Перрин не сумел бы даже вместе с не менее рослым товарищем. Пол зала был вымощен широкими плитами бледно-серого камня, столь же нерушимо-твердого, как и неохватные колонны, но вытертого до блеска бесчисленными стопами, поколения за поколениями проходившими по серым плитам. Под куполом зала холодно-жарко блистала необоримая сила-причина, причина, приводившая сюда тех, чьи стопы и отполировали плиты зала. Меч, парящий в воздухе стоя, обращенный вниз рукоятью, будто невесомый, ожидал, казалось, того, кто легко дотянется до рукояти и возьмет его. Сияющий меч чуть заметно поворачивался вокруг своей оси, словно повинуясь какому-то дуновению воздуха. Однако меч сей был не совсем мечом, сработанный из стекла или хрусталя, ибо клинок его, рукоять и крестовина гарды впивали в свои точеные грани весь свет мира и тут же рассекали сияние на тысячи хладных огней. Приблизившись к манящему оружию, Перрин протянул к нему руку, словно тысячу раз его ладонь уже обнимала великолепную сию рукоять. Она горела у него перед глазами, руку лишь протянуть. Но в футе от сверкающего меча пальцы наткнулись в пустом воздухе будто на камень. Перрин как будто этого ожидал. Юноша сделал вторую попытку - с тем же успехом он мог бы проталкиваться сквозь стену. В футе от Перрина меч совершал свой медлительный, свой блистательный вальс замороженного огня, но парил он все равно что по ту сторону океана. Калландор. Прошептал ли сам Перрин - или слово вонзилось ему в затылок? Настойчиво доносилось будто отовсюду. Калландор. Кто владеет мною, тот повелевает судьбой! Возьми меня, и свершим последний путь! Перрин, ошарашенный, отступил на шаг. Этот шепот никогда не звучал прежде. В точности такое же видение являлось ему подряд уже четыре раза до нынешней ночи - он помнил это даже сейчас, во сне! Но впервые сегодня ночью в нем прорезалась перемена. Испорченные идут! Донесся иной шепот. Перрин понял, откуда пришла весть, и вздрогнул, будто Мурддраал схватил его за плечо. Из-за колонн выступил горный волк, лохматый, серый с сединой, в холке его рост достигал человеческого сердца. Волк не отрываясь смотрел на человека глазами такими же золотистыми, как у Перрина. Искаженные идут! - Нет! - проскрипел Перрин. - Прочь! Не впущу вас! Ни за что! Из последних сил человек пробил себе тропу из видений сна в явь жизни и вскочил с кровати, один в своей хижине, и все еще били его волны страха, и дрожь от холода, и вспышки гнева. - Не впущу! - продолжали шептать его губы. Испорченные идут! Мысль сия ясно полыхала у него в голове, но мысль эта была не Перрина. Они уже близко, брат!
   ГЛАВА 5
   ОЖИВШИЕ КОШМАРЫ
   Схватив боевую секиру, Перрин выбежал из дома босой, в одном белье, ибо холод уже не был ему врагом. Луна окунала тучи в молочно-белое сиянье. Взор Перрина ясно, как днем, различал скользящие меж дерев тени, обступающие лагерь, ростом иные из них казались не менее чем Лойал, но уродливые их лица давно обратились в звериные морды, украшенные клювами, а у иных оставались полулюдские физиономии, рогатые, увенчанные пушистыми гребнями, и рядом с ними прокрадывались к человеческому жилью зверолюди с копытами или когтями вместо сапог. Перрин хотел поднять тревогу, но вдруг широко распахнулась дверь бревенчатого дворца леди Морейн и в ночь вылетел, сжимая меч, Лан, крича во все горло: - Троллоки! Проснитесь! К оружию! Рубите троллоков! Выпрыгивая из своих избушек, на его призыв откликались неодетые, но не забывшие прихватить мечи бойцы. Яро ринувшись в драку, троллоки напоролись на сталь и оглохли от возгласов "Шайнар!" и "Дракон Возрожденный!". Перрин готов был побиться об заклад: Страж дежурил всю ночь, а не спал, ибо облачен был сейчас по всей форме и уже размахивал мечом в жарком сердце боя столь бесстрашно, точно куртка на его груди была прочней, чем кираса. Чудилось, будто Лан не сражается, а пляшет, и там, где кружила его пляска, визжащие троллоки падали замертво, ибо меч просвистывал их насквозь, как ветер или дождь. Сменила свой сон на боевой танец и грозная Морейн. Оружием владычица лагеря-поселка избрала хлыст, но когда она стегала троллока, то по телу его шла полоса пламени. Вдобавок свободной рукой Морейн не уставала изымать из глубины воздуха поражающие огнем ядра: их пламя приносило воющим троллокам неотвратимую гибель. Вспыхнула вдруг целиком - от корней до верхушки - мощная липа, за ней другая, и еще вяз. Опрокинутые раскрытым светом, троллоки выли, но продолжали размахивать изостренными шипастыми секирами и изогнутыми наподобие кос мечами. Внезапно Перрин заметил: из обители Морейн нетвердым шагом выходит Лея. Все остальное, кроме лица женщины, перед его взором как бы померкло. Посланница народа Туата'ан, прижав руку к груди, прислонилась к бревенчатой стене.