«Хорош будет указ!.. Столько допросов, присяг, предосторожностей – и всех выпустить в Европу… Ничего не могу понять!»
 
   – У вас другое мнение, князь? – обратилась к Голицыну Екатерина.
   – Ваше императорское величество поступили, как всегда, милосердно и мудро. Я думаю, все указанные лица и дети их будут до смерти молить Бога за здоровье Вашего величества.
   – Ну вот… Что еще? – Она посмотрела на Вяземского.
   – Прошение графа Алексея Григорьевича Орлова об отставке, – печально ответил Вяземский.
   – Заготовьте указ Военной коллегии, изъявив ему наше благоволение за столь важные труды и подвиги его в прошедшей войне, коими он благоугодил нам и прославил отечество… Мы всемилостивейше снисходим к его просьбе и увольняем его в вечную отставку. И пусть Григорий Александрович Потемкин сам подпишет. Сие будет приятно обоим: они ведь давние друзья.
 
   В Петропавловской крепости.
   В камере Елизаветы – ворох платьев. Платья разбросаны повсюду – на кровати, где недавно она лежала, на полу.
   Ушаков стоял посреди моря туалетов с описью в руках, а Франциска фон Мештеде придирчиво рылась в вещах принцессы.
   – А где палевая робронда с белой выкладкой?
   – Что по описи было, то и отдаем, – терпеливо бубнит доведенный до изнеможения Ушаков.
   Наконец она отыскала робронду. И тотчас новый вопрос:
   – А две розовые мантильи? Одна была атласная… я хорошо ее помню… И кофточка к ней была тафтяная розовая…
   – Что по описи было, то и отдаем…
 
   Госпожа Франциска фон Мештеде выехала в Ригу в январе 1776 года, откуда благополучно прибыла в свое отечество – в Пруссию.
   В марте 1776 года покинули Россию Черномский, Доманский и слуга Ян Рихтер.
   Князь Лимбург благополучно женился и дожил до глубокой старости, окруженный бесконечным потомством.
   Князь Радзивилл помирился с Екатериной, с королем Понятовским и преспокойно доживал век в своем Несвиже, по-прежнему поражая гостей и соседей своими выходками. Как-то жарким летом он объявил гостям, что завтра пойдет снег. И наутро проснувшиеся гости с изумлением наблюдали из окон… белые луга. Это бесчисленные слуги князя всю ночь посыпали траву дорогой тогда солью.
   Гетман Огинский тоже прекратил вражду свою с Екатериной и королем – теперь он мирно строил свой знаменитый канал.
   И все они забыли о той женщине…
   В Петропавловской крепости росла высокая трава там, где когда-то зарыли гроб с телом «известной особы».
   Шли годы. История эта стала забываться, когда в Ивановском монастыре в Москве появилась удивительная монахиня…

Опять несколько дат

   Много лет спустя, уже в середине ХIХ века, старый причетник Ивановского монастыря рассказывал археологу и историку И.М. Снегиреву о той монахине:
   – Был я тогда мальцом. Игуменья Елизавета меня любила, и в келье у нее я часто находился. Был я как раз в ее покоях, когда она вела тот разговор…
 
   1784 год, декабрь.
   Покои настоятельницы в Ивановском монастыре.
   В углу кельи, у печки, сидел мальчик-причетник и подбрасывал дрова в огонь. Эконом монастыря и игуменья мать Елизавета беседовали.
   – Келью ей поставишь каменную, – говорила игуменья, – и чтоб видать было из моих окон.
   – Значит, у восточной стены, против ваших покоев и поставим, – отвечал эконом.
   – Келью с изразцовой печью, и две комнаты, и с прихожей для келейницы – прислуживать ей. Окна сделай маленькие, и чтоб занавеска всегда на них была. И служителя приставишь – отгонять любопытных от окон.
   Игуменья помолчала, посмотрела в огонь и продолжала:
   – От той кельи устроишь лестницу крытую прямо в надвратную церковь, чтоб ходила она молиться скрытно от глаз людских… Когда молиться будет – церковь на запоре держать… В общей трапезе участвовать она не будет, стол ей положишь особый: обильный да изысканный. К нашей еде она не приучена. Чай, догадываешься, чьи повеления передаю?
   – Когда ждать-то новую сестру?
   – К началу года келью поставишь. Говорят, матушка государыня в это время в Москву пожалует.
   – А как кличут новую сестру?
   – Досифея. Да тебе ни к чему, потому что говорить с новой сестрою никому не следует… Ну, ступай, отец, ночь на дворе.
 
   И сейчас в Москве сохранились башни и стены древнего Ивановского женского монастыря. Как писалось в старых книгах: «Девичь монастырь расположен в старых садах под бором, что на Кулишках, против церкви Святого Владимира».
   Давно нет ни садов, ни того бора, ни прекрасного названия Кулишки, но остались, как дивное видение, белая церковь Святого Владимира на холме и руины заброшенного монастыря в кривом московском переулке.
   В лунные ночи грозно темнеют башни и тяжелый купол собора древней обители. Столь древней, что в 1763 году в описи монастыря глухо сказано: «А когда оный монастырь построен и при котором государе, точного известия нет».
   Основание Ивановского женского монастыря приписывают Ивану Третьему и матери царя Ивана Грозного Елене Елинской. Знаменит был монастырь богатыми вкладами. Особенно заботилась и украшала святую обитель богомольная императрица Елизавета. Она предназначала монастырь «для призрения вдов и сирот заслуженных людей».
   В ту суровую эпоху Ивановский монастырь был обителью, и крепостью, и местом заключения. Эти стены видели разведенных цариц, насильно постриженных в монахини, раскольниц и страшную Салтычиху, изуверку помещицу, прозванную народом людоедкой. В описываемое нами время она была заточена здесь в темном склепе, под соборной церковью, в полном мраке. И свечу ей вносили, только когда подавали пищу…
 
   1785 год, февраль.
   В покоях настоятельницы монастыря сидела новая монахиня. Плат до бровей скрывал исхудавшее прекрасное лицо, монашеское одеяние прятало стройное тело.
   Скрипнула дверь – вошел мальчик-причетнике дровами. Новая монахиня вздрогнула, втянула голову в плечи.
   – Ты что пугаешься при каждом шорохе? – ласково сказала игуменья Елизавета. – У нас, слава богу, бояться тебе нечего. Тут покойно. Время свое проводить будешь в рукоделии, в чтении книг душеспасительных. Библиотека у нас древняя, знаменитая… Ну, а если какие светские книги захочешь, мне скажешь – принесем. Но, думаю, в миру ты их вдоволь начиталась. И еще: коли просьбицы какие – ко мне иди, с людьми не знайся, сестрица, людей избегай. Сама, чай, знаешь, чье это установление! – вздохнула игуменья.
   – Была она среднего роста, худощава станом и, видать, прежде была красавица. На содержание ее большие суммы отпускались из казначейства. Она их на милостыню нищим тратила. И никто никогда не слышал от нее ни слова – обет молчания, говорили, взяла, – рассказывал причетник. – Спина в черном одеянии – над книгой… Вот и все, что мы видели… И так четверть века слова от нее не слыхивали… Потом умерла государыня Екатерина. Вышло ей послабление – важные особы к ней приезжали и наедине с ней виделись. Но она по-прежнему молчала. А преставилась она зимой – февраль был, мороз. Год, как помню, 1810-й. Слух по монастырю пронесся: померла Досифея, царство ей небесное. И начались тут дивные дела… Хоронили всех наших инокинь у нас, в Ивановском. А ее понесли через всю Москву хоронить в Новоспасский монастырь – в древнюю усыпальницу царского рода.
 
   Величавые стены, башни и громада собора знаменитого Новоспасского монастыря. Зажаты между новыми домами руины когда-то великой обители…
   Здесь, в Новоспасском, в древней усыпальнице хоронили бояр Романовых, пока не сели они на царство. Здесь, в подклети Спасо-Преображенского собора, лежали кости тех, чьи имена гремели в отечественной истории: ближайших родственников Романовых – бояр Оболенских, Ситских, Трубецких, Ярославских, Нарышкиных, Куракиных…
 
   Февраль 1810 года.
   Во дворе Новоспасского монастыря – толпы народа.
   В парадных мундирах, лентах, орденах выстроилась вся московская знать…
 
   – Сам главнокомандующий Москвы, жена его Прасковья Кирилловна, урожденная Разумовская, приехала. Да что говорить… Все при параде, как положено, когда особу царской крови хоронят. Митрополит Платон был тяжко болен – викария своего епископа Дмитровского Августина послал в сослужии со всем старшим московским духовенством. Вот так удивительно простую инокиню хоронили. Если могилку ее навестить захотите – под нумером 122 она. Слева от колокольни, у восточной ограды…
 
   «Я записал весь рассказ старика, – сообщил потом Снегирев. – И не раз видел эту могилку. На диком надгробном камне была надпись: „Под сим камнем положено тело усопшей о Господе монахини Досифеи обители Ивановского монастыря, подвизавшейся о Христе Иисусе в монашестве 25 лет и скончавшейся февраля 4 дни 1810 года. Всего ее жития было 64 года. Боже, всели ея в вечных твоих обителях“.»
   Я узнал, что существовал и портрет ее, содержавшийся в настоятельских кельях Новоспасского монастыря.
   Портрет писан на полотне десять с половиной вершков. На задней стороне его идет надпись: «Принцесса Августа Тараканова, в иноцех Досифея, постриженная в московском Ивановском монастыре, где по многих летах праведной жизни скончалась и погребена в Новоспасском монастыре».
   Портрет этот был выставлен для широкой публики на любительской выставке в Москве в 1868 году и многократно репродуцировался.
 
   В начале нашего века над могилой Досифеи поставили часовню. И сегодня во дворе Новоспасского монастыря среди постыдной разрухи осталась эта полуразрушенная часовенка – слева от колокольни у восточной стены.
   Превращены в руины настоятельские кельи, исчезли надгробные плиты, исчез портрет монахини. Но загадочное лицо ее смотрит на нас с репродукции этого портрета. И стоит часовенка над ее таинственной могилой, каким-то чудом уцелевшая…
 
   Февраль 1810года. В московском доме несколько молодых офицеров играли в карты. После карт, как обычно, сели ужинать. За шампанским разговор пошел, конечно, вокруг удивительных похорон.
   – А знаете ли вы, – начал один из молодых людей, – что граф Орлов никогда не ездил около Ивановского монастыря? Я это доподлинно знаю. В тот год я безуспешно волочился за графиней Анной и слыхивал, что граф Алексей Григорьевич повелел своему кучеру за версту объезжать Ивановский монастырь. И вот как-то его новый кучер, который сего повеления не знал, повез графа мимо монастыря, за что пороли несчастного до полусмерти.
   – Но что поразительно, господа, – подхватил другой молодой офицер, – говорят, она совершенно молчала целых двадцать пять лет.
   – А вот тут я с вами не согласен, – вступил в разговор третий. – Моя кузина Варенька Головина все эти годы воспитывалась в Ивановском монастыре. И на днях кое-что поведала мне: оказалось, покойная монахиня сильно ее отличала и совсем незадолго до смерти рассказала ей удивительную историю.
   Впоследствии эта история будет опубликована в 1865 году в журнале «Современная летопись» неким господином Самгиным, внуком Головиной.
 
   – Варенька сказала, что монахиня поведала ей эту историю очень странно… как бы не о себе. Но при том она говорила так, что не оставалось сомнений, что рассказывала она о себе… Дескать, жила-была одна девица, дочь знатных родителей, и воспитывалась она далеко за морем, в теплой стране. Образование она получила блестящее и жила в роскоши и неге. Один раз пришли к ней гости, в их числе важный русский генерал. Генерал этот и предложил ей покататься в шлюпке по взморью. Поехала она с ним… А как вышли в море, там стоял русский корабль. Он и предложил ей взойти. Она согласилась, а как взошла на корабль, силой отвели ее в каюту да часовых приставили… – Он помолчал. – Теперь вы поняли, почему граф Орлов объезжал за версту монастырь? – с торжеством спросил рассказчик.
   – Так что же выходит, господа, – монахиня была та самая женщина, которую граф захватил когда-то в Италии?
   – И значит, эта женщина была не самозванка? – восторженно воскликнул другой офицер.
   – Это все досужие разговоры, господа. Сия монахиня никакого отношения к той женщине не имеет, – решительно начал новый рассказчик. – Я доподлинно знаю. Мой дядя, Александр Михайлович Голицын, лично ее в крепости допрашивал. Да и отцу моему рассказывал, как в камеру к ней вошли, когда она уже была мертвая. И как сам распорядился зарыть ее в землю.
   – Не горячись, Голицын. Будто мы не знаем, как у нас в России такие дела делаются. Одну вывезли тайно, а схоронили совсем другую. Сколько раз сие было.
   – Нет, нет. Князь Александр Михайлович много рассказывал о той женщине. Господа, это была страстная натура! До такой степени страстная, что я влюбился в нее по его рассказам. Нет, не похожа она была на эту безгласную тень…
   – Отнюдь не безгласная! Я слышал ее голос, господа, клянусь, – вступил последний из собравшихся. – В тот год я только поступил в полк и сильно повесничал. И как прослышал о безгласной монахине, тотчас заключил пари. Я подкупил сторожа, который ее караулил, выждал час, когда все собрались на богослужение… и подкрался к окну кельи. И вдруг из-за занавесок я услышал нежный тихий голос: «Зачем вы хотите нарушить мой покой?» Ах, какой это был голос, господа! Мольба, страдание, благородство… И я бежал, бежал от окна…
   – Так все-таки, господа: кто же она была?
   Вот такие разговоры ходили по Москве в февральскую зиму 1810 года.

Тайна Княжны Таракановой: Версия

   У восточной стены полевую сторону
   колокольни стоит маленькая часовня.
   Здесь в 1810 году была похоронена дочь
   Императрицы Елизаветы Петровны —
   Августа (Тараканова)…
К. Морозов

Новоспасский монастырь в Москве
   Итак, мы возвращаемся обратно, в 1775 год, когда все наши действующие лица живы. Еще живы.
   1775 год, август. Петропавловская крепость.
   В камере Елизаветы князь Голицын закончил тот самый последний допрос.
   – Как нераскаявшаяся преступница, вы осуждаетесь на вечное заточение…
   Через некоторое время он вышел из камеры.
 
   Коломенское, шесть двадцать утра.
   Императрица уже в своем кабинете. Окно распахнуто, в кресле, как всегда, расположилась английская левретка, смотрит в открытое окно и лает, завидев на реке движущуюся лодку. Екатерина работает.
 
   «Как был приятен для меня конец этого года. У сына в марте должен был появиться первенец. Я ждала мальчика. Ибо тогда сразу упрочится положение династии. И мое положение. Хотя, не скрою, эта бестия в крепости… меня тревожила. Я понимала, что она должна умереть со дня надень. И тогда – тайна навсегда… А она все время требовала встречи. Мне надо было с кем-то посоветоваться. Но мой друг… соколик… сударушка… душа моя… (Так государыня именовала Григория Александровича Потемкина.) По случаю мира с турками я наградила соколика графским достоинством. Ближе его сейчас никого нет… Но посоветоваться с ним в этом деле нельзя. В последнее время он стал положительно несносен. Как когда-то у Григория (у Орлова)… у него появилась идея во что бы то ни стало жениться на мне. Этот безумец решил стать государем. И надо отдать ему должное: он умеет устраивать зрелища. Когда я была в Москве…»
 
   – Навестить тебе надо, матушка, Троице-Сергиеву лавру, – говорит фаворит.
 
   «Я люблю русскую церковь, люблю разное облачение священников и такое чистое, безорганное человеческое пение… И я с радостью вняла призыву соколика».
 
   Она идет по двору Троице-Сергиевой лавры, когда неожиданно ее окружает толпа монахов.
   – В блуде живешь!..
   – Покайся, государыня! Помни, что Иоанн Богослов сказал: «Беги тех, кто хочет совместить внебрачную и брачную жизнь. Ибо примешивают они к меду желчь и к вину грязь».
   – Освяти жизнь таинством брака, государыня!
   И расступаются монахи – Потемкин, огромный, страшный, в рясе, падает перед ней на колени.
   – Во грехе не могу жить более! В монастырь уйду!
   – Если хотите вонзить кинжал в сердце вашей подруги… Но такой план не делает чести ни уму вашему, ни сердцу.
   Екатерина заплакала.
 
   «Слезы могли быть единственным ответом на сию дикую сцену. Но я поняла, что придется что-то делать. Мне надобно было показать, что он отнюдь не всесилен. Было два выхода обуздать этого забавного безумца. Удалить его вообще – но он мне нужен, мне нужна эта беспощадная, страшная мужская воля. О, если б я была мужчиной!.. Оставалось второе – удалить его из опочивальни. Это, конечно, жаль, ибо сей господин – самый презабавный чудак, которого я видела в наш железный век… Короче, советоваться с ним сейчас в деликатных вопросах касательно женщины, именующей себя плодом тайной любви императрицы с фаворитом, означало родить новые сцены… А я устала от прежних. Так что, как всегда, пришлось…»
 
   Она позвонила в колокольчик. И появился тот молодой красавец – новый секретарь Петр Васильевич Завадовский.
   – Князя Вяземского пригласите ко мне.
   Завадовский восторженно смотрит на императрицу, будто не слыша приказания.
 
   «Конечно, он ничтожен, да прелесть! Что делать… Григория Александровича придется удалить из опочивальни».
 
   – Я прошу вас, Петр Васильевич, душа моя, – совсем нежно повторяет Екатерина Завадовскому, – попросить ко мне князя.
 
   В кабинете князь Вяземский и Екатерина.
   – Какие новости из Петербурга об известной женщине? Князь внимательно глядит на императрицу:
   – Жить ей осталось недолго, как пишет в своем последнем донесении князь Александр Михайлович.
   – Но не могу же я с ней встретиться?.. – вдруг говорит императрица.
   Князь, как всегда, понимает.
   – Вы должны с ней встретиться.
   – Нет, нет, не уговаривайте, это невозможно!
   – Ваше величество, я ваш преданный раб, но я смею настаивать на встрече с известной женщиной.
 
   «Это самое в нем ценное – он всегда настаивает на том, чего хочу я сама».
   – Если я на это соглашусь… вы знаете наш двор… это стая борзых. Нигде в мире нет таких сплетников. Немедля распространятся слухи, что сия авантюрера что – то из себя представляет.
   – Никаких слухов не будет, покуда вы в Москве. Именно потому я настаиваю на этой встрече сейчас. Мы сообщим о вашем легком нездоровье. И вы сможете отсутствовать несколько дней. Одновременно дадим в газете сообщение о какой-то аудиенции, данной вами в это время в Москве какому-нибудь лицу… Никому и в голову не придет!..
   – Подите с богом, князь, – прервала государыня, – я должна все обдумать.
   Она вернулась к письменному столу.
   «Ах каналья, ах бестия, проделать из-за нее такой путь… Однако пора приниматься за письмо к Гримму…»
 
   «Пишу вам из Коломенского, где по случаю нездоровья провожу в праздности уже несколько дней. Том Андерсон, моя любимая левретка, сидит напротив меня в кресле и лает в открытое окно на судно, поднимающееся по Москве-реке. А я, пользуясь временем болезни, решила написать очередную пьесу. Надеюсь, у нее будет счастливый конец. Вы знаете, как я ценю в искусстве все радостное и веселое. По моей просьбе у нас даже Танкреда играют с благополучным концом…»
 
   Коломенское.
   Из дворца выходит князь Вяземский в сопровождении офицера в гвардейском мундире и в серебряной каске с черными перьями, надвинутой на лицо.
   – Карету князя Вяземского, – кричит слуга.
   Карета выезжает из ворот Коломенского на большую дорогу.
 
   На следующий день карета, сопровождаемая эскортом гвардейцев, въезжает в Петропавловскую крепость. Эскорт остается у ворот, карета громыхает по крепостному двору.
 
   Петропавловская крепость. В помещении коменданта князь Вяземский и комендант.
   – По повелению матушки велено допросить арестантку доверенному лицу от государыни.
   – За князем Александром Михайловичем посылать… или как? – усмехаясь, спрашивает комендант.
   – Князя Голицына извещать не следует, дабы не плодить ненужных обид.
   Князь Вяземский и офицер входят в камеру.
   На кровати лежит Елизавета. Два солдата и капрал сидят на стульях в углу комнаты. Тускло горит свеча.
   – Оставьте нас, – приказал Вяземский.
   Караульные вышли из камеры. Вяземский вопросительно посмотрел на гвардейца. Тот слегка наклонил голову. Вяземский встал и тоже вышел из камеры.
   В камере остались двое: Елизавета, лежащая на кровати, и офицер, молча сидящий в углу.
 
   Наконец с кровати послышался голос Елизаветы:
   – Я тоже любила носить мужские костюмы, Ваше величество. Офицер усмехнулся, снял каску, положил рядом. Длинные волосы закрыли лицо. Екатерина отодвинула волосы и потянулась было приподнять свечу, чтобы осветить кровать.
   – Не надо, Ваше величество, – послышался резкий голос с кровати, – если вы хотите узнать, красива ли я, это надобно было делать несколько раньше. А я знала, что вы придете… Я давно поджидаю вас, Ваше величество.
   – Мой приход, голубушка, ровно ничего не значит.
   – Напротив, он означает, что Ваше величество действительно столь проницательны, как об этом говорит вся Европа. И вы давно почувствовали, что я могу сообщить вам нечто, что никому другому не сообщу…
   Приступ кашля прервал ее.
 
   «Я не люблю лести. Но почему-то самая грубая лесть всегда обезоруживает меня…»
 
   – …Вы очень больны.
   – Да-да… И притом в нынешнем моем положении…
   – Я распоряжусь, чтоб впредь караульных вывели из вашей камеры.
   – Вы действительно очень добры. Жаль, что мне недолго пользоваться добротой Вашего величества, этим ливнем благодеяний…
   Она опять помолчала. Молчала и государыня.
   – Итак, Ваше величество, – наконец сказали из темноты, – она есть.
   – О ком вы говорите? – прошептала Екатерина.
   – Вы поняли, Ваше величество… Августа… Дочь…
   – Вы опять за свое?! Если вы позвали меня выслушивать наглые дерзости…
   Екатерина вскочила и в бешенстве заходила по камере. И опять приступ кашля прервал императрицу.
   – Время комедиантствовать мне не отпущено, Ваше величество. Итак, я могу рассказать вам то, что вы больше всего хотите знать и больше всего боитесь узнать. Но с условием…
   Екатерина молча слушала.
   – Вы отпустите на свободу. Екатерина засмеялась.
   – Вы не поняли. Не меня, Ваше величество. Меня отпустить на свободу уже не в вашей власти. А на свободу… вы отпустите их… всех, кого заточили вместе со мной. И я с вас страшную клятву возьму, что все так и исполните.
   – Я добросовестно изучила вас, голубушка, по вашим показаниям. Никогда не поверю, что вас может волновать чужая участь.
   – Вы не правы, это волнует перед… Очень боязно туда являться… с лишними-то грехами. Но, конечно, главный другой резон. Тут вы правы. – И, помолчав, она сказала: – Человек среди них… есть… Я много грешила с мужчинами… Но любила его одного… И сейчас люблю. Одно воспоминание о нем сжигает… Но полно. Итак, клятву, Ваше величество!..
   Опять наступило молчание.
   – Ну что ж, голубушка, быть по-вашему. Клянусь…
   – Спасибо, Ваше величество, вы оказались истинно добры. Продолжился ливень благодеяний… Итак, все это началось два года назад. Боже мой!.. Всего два года. Будто в другой жизни… Не со мной. Мне теперь кажется, что я тут и родилась… в этой тюрьме. Итак, это случилось…
 
   1773 год. Замок Оберштейн.
   – Князь купил для меня тогда этот замок. И я жила там одна. Есть разные способы расставаться с мужчинами. Самый верный – притвориться чересчур влюбленной, и тогда ты ему быстро опротивеешь, и он бросит тебя, к твоему счастию. И есть единственный способ удержать мужчину – это показать ему, как он тебе надоел… Я сказала князю, что хочу пожить одна в Оберштейне. И страсть его тогда достигла предела. Он тотчас захотел на мне жениться…
 
   В уборной принцессы в замке камеристка Франциска фон Мештеде помогала ей одеваться…
 
   – Когда вы ее отпустите из тюрьмы, Ваше величество, не забудьте распорядиться, чтобы ей отдали все мои туалеты… она так их любила, – засмеялась Елизавета.
   – Ах, госпожа, – говорит Франциска, – я все отдала бы, чтоб щегольнуть в таком платье!
   – Ты еще так молода, милая, у тебя все впереди.
   – А у меня для вас письмецо, госпожа, все от того же очень богатого господина.
   – Седьмое послание за два дня! Ох, как скучно. Надеюсь, ты сказала ему, что я умерла и чтобы он меня больше не беспокоил.
   – Да, и он немедленно ответил: «Передайте письмо принцессе на тот свет!» Ах, он так богат!
   – Я уже догадалась, милая, по той горячности, с которой ты передаешь его письма. Жаль, что богачи не молоды и не хороши собой. Природа заботится о равновесии.
   – На этот раз исключение, госпожа: он очень молод и очень красив.
   – Ну что ж ты молчишь о главном!
   – Ах, Ваше величество, я никогда не могла устоять перед мужской красотой!
   Екатерина вздохнула.
   – Я приняла его за туалетом.
 
   Камеристка вводит Доманского в уборную принцессы.
   – Сударь, это слишком, – сурово начинает принцесса. – Мало того, что вы подкупаете мою прислугу и она ежедневно мучает меня вашими посланиями! Мало того, что вы посмели дать ей деньги, чтобы она проводила вас ко мне!..
   – Но откуда вы знаете?
   – Вы платите много, но я плачу больше… Как вы осмелились забыть, что я невеста немецкого государя?! Я завтра же попрошу жениха оградить мою честь!