Джозеф Шеридан ле Фаню
Комната в гостинице «Летучий дракон»
ядюшка Сайлас

Комната в гостинице «Летучий дракон»

 

Глава I
На дороге

   Тысяча восемьсот пятнадцатый год оказался урожайным на события. Мне было двадцать три, и я только что получил в наследство значительный капитал в государственных и других ценных бумагах. После падения Наполеона и его армии Франция стала наконец-то открыта для английских туристов всех возрастов и финансового положения. Большинство путешественников мечтало дополнить свое образование заграничной поездкой, осмотрев достопримечательности этого прежде неприступного края, а заодно и получить яркие впечатления. Я не стал исключением и тоже присоединился к этой жаждущей развлечений толпе.
   Катил я из Брюсселя в Париж на почтовых, по той же самой дороге, по которой еще несколько недель назад шла союзная армия. Трудно себе представить, какое множество экипажей всех размеров и видов двигалось в одном со мной направлении. Стоило оглянуться назад или поглядеть вперед, и взору неизменно представлялась растянутая линия пыльных облаков, поднятых нескончаемой вереницей экипажей. То и дело навстречу попадались пустые экипажи, запряженные лошадьми. Вид у животных был измученный, а кареты покрывал толстый слой серой дорожной пыли. Тяжелое было время для этих терпеливых животных, которые день за днем везли любопытных путешественников в неизведанную и манящую Францию! Ни дать ни взять – весь мир пустился в Париж на почтовых.
   Мне следовало обратить особое внимание на все, что происходило вокруг, но мой разум был наполнен лишь помыслами о Париже и о том, что меня ожидает впереди, так что я небрежно относился к открывавшимся мне картинам. И вот мили за четыре до живописного городка, название которого я забыл, подобно названиям многих других городов, более значительных, через которые я мчался очертя голову, часа за два до заката мы увидели перед собой потерпевший крушение экипаж.
   Карета не пострадала, однако две лошади лежали врастяжку. Возница и форейтор в высоких сапогах возились вокруг лошадей, а двое слуг, по-видимому ничего не смыслившие в подобных вещах, изо всех сил старались помочь им. Из окна кареты высунулась маленькая женская головка в хорошенькой шляпке. Я тотчас решил разыграть роль сострадательного самарянина[1]. Остановив свой кабриолет, я поспешно выскочил из него и вместе со слугой принялся поднимать лошадей на ноги. Увы! На хорошенькую шляпку была наброшена густая черная вуаль. Я не увидел ничего, кроме изящного узора на кружеве, и вот головка опять скрылась.
   Через несколько минут в окне показался сухощавый старик, вероятно, страдавший от какой-то сильной болезни. Несмотря на жаркий день, вокруг его шеи был обмотан черный шарф, скрывавший нижнюю часть его лица до самых ушей и носа. Он проворно опустил складки шарфа и разразился потоком благодарственных речей. Его громогласные излияния сопровождались оживленной мимикой. Еще через мгновение он снял шляпу с черного парика.
   Кроме боксерского искусства, я, подобно всем англичанам того времени, мог похвастаться немногими знаниями, но в их числе находился французский язык. Итак, я ответил по-французски – надеюсь и полагаю, что правильно. После обмена поклонами голова старика скрылась, и в окне вновь появилась дамская шляпка. Должно быть, незнакомка слышала, как я говорил со своим слугой, – она поблагодарила меня по-английски с таким милым ломаным произношением и таким сладким голоском, что я сильнее прежнего проклинал черную вуаль, создававшую преграду моему любопытству.
   Герб на дверцах кареты отличался крайней своеобразностью и врезался в мою память. Особенно поразило меня изображение красного журавля на золотом поле. Птица стояла на одной ноге, а другой держала камень в сжатых когтях. Кажется, это была эмблема бдительности. Вокруг были украшения, но я не помню, какие именно. Изящные речи и достойное поведение путешественников, опрятный вид их слуг, богатый дорожный экипаж и герб со множеством различных изображений уверили меня в дворянском происхождении моих новых знакомых.
   Удивительное обаяние заключается в титуле! Знатный титул оказывает сильное и естественное влияние на любовь. Мимолетное внимание сквайра[2] больше западает в душу хорошенькой скотницы, чем долгие годы искренней преданности честного друга. В каком несправедливом мире мы живем! Но на этот раз происходило нечто удивительное. Я знал, что родился не красавцем, во всяком случае никто и никогда не рассыпался в мой адрес комплиментами. И все же, сказать по совести, я был недурен собой, к тому же довольно высокого роста. Но зачем было незнакомке благодарить меня? Разве ее муж – я решил, что старик должен быть мужем таинственной красавицы, – не поблагодарил меня от имени их обоих? Я безотчетно осознавал, что незнакомка смотрит на меня не без удовольствия, и чувствовал на себе ее пристальный и заинтересованный взгляд даже сквозь черную вуаль.
   Увы, она укатила в облаке пыли, поднятой колесами и позолоченной лучами солнца, а премудрый молодой человек проследил за ней пламенным взором и глубоко вздохнул, когда расстояние между ней и им стало увеличиваться. Я строго запретил извозчику обгонять карету, однако велел ему не терять ее из виду и остановиться, где бы ни остановилась она, у станции или у гостиницы. Скоро мы очутились в городке, и экипаж, за которым мы следовали, замер у двери «Прекрасной звезды», тихой старой гостиницы. Путешественники вышли из кареты и скрылись в дверях дома.
   Вскоре подъехали и мы. Я вышел из кабриолета и стал подниматься на лестницу с равнодушным видом человека, ничем не интересующегося и безразличного ко всему. Как ни был я тогда смел, однако не хотел спрашивать, в какой комнате я могу найти приезжих. Я заглянул в комнату направо, потом в другую, налево, но нигде не увидел тех, кого искал. Я поднялся по лестнице. Передо мной была отворенная дверь. Я вошел в нее с самым невинным видом. В обширной комнате, куда я попал, оказалось только одно живое существо, кроме меня. Это и было то прехорошенькое изящное создание. Я вновь увидел ту самую шляпку, в которую влюбился. Поднята ли досадная вуаль, я понять не мог: незнакомка стояла ко мне спиной и читала письмо.
   С минуту я ждал, вперив в нее пристальный взор, со смутной надеждой, что она обернется и мне представится случай увидеть ее черты. Сделав два шага, она подошла к столу у стены, над которым висело большое зеркало в потускневшей золоченой раме. Я легко мог бы принять его за картину: оно отражало в эту минуту портрет молодой женщины редкой красоты. Она стояла и внимательно читала, а может быть, и перечитывала письмо, которое держала в миниатюрных пальчиках. Оно, по-видимому, поглощало все ее внимание.
   На лице красавицы, несколько продолговатом, было грустное и кроткое выражение. Тем не менее в нем сквозило нечто неуловимое, что изобличало горячую натуру. Нежные черты и ослепительно белый цвет лица незнакомки могли не опасаться соперничества. Глаза ее, правда, были опущены, и я не мог рассмотреть их цвет, зато свободно любовался длинными ресницами и тонкими бровями. Незнакомка все читала. Вероятно, в письме содержалось нечто чрезвычайно для нее важное. Никогда я не видел живого существа до такой степени неподвижного – будто я глядел на раскрашенную статую.
   У меня от природы отличное зрение, и я рассмотрел это очаровательное личико во всех подробностях, даже подметил голубые жилки, которые извивались под матовой белизной ее шеи. Мне следовало ретироваться так же тихо, как вошел, пока меня не заметили, но я был так сильно заинтригован, что ноги мои на мгновение словно приросли к полу. И тут незнакомка подняла глаза. Они были огромными и того цвета, который современные поэты называют фиалковым.
   Эти великолепные задумчивые глаза остановились на мне в зеркале с выражением надменности, и путешественница, поспешно опустив черную вуаль, быстро повернулась ко мне. Наверно, она полагала, что я не видел ее. Я следил с напряженным вниманием за малейшим ее движением, за каждым взглядом, точно моя жизнь зависела от того, что произойдет дальше.

Глава II
При свете факелов

   В лицо это можно было влюбиться с первого взгляда. И действительно, в моем любопытстве и поведении преобладало нечто похожее на то чувство, которое мгновенно овладевает молодыми людьми при виде прекрасных женщин. Смелость изменила мне в ее присутствии, я стал подозревать, что мое появление в этой комнате можно счесть за дерзость. И действительно, незнакомка быстро призвала меня к ответу. Тот же сладостный голосок, который я уже слышал, холодно сказал мне, но теперь по-французски:
   – Вы, вероятно, не знаете, милостивый государь, что эта комната занята.
   С низким поклоном я пробормотал какое-то извинение и попятился к двери. Должно быть, у меня был смущенный вид кающегося грешника, по крайней мере так я себя чувствовал. Решив несколько смягчить нелепость моего положения, женщина прибавила:
   – Однако я рада случаю вторично поблагодарить вас, милостивый государь, за быструю и своевременную помощь, которую вы оказали нам сегодня.
   Меня ободрили не столько слова незнакомки, сколько тон, которым она произнесла их. И то правда, ведь она была не обязана показывать мне, что узнала меня, и, наконец, во второй раз изъявлять мне благодарность. Все это несказанно польстило моему самолюбию, тем более что любезность последовала непосредственно за легким укором.
   Голос ее вдруг понизился, и в нем зазвучала робость. Она быстро повернула голову к другой двери, расположенной в этой же комнате, и я подумал, что старик в черном парике – вероятно, ревнивый муж – появится в ней сию же минуту. Почти тотчас за дверью раздалось брюзжание – очевидно, говоривший отдавал приказания слуге и одновременно приближался к нам. Голос, низкий и гнусавый, был тем же, что и у старика, который около часа назад рассыпался передо мной в изъявлениях признательности из окна кареты.
   – Прошу вас, уйдите, милостивый государь, – обратилась ко мне дама с едва уловимой мольбой в голосе, рукой указывая на дверь, в которую я вошел.
   Отвесив еще один глубокий поклон, я отступил назад и осторожно затворил за собой тяжелую дверь. В полном восторге я сбежал с лестницы и отыскал хозяина гостиницы. Описав ему комнату, из которой я только что вышел, я сказал ему, что она мне понравилась, и изъявил желание занять ее. Он выразил свое сожаление, что не может исполнить моего требования, так как эта комната и две смежных с ней уже заняты.
   – Кем? – спросил я, стараясь не выдать своего любопытства.
   – Знатными господами.
   – Но кто же эти знатные господа? У них должны быть имя или титул.
   – Без сомнения, но в Париж теперь стремится такая вереница путешественников, что мы больше не спрашиваем имена и звания наших посетителей – мы просто обозначаем их номерами комнат, которые они занимают.
   – Долго ли они у вас пробудут?
   – И опять я не могу вам ответить. Мне это совершенно безразлично. В последнее время у нас ни один угол не остается пустым надолго, – таким был ответ.
   – Как бы мне хотелось занять эти комнаты! Они пришлись мне как раз по вкусу. Одна из них, должно быть, спальня?
   – Точно так, сударь, и заметьте, редко кто берет номер со спальней, если не намерен ночевать.
   – Но какие-нибудь комнаты я, вероятно, могу у вас получить?
   – Конечно, две комнаты к вашим услугам. Они только что освободились.
   – Тогда я займу их.
   Очевидно, путешественники, которым я оказал помощь, намеревались пробыть здесь некоторое время, по крайней мере до утра. Мне казалось, что я стал героем романтического приключения и впереди меня ждут удивительные события. Заняв свободный номер, я поглядел в окно и увидел задний двор. Там царило оживление. С взмыленных и усталых лошадей снимали сбрую, а свежих выводили из конюшен и впрягали. Множество разных экипажей – и частные кареты, и повозки, подобно моему кабриолету, заменяющие старинную перекладную, – стояли тут, ожидая своей очереди. Суетливо сновали взад-вперед слуги, некоторые бродили в бездействии или посмеивались между собой.
   Среди других экипажей я разглядел дорожную карету и одного из слуг знатных господ, которыми в настоящую минуту так сильно интересовался. Я вмиг сбежал с лестницы и направился к черному выходу, так что вскоре и меня можно было увидеть на неровной мостовой двора, среди общего шума и гама.
   Солнце уже клонилось к западу, и его золотые лучи озаряли красные кирпичные трубы надворных строений. Горели факелы, бросая неровный свет на площадку позади гостиницы. Конечно, подобное освещение придает живописный характер любому месту, и зачастую то, что при мрачно-сером утреннем свете кажется нам некрасивым, а может быть, даже отвратительным, вечером выглядит романтично и привлекательно.
   После непродолжительных поисков я нашел карету красавицы. Лакей запирал на ключ ее дверцы, предусмотрительно снабженные замком для полной безопасности. Я остановился, делая вид, что рассматриваю изображение красного геральдического журавля.
   – Очень красивый герб, – заметил я. – Наверно, принадлежит знатному роду.
   Лакей поглядел на меня, опустил ключик в карман и ответил, слегка наклонив голову и улыбаясь немного насмешливо:
   – Вы вольны делать свои заключения.
   Ничуть не смущаясь, я немедленно употребил дозу того средства, которое благотворно влияет на язык – развязывает его, я имею в виду. Лакей сначала взглянул на луидор, который оказался у него в руке, а потом с непритворным изумлением уставился на меня:
   – Вы щедры, сударь.
   – Не стоит об этом… Что за господа приехали в этой карете? Помните, я и мой слуга помогли вам поднять лошадей?
   – Он граф, а ее мы называем графиней, хотя я не знаю, жена ли она ему, может статься, она его дочь.
   – Где они живут?
   – Клянусь честью, сударь, понятия не имею.
   – Не знаешь, где живет твой хозяин?! Но наверняка тебе известно о нем хоть что-нибудь, кроме его имени?
   – И говорить не стоит – так мало, сударь. Видите ли, меня наняли в Брюсселе в самый день отъезда. Мой товарищ, Пикар, камердинер графа, тот много лет был у него в услужении и знает все, но он вечно молчит, рот раскрывает, только чтобы передать приказания. От него я ничего не смог добиться. Однако мы едем в Париж, и там я скоро все выведаю. В настоящую минуту я знаю не больше вас, сударь.
   – А где Пикар?
   – Пошел к точильщику наточить бритву. Не думаю, что он проронит лишнее слово.
   Это была скудная жатва за мой золотой посев. По-видимому, лакей говорил правду, он выдал бы все семейные тайны, если бы знал их. Вежливо простившись с ним, я вернулся в свой номер и, не теряя времени, позвал камердинера. Хоть я привез его с собой из Англии, родом он был француз – ловкий малый, сметливый, поворотливый и, конечно, посвященный во все хитрости и уловки своих соотечественников.
   – Сен-Клер, затвори за собой дверь и подойди сюда. Я не успокоюсь, пока не узнаю чего-нибудь про знатных господ, занявших комнаты подо мной. Вот тебе пятнадцать франков, отыщи слуг, которым мы помогли сегодня на дороге, пригласи их поужинать вместе с тобой и потом явись ко мне с подробным отчетом обо всем, что касается их господ. Сейчас я говорил с одним из них, ему ничего не известно, о чем он откровенно заявил. Другой, имя которого я забыл, – камердинер волнующего меня господина и знает про него все. Именно его ты и должен расспросить. Конечно, я интересуюсь почтенным стариком, вовсе не его молодой спутницей – ты понимаешь? Ступай же и устрой это дело! А затем тотчас возвращайся ко мне со всеми подробностями, которые могут представлять для меня интерес.
   Подобное поручение вполне согласовывалось со вкусами и наклонностями моего достойного Сен-Клера. Вероятно, вы уже заметили, что я привык обращаться с ним с той фамильярностью, которая встречается в старых французских комедиях между хозяином и слугой. Я уверен, что он посмеивался надо мной исподтишка, но в остальном был безукоризненно вежлив и почтителен. Кивнув мне с понимающим видом и пожав плечами, он скрылся за дверью. Я выглянул в окно и поразился, увидев его уже во дворе: с такой невообразимой быстротой он сбежал вниз. Вскоре я потерял его из виду.

Глава III
Смерть и любовь в брачном союзе

   Когда день тянется нескончаемо, когда одинокого человека гложет лихорадка нетерпения и ожидания, когда минутная стрелка его часов движется так медленно, как прежде двигалась часовая, а часовая и вовсе прекратила всякое видимое движение, когда человек зевает, барабанит пальцами, смотрит в окно, приплюснув к стеклу свой красивый нос, свистит ненавистные ему мелодии – словом, когда человек совершенно не знает, что ему делать, лучшее развлечение – торжественный обед в три перемены блюд. И лучше, чтобы это замечательное мероприятие имело место чаще, чем один раз в день.
   К счастью, в то время, к которому относится мой рассказ, ужин еще представлял собой довольно существенную трапезу, и сей прекрасный миг приближался. Но до него оставалось три четверти часа. Чем мне заполнить этот промежуток? Я взял с собой в дорогу две-три пустые книжонки, однако трудно читать в известном настроении. Романы валялись рядом с тростью и пледом на диване, но я был не в силах протянуть к ним руку. Я отнесся бы с убийственным хладнокровием даже к тому, если бы героиню и героя утопили в чане с водой, который стоял во дворе под моим окном.
   Раза два я прошелся по комнате, вздохнул, посмотрелся в зеркало, поправил высокий белый галстук, завязанный с соблюдением всех модных заповедей, надел жилет цвета буйволиной кожи и голубой фрак с узкими и длинными, как птичий хвостик, фалдами и золотыми пуговицами, смочил одеколоном носовой платок (в то время еще не существовало великого множества разнообразных духов, которыми нас позднее наделила изобретательность парфюмеров), причесал волосы, которыми справедливо гордился и которые невероятно любил расчесывать. Увы! Некогда темные, густые кудри теперь уступили место лишь нескольким десяткам совершенно белых прядей да гладкой розовой лысине. Но лучше предать забвению это оскорбительное для моего самолюбия обстоятельство. Довольно того, что тогда я мог похвастать обилием темно-каштановых вьющихся волос. Оделся я с величайшей тщательностью. Вынул из дорожного футляра и слегка набекрень – как истинный щеголь – надел на свою премудрую голову безукоризненно модную шляпу. Пара светлых лайковых перчаток и трость, похожая скорее на палицу и год или два назад вошедшая в моду в Англии, довершали мой наряд.
   Все мои старания свелись к тому, что я прошелся по двору и постоял на лестнице «Прекрасной звезды». Это был своеобразный способ поклонения восхитительным глазам, которые я в этот вечер увидел впервые, но забыть которые не смог бы уже никогда! Попросту сказать, все это я сделал в весьма смутной надежде, что очаровательная незнакомка увидит безукоризненный наряд ее меланхоличного раба и не без тайного одобрения сохранит в памяти его образ.
   Когда я завершил свой променад, свет окончательно померк, исчез последний отблеск солнца на небосклоне, водворились и стали постепенно сгущаться сумерки. Я вздохнул, вернулся в свой номер и открыл окно с целью выглянуть во двор. Я тотчас заметил, что окно, находившееся под моим, также было открыто. До моего слуха стал ясно доноситься разговор между двумя лицами, вот только разобрать, что они говорили, я, как ни старался, не мог. Мужской голос был глухим и гнусавым одновременно – разумеется, я узнал его сразу. Отвечали ему тем сладким голоском, который, увы, оставил в моем сердце неизгладимый след. Говорили с минуту, не более, потом мужчина засмеялся, как мне почудилось, с сатанинской злобой, и больше я его почти не слышал – так далеко старик отошел от окна.
   Обладательница другого голоса оставалась недалеко от окна. Между говорившими не происходило ничего, что хоть отдаленно напоминало бы спор или какое-либо разногласие. Чего бы я только ни дал, чтобы между ними разразилась ссора – страшная ссора, – а я бы выступил в роли покровителя и защитника оскорбленной красавицы! Как назло, насколько я мог судить по тону голосов, долетавших до меня, самая мирная чета на свете вела непринужденный разговор.
   Немного погодя незнакомка запела весьма оригинальную песенку. Нужно ли говорить, что пение слышно гораздо лучше, чем обычная речь? Я отлично уловил каждое слово. Голос, если не ошибаюсь, принадлежал к числу пленительных меццо-сопрано, в нем звучали нотка драматизма и вместе с тем, как мне казалось, легкий оттенок насмешливости. Я решаюсь привести топорный, но относительно точный перевод:
 
 
Смерть и любовь в брачном союзе
Ждут и выглядывают из-за угла,
Рано поутру иль в позднюю пору
Они отмечают жертву свою.
Страстный ли вздох сожжет обреченного,
Холод ли смерти овеет его,
Ему не дойти – притаившись в засаде,
Смерть и любовь наблюдают за ним.
 
 
   – Довольно, сударыня! – вдруг строго произнес старик. – Не намерены же вы, надеюсь, забавлять своим пением грумов и трактирных слуг во дворе!
   Женщина засмеялась.
   – Вам, видно, хочется покапризничать! – С этими словами старик затворил окно, по крайней мере оно опустилось с таким стуком, что удивительно, как стекла уцелели.
   Теперь я ничего не мог услышать, даже далекого отголоска беседы на нижнем этаже. А какой дивный голос был у графини! Как он замирал, а затем снова дрожал и переливался густыми, богатыми звуками! Как он волновал меня, как глубоко трогал! Какая жалость, что грубый старый ворон имел право заглушить эту соловьиную песнь своим карканьем!
   «Ну что это за жизнь! – философствовал я про себя. – С терпением ангела, красотой Венеры и талантами всех муз, вместе взятых, прелестная графиня – раба. Она очень хорошо знает, кто занимает комнаты над ней, она слышала, как я поднимал свое окно. Разумеется, она пела для меня, да и ты, старый хрыч, заподозрил это».
   В приятном волнении я покинул свою комнату и спустился по лестнице. Очень медленно я прошел мимо двери графа. Разве очаровательная певица не могла выглянуть из нее именно в это время? Я уронил трость на площадке и поднял ее, очень неторопливо, разумеется. Но счастье мне не благоприятствовало. Не мог же я простоять весь вечер на этой площадке и все время ронять и поднимать трость! Волей-неволей пришлось спуститься в переднюю.
   Посмотрев на часы, я увидел, что до ужина остается только пятнадцать минут. Теперь все пришло в движение: посетители гостиницы покинули свои комнаты, слуги и лакеи толпились в дверях. В доме царил полный хаос. При этом можно было ожидать, что многие сделают то, чего не делали никогда прежде. Например, граф и графиня в первый раз в жизни явятся к общему столу!

Глава IV
Дроквиль

   Полный заманчивой и сладкой надежды, я вышел на крыльцо «Прекрасной звезды». Уже полностью стемнело, и мягкий лунный свет озарял округу. С тех пор как я прибыл в гостиницу, я сделал значительный шаг вперед в своей влюбленности, и поэтическое ночное освещение еще более усилило мою романтическую мечтательность. Сколько очаровательного драматизма заключалось бы в том, если бы она была дочерью графа и полюбила меня! Какая получилась бы эффектная трагедия, если бы она оказалась женой графа!
   Меня вернул к действительности очень высокий и весьма щеголевато одетый господин лет пятидесяти. Он обратился ко мне с изысканной вежливостью, и в его манерах было столько изящества и грации, что я сразу принял его за вельможу. Он, подобно мне, стоял на ступенях парадного крыльца и любовался красотой лунного света, преобразившего маленькую улицу с ее домами и низко склонившимися ивами.
   Итак, незнакомец обратился ко мне с вежливостью французского дворянина старой школы. Он осведомился, не я ли мистер Беккет. Когда я ответил утвердительно, он тотчас назвался маркизом д'Армонвилем (значительно понизив голос при этом заявлении) и попросил позволения передать мне письмо от лорда Р. Этот английский пэр, надо заметить, имел очень высокое положение в политическом мире, и на него указывали как на вероятного преемника английского посла в Париже.
   Я принял письмо с низким поклоном и прочел:
   «Мой любезный Беккет! Позвольте представить вам моего доброго друга маркиза д’Армонвиля, который сам объяснит вам, какого рода услугу вы можете ему оказать».
   Далее он говорил о маркизе как о человеке чрезвычайно богатом, «чьи тесные отношения со старыми дворянскими родами и законное влияние при дворе делали его лучшим орудием для оказания дружеских услуг, которые он взял на себя по желанию нашего государя и нашего правительства».
   Мое недоумение сильно возросло, когда я стал читать дальше:
   «Кстати, Уальтон был здесь вчера и сообщил мне, что ваше место в парламенте, вероятнее всего, подвергнется опасности, – не подлежит сомнению, что в Домуэле происходит что-то странное. Сам я вмешаться в это, как вам известно, не могу. Я посоветовал бы вам заставить Гэкстона выяснить, в чем дело. Боюсь, что это не шутка. Мне необходимо было упомянуть об этом обстоятельстве по причинам, которые вы поймете, поговорив с маркизом пять минут. Знайте, что маркиз – при содействии всех наших друзей – предполагает в течение нескольких недель скрывать свой титул и в настоящую пору именует себя месье Дроквиль. Я сейчас отправляюсь в Лондон и не могу прибавить больше ни слова.