Эмилия Прыткина
Свадебный переполох

   Моя безграничная благодарность Татьяне Михайлушкиной и Наталье Тучинской за помощь в работе над книгой


   Посвящается моим родителям. Вы – самое дорогое, что у меня есть

Глава 1
Предыстория

   Морозным февральским утром не важно какого года в одном из родильных домов небольшого провинциального городка Ахтырка в кабинете заведующего отделением состоялся консилиум врачей. В роддоме произошло ЧП. Накануне дочь директора птицефермы красавица Анна произвела на свет весьма странного младенца женского пола. Главврач, опрометчиво пообещавший родственникам роженицы, что все пройдет по высшему разряду, нервно курил в углу, теребил жидкую бороденку и с грустью думал о курочках и пяти десятках яиц, которыми его одарил отец Анны. Яичница, съеденная утром, застряла где-то между горлом и желудком и просилась наружу. Принимавшая роды акушерка, находившаяся здесь же, ковыряла носком тапка кафельную плитку. Две медсестры сидели на стульях с каменными лицами и смотрели на главврача.
   – Кто пойдет? – собравшись с силами, спросил главврач.
   – Дык, это, вы и идите, Федор Михайлович, идите, мы-то что, наше дело маленькое, – жалобно сказала акушерка.
   – Убьет ведь, лихой мужик, как пить дать убьет. – Федор Михайлович икнул и с тоской посмотрел в окно.
   – А шо убивать, шо убивать, наше дело такое, мы этого младенца не зачинали, почем нам знать, что там да как, – развела руками акушерка.
   Главврач тяжело вздохнул, перекрестился и вышел в коридор.
   В коридоре на стареньком обшарпанном стуле сидел директор птицефермы Петр Семенович, тучный лысый мужчина в очках с роговой оправой, и внимательно изучал белую стену напротив.
   – Ну шо, Михалыч, как оно? – неуклюже вскочил навстречу другу новоявленный дед.
   – Э-э-э, Семеныч, родила, да, два часа назад, – замялся главврач. – Родила, это, ребеночка… такой ребеночек… э-э-э… хороший ребеночек, смешной такой ребеночек, такой…
   – Ты мне не юли, Михалыч, что-то мне тон твой не нравится! Ты мне скажи: хлопец у нас или как? – грозно сказал Семеныч, протирая глаза.
   – Да кабы хлопец… – махнул рукой главврач.
   – Девка, значит, э-эх, ну ладно, чай, не последний, ребенок-то. – Петр Семенович со всего размаху хлопнул Михалыча по плечу. – Веди показывать. Пошли-пошли, а то я заждался уже.
   – Так это, не положено, Семеныч, не положено посторонним, – замахал руками главврач.
   – Это кто здесь посторонний? – Петр Семенович покосился на главврача, после чего подтолкнул его вперед.
   Федор Михайлович шел по больничному коридору, как на эшафот, и пытался вспомнить свои самые страшные грехи, за которые его так покарал Господь. Грехов было немного. Ну, воровал медицинский спирт и загонял его по спекулятивной цене местным пропойцам – так кто ж его не ворует, спирта-то много, чего ж не своровать? Ну, брал взятки, но разве ж то взятки? Так, мелочовка, курочки да колбаса с местного завода. Правда, водился за ним еще один грешок – падок был Федор Михайлович на женщин, но к медицине и клятве Гиппократа этот грех не имел никакого отношения, а посему не мог быть причислен к страшным грехам.
   – Э-э-э-м-м, дык, как бы это сказать, Семеныч, – замялся Федор Михайлович, не поспевая за директором птицефабрики. – Природа иногда шутки шутит. Вот живут люди, нормальные вроде люди, наши, русские, а потом – рождается у них татарчонок, черный такой. Откуда, спрашивается, а? А никто, чай, и не помнит, сколько лет мы под татарами, м-м-мда, вот она, кровушка, и проявляется. Гены ведь – это дело такое, Семеныч: свое берут, рано или поздно.
   – Ты мне мозги-то не пудри! Что случилось, говори прямо! – зарычал Петр Семенович, прибавив ходу.
   – А бывает и так, что дети лысые рождаются, лысые, гладенькие, как яичко. А бывает и наоборот: как родится с волосами до пят, так диву даешься, откуда они, эти волосы, взялись.
   Возле палаты, где лежали новорожденные, Федор Михайлович остановился, набрал в легкие побольше воздуха и на всякий случай прочел «Отче наш».
   – Ну, где наша? Показывай, – взволнованно прошептал Петр Семенович.
   – Вот, – вздохнул Федор Михайлович, показывая на младенца, который мирно дремал в кроватке.
   – Ну-у, гарна девка, какая красавица, – с умилением прошептал Петр Семенович и наклонился над младенцем.
   – Э-э-э, да, хорошая девка вышла, ага, хорошая. – У главврача отлегло от сердца, и он облегченно вздохнул.
   – А это что? – ужаснулся Петр Семенович, показывая на уши младенца, покрытые густым черным мехом. Мех заканчивался кисточками, как у рыси.
   – Э-э-э… дык… это… это уши, м-да, – пролепетал Федор Михайлович.
   – А чего они такие волосатые? – Петр Семенович обиженно засопел.
   – Так это, я ж говорю, природа шутки шутит. Ох, у нее еще вся спина волосатая, как у собаки, а на голове волосы до пят, – скороговоркой выпалил врач.
   – М-да… – Петр Семенович с грустью посмотрел на смуглого волосатого младенца.
   – Я ж говорю, Семеныч: гены, шутки природы. А может, в роду вашем татары были или турки, вот она такая и уродилась. Против генов разве попрешь?
   – Какие турки? Что ты мелешь? – разозлился Петр Семенович. – У нее папа армянин, она вся в него. И нос, и бровушки, вот только у него на ушах кисточек нет. Может, бреет?
   – Армянин? – обрадовался Федор Михайлович и хлопнул себя по лбу. – Точно, теперь вспомнил! Говорили же мне, что Анька в Харькове замуж вышла за нерусского. Это все объясняет, конечно!
   Главврач чуть не подпрыгнул от радости, осознав, что все можно списать на армянские корни ребенка.
   – Оттого и кисточки на ушах! Может, это наследственное, и спина волосатая оттуда. Отту-уда! Вот шельма! – растянулся в широкой улыбке главврач.
   – Ладно, какая есть, – вздохнул Петр Семенович. – Аньке показывали?
   – Нет еще, решили вам первому.
   – Сам покажу, давай дитё.
   Федор Михайлович осторожно вытащил младенца из кроватки и, стараясь не дышать, вручил его Петру Семеновичу.
   – Ну, с Богом, – вздохнул Семеныч и пошел в палату к дочери.
   – Все по высшему разряду сделали, все, как и обещали. Как королевна лежит, одна в палате. Старались! – крикнул ему вслед Федор Михайлович. – Мы свое дело знаем!
   Красавица Анна, стоявшая возле окна, увидела отца с ребенком и бросилась к ним. Увидев кисточки на ушах, она залилась горючими слезами и плакала до прихода матери, проклиная нерусского мужа и всех на свете. Посмотреть волосатую спину она так и не решилась.
   Окончательно настроение испортил муж, который поспорил с друзьями, что первенец будет сыном, и всю дорогу из роддома посматривал на младенца, приговаривая: «Нет, это не девочка, по глазам вижу, что парень. Да и брови у него густые. Разве у маленьких девочек бывают такие густые черные брови? А на уши посмотрите – не рождаются девочки с такими волосатыми ушами, врете вы все!»
   Дома отец первым делом вступил в сговор с Петром Семеновичем. И пока дед развлекал дочь, рассказывая ей о каких-то генах, а жена его тыкала пальцем в книжень, в которой было написано, что такие дети рождаются раз в сто лет и, согласно индейским поверьям, назначаются вождями, ибо несут на себе печать божественного происхождения, папа на цыпочках прокрался в спальню, развернул пеленки… А потом тяжко вздохнул и пустил скупую мужскую слезу. Неизвестно, что его огорчило больше: тот факт, что у него родилась волосатая девочка с густыми черными бровями, или осознание того, что от похода в ресторан с шумной толпой друзей ему не отвертеться никак, разве что подменить младенца.
   Несмотря на мольбы жены, угрозы развестись и покончить жизнь самоубийством, отец назвал дочь Арусяк – в честь своей матери. Арусяк Петровна Мурадян. К превеликой радости Аннушки, кисточки на ушах и волосы на спине выпали спустя месяц. Но проблема оволосения ребенка не перестала заботить родителей, то и дело внимательно рассматривавших дочь на предмет появления растительности на ушах и спине.
   От папы Арусяк унаследовала три вещи: густые брови, черные как смоль волосы и гордость славного кавказского рода – длинный армянский нос. В свое время Петр Мурадян, как и многие армяне, отправился в Россию на заработки. Город Харьков, куда он прибыл с оранжевым кожаным чемоданом, находился на Украине и не имел к России никакого отношения, но это никого не волновало: все, что находилось за пределами Армении, армяне традиционно называли Русастаном. Приехав в Харьков с тремя закадычными друзьями, Петр Мурадян сошел с поезда и отправился искать работу. В поезде Петр Мурадян, слыхавший, что русские женщины более общительны, познакомился с красавицей Аннушкой, которая ехала в Харьков из Ахтырки с полной корзиной огромных спелых яблок, чтобы поступать в пищевой техникум. Петр Мурадян как настоящий джентльмен предложил донести корзину до дома. Аннушка не отказалась: во-первых, корзина была действительно тяжелой, а во-вторых, уж очень любезен и красив был молодой черноволосый кавказец с русским именем Петя.
   В техникум Аннушка, естественно, не поступила, поскольку все время до первого вступительного экзамена провела в Парке культуры и отдыха имени Горького, на лавочке в глубине аллеи, где щедрый Петя угощал Аннушку лимонадом, сладкой ватой, мороженым и пел дифирамбы. Аннушка слушала, и душа ее переполнялась чувствами, которые к моменту сдачи экзамена захватили ее настолько, что она не смогла толком ответить ни на один вопрос экзаменационного билета. Будучи девушкой смекалистой, Аннушка сразу сообразила, что возвращаться в Ахтырку, чтобы всю жизнь просидеть на папиной птицеферме в окружении курочек и петушков, ей нет никакого резона, тем более что роман с Петей был в самом разгаре. И тогда Аннушка взяла милого за шкирку и потащила его в Ахтырку знакомить с родителями. Милый почесал голову и подумал, что лучше уж жениться на красивой пышногрудой Аннушке, к которой он испытывал самые нежные чувства и которая, кроме любви, не требовала взамен ничего или почти ничего, чем копить деньги, возвращаться в Ереван и просить руки кривозубой и вредной соседской дочери Лилит, с которой его обручили еще в детстве.
   Молодые сели в автобус, предварительно прикупив для грозного отца невесты пять литров хорошей водки. Отец невесты в ожидании приезда дочери собрал гостей, не зная, что Аннушка никуда не поступила и приготовила им такой сюрприз. Петр Семенович не смог вымолвить ни слова, когда дочь, зардевшись и потупив взор, представила ему жениха. Тот подготовился к встрече с будущими родственниками основательно и позаимствовал у закадычных друзей предметы туалета, жизненно необходимые настоящему мужчине, дабы произвести впечатление на окружающих: у одного друга – костюм, у другого – галстук в горошек и рубашку, а у третьего – моднющие оранжевые носки и лакированные туфли. В таком презентабельном виде он и предстал перед отцом невесты и дорогими гостями.
   – Цыган, – прошипела на ухо Петру Семеновичу соседка баба Люся, хрумкая соленым огурцом.
   – Барон небось! Ишь как вырядился! – вставил муж бабы Люси.
   – А носки-то, носки-то… – закачала головой баба Люся.
   Петр Семенович побелел и призадумался. Выход был один: сделать из незваного гостя котлету, а дочь запереть в курятнике на ферме и не выпускать, пока она не одумается или не смирится.
   – Что скажешь, мать? – обратился он к жене Людмиле Афанасьевне.
   – А шо говорить? Видный мужик! Сразу видно, что не из бедных! А цыганы – они не только в повозках живут и гаданием промышляют, они еще и много чем ворочают, такими делами ворочают… – Людмила Афанасьевна пугливо оглянулась.
   – Э-эх… – Петр Семенович с грустью посмотрел на дочь, будущего зятя и снова призадумался, пытаясь сообразить, чем же таким ворочает этот парень.
   Тем временем Аннушка, красная как помидор и взмокшая от волнения так, как будто она двое суток разгружала вагоны, кусала губы и, глупо улыбаясь, смотрела на родителей, ожидая их решения.
   Петя стоял рядом, переступал с ноги на ногу и думал об одном: как бы поскорее смыться обратно в Харьков и снять проклятые туфли, которые немилосердно жали.
   Петр Семенович смотрел на будущего зятя взглядом профессионального птичника, который сразу видит, стоит ли петушок того, чтобы его растить, или он годится только на бульон с потрошками.
   – Петя приехал из Еревана, он армянин. – Аннушка опустила голову еще ниже и украдкой посмотрела на отца.
   – Слава тебе господи, хоть не цыган, – перекрестился Петр Семенович и махнул рукой, предлагая жениху присесть.
   Петя робко примостился на краешке стула, вытянул ноги и незаметно снял туфли. Через три часа и три литра выпитой водки будущий зять с будущим тестем побратались настолько, что побежали на птицеферму смотреть чудо-цыплят гигантских размеров, которые вылупились неделю назад благодаря новому методу кормления курочек, разработанному самим директором. Петя, на радостях напившийся до чертиков, выскочил из за стола и побежал за отцом невесты без туфель. Когда же они вернулись обратно, туфель под столом не оказалось – муж бабы Люси умыкнул их и впоследствии сплавил внуку в деревню.
   На следующее утро молодые уехали в Харьков, а еще через месяц поженились и перебрались в новую двухкомнатную квартиру, которую щедрый тесть подарил молодоженам на свадьбу.
   О том, что Петю на самом деле зовут Погос, Аннушка узнала только тогда, когда они с Петей пошли в загс подавать заявление, где жених был вынужден предъявить паспорт, доселе тщательно скрываемый.
   – Это старинное армянское имя, – вздохнул он, заполняя графу «ФИО».
   В ответ Аннушка скроила такую мину, что Пете-Погосу и без слов стало понятно: имя придется сменить. Спустя полгода он стал Петром Мурадяном.
   Обзаведясь семьей, Петр Мурадян столкнулся с проблемой, о которой даже не подозревал, когда стоял в загсе и, переполняемый самыми прекрасными чувствами, ставил свою подпись в журнале регистрации бракосочетаний. Случайных заработков, которыми он перебивался, хватало только на самое необходимое, а именно: на апельсины, которые тоннами поглощала любимая супруга, носившая под сердцем их первенца.
   – Может, к папе поедем, Петенька? – вкрадчивым голоском предложила Аннушка, когда Петр принес в дом очередные пятьдесят рублей. – Устроит тебя на фабрику, работать будешь.
   – Да я в курях не разбираюсь совсем, – отмахнулся Петр.
   – Так и не надо, папа тебя пристроит куда-нибудь, чай, не оставит в обиде дочь с зятем. Будешь потрошить или, на худой конец, ощипывать, – уговаривала мужа Аннушка.
   Представив себя, гордого армянина, ощипывающим курочек на ферме, Петр брезгливо сморщился и похлопал жену по плечу:
   – Не горюй, Аннушка! Я, что ли, не мужчина? Заработаю денег!
   – Дай-то бог, Петенька, – вздохнула жена, кладя в рот сочную дольку апельсина.
   Петр Мурадян закурил и задумался. Сначала по совету друзей Петр решил заняться производством ульев. Идею подкинул лучший друг – сапожник Мамвел, который дал в газету объявление: «Изготовлю ульи. Звонить по телефону 122–132. Спросить Петю». Через два дня пчеловоды-любители оборвали телефон, довели до истерики Аннушку, которая, задевая животом стулья и углы, то и дело подбегала к телефону и кричала в трубку: «Нет, не делаем! Нет, наш номер! Не знаю, кто вам его дал. Да, есть Петя, но он ульи не делает. Какая вам разница, что он делает? Нет, не звоните больше!» Когда же через три дня позвонили и басом спросили, не возьмется ли умелец Петя изготовить пятьдесят ульев, Петя приплюсовал к стоимости материала желаемую прибыль, вычел трудозатраты, поделил на количество звонков за три дня и понял, что изготовление ульев – дело весьма и весьма прибыльное. С кипой бумаг он ворвался в комнату, где сидела Аннушка, и радостно сообщил ей, что с сегодняшнего дня открывает свой бизнес, который обеспечит их и потомство на всю оставшуюся жизнь. Аннушка, которой по большому счету было все равно, будет ли муж производить ульи или откроет цех по перетопке барсучьего жира, махнула рукой: «Делай что хочешь, только по бабам не шастай!»
   На следующий день друг Мамвел отправился давать очередное объявление, а Петр поехал на базар закупать доски. Аннушка, ожидавшая, что цех по производству ульев будет находиться в квартире генератора гениальных идей – сапожника Мамвела, а не в ее собственной, бегала по комнате, бубнила и думала, думала, думала. Затем Петя сидел на балконе как ни в чем не бывало, пилил доски и что-то насвистывал. Ближе к вечеру он внес в гостиную три будки. В отверстие, в которое, по идее, должны были влетать и вылетать пчелы, могла спокойно пролезть голова теленка. Ко всему прочему, под самым отверстием перпендикулярно основе была прибита дощечка.
   – А дощечку зачем прибил? – поинтересовалась Аннушка.
   – Ну, как зачем: пчела прилетит, сядет, отдохнет, потом дальше полетит. Сам придумал! – гордо сказал Петя, представив, как пчелы, подобно истребителям, будут опускаться на эту посадочную полосу и снова взлетать в небо.
   – А зачем дырка такая большая? – не унималась жена.
   – Дырка? Ну, такая дырка, чтобы больше пчел поместилось, – пожал плечами Петя.
   – Ну-ну! – усмехнулась Аннушка.
   Петя вытер пот со лба и, весьма удовлетворенный результатом, пошел в магазин за пивом, которое он честно заработал в тот день. Вечером он сидел на балконе, попивал пиво с таранькой и мечтал о том, как через годик откроет цех по производству ульев и собачьих будок, еще через год – выкупит завод, потом – еще один завод, а лет через десять будет лежать на пляже, пить пиво и ни о чем не думать, в то время как заводы по производству ульев будут приносить сказочную прибыль, а наследники его, коих будет как минимум шестеро, как в настоящей армянской семье, станут трудиться на благо семейного бизнеса. Ближе к ночи фантазия Петра разбушевалась, а красноречие достигло такого пика, что даже Аннушка, скептически относившаяся к идеям мужа, задумалась, взяла ручку и стала производить необходимые подсчеты. Всю ночь супруги делили шкуру неубитого медведя. Утром приехал клиент, придирчиво осмотрел конструкции и сказал, что он заказывал ульи, а не собачьи будки.
   Петя почесал голову и пожал плечами.
   – Не хочешь – не бери, у меня еще есть заказы.
   – Да я вот думаю: может, для собаки взять – она как раз пролезет. Только вот зачем здесь эта деревяшка приделана, а? – спросил мужик, показывая на посадочную полосу для пчел.
   – Ну, смотри, так собака залезет в будку, высунет голову, голова будет висеть, шея болеть, а так она голову положит на доску, и будет удобно.
   – А-а, ну да, ну да, – задумался мужик, протянул Петру десять рублей, взял будку под мышку и ушел.
   – Хватит фигней заниматься! – рявкнула Аннушка после его ухода. – Скоро ребенок появится, а ты все дурью маешься!
   – Э-эх, – вздохнул Петя, посмотрев на пузо жены, съежился и пошел думать, чем бы ему еще заняться.
   Думал он долго, целых четыре месяца, занимаясь чем попало, пока тесть – Петр Семенович, влюбившийся в новорожденную внучку с первого взгляда, не дал нерадивому зятю денег на открытие небольшого ресторана.
   Через полгода после рождения дочери Петр так и сделал, предполагая заработать денег и уехать на родину. Жена же его, побывав в Ереване пару раз и познакомившись с родней мужа – свекровью по имени Арусяк, братом, двумя сестрами и кучей других родственников, – мечтала совершенно о другом: жить от них как можно дальше, а если и встречаться, то раз в год – летом, и то не больше чем на неделю.
   Вскоре ресторан начал приносить неплохие доходы, Петр с головой ушел в работу, оброс кучей друзей и знакомых, и мечта о возвращении на землю предков так и осталась мечтой. И только по вечерам, выпив рюмку-другую хорошего армянского коньяка, Петя садился в кресло-качалку, вздыхал, гладил по голове дочь, каждый раз говоря одно и то же:
   – Господь не дал мне сына, но ты, дочь моя, – единственная радость всей моей жизни. Когда-нибудь я выдам тебя замуж за хорошего армянского парня и умру со спокойной душой.
   – Ты бы лишнего не болтал при ребенке, рано ей еще замуж! Лучше скажи мне, какого ляда сегодня мясо несвежее привезли? – возмущалась Аннушка, которая официально была домохозяйкой, а неофициально управляла рестораном, а заодно – и мужем.
   – Мясо как мясо, нормальное, – пожимал плечами муж.
   – Ненормальное! Вот так всегда. Если я не прослежу – ты ничего не сделаешь. Наказал же меня Господь! Что за мужик, ни рыба ни мясо! – возмущалась Аннушка.
   Петя флегматично закуривал сигарету и, не совсем понимая смысл последней фразы, махал рукой:
   – Иди, иди, женщина, оставь меня в покое. Хочешь рыбу – заказывай рыбу. Завтра будет рыбный день.
   Тем временем дочь подрастала, и Петр Мурадян как истинный армянин денно и нощно думал о ее будущем, расписав его чуть ли не по дням: детский сад, школа, замужество. Аннушка представляла жизнь дочери совершенно иначе: детский сад, школа, пищевой техникум, блестящая карьера, замужество. Лавры эксперта в области пищевой промышленности, которые она так и не пожала в свое время, потому что встретила Петю, не давали Аннушке покоя. И если и происходили в святом семействе ссоры, то исключительно по причине того, что родители не могли прийти к консенсусу по этому вопросу. Петр стучал кулаком по столу и орал, что добропорядочной армянской девушке для полного счастья хватит и образования, полученного в школе, а диплом техникума можно купить, если приспичит. Аннушка в ответ обзывала мужа бараном, спустившимся с гор, и уверяла его, что не позволит своей дочери стать кухаркой.
   Арусяк в это время бегала по двору и радовалась жизни. Когда же любимая дочь пошла в школу, Аннушка, решившая для себя, что вылепит из дочери умницу, красавицу и отличницу, отдала ее в кружок рисования. Арусяк, которая и обычную-то школу недолюбливала и регулярно глотала лед, чтобы заработать ангину и оставаться дома, вооружилась кистями и красками и пошлепала в художественную студию. Там она проучилась два месяца, после чего седовласый преподаватель отвел Аннушку в сторону и деликатно намекнул ей, что Божий дар дается единицам и, возможно, стоит записать дочь в какую-нибудь спортивную секцию, поскольку склонности к рисованию Арусяк не проявляет, а другим ученикам мешает, постоянно отвлекая их болтовней.
   – Она у вас девочка крупная. Может, ее на дзюдо отдать? – предложил преподаватель.
   Аннушка фыркнула, обвинила педагога в непрофессионализме и отвела дочь в кружок художественной гимнастики. Через неделю Арусяк, высунув от старания язык, скакала по залу с лентой и обручем, еще через месяц – плавала в бассейне, фыркая, как морж, через два месяца занималась карате. Наконец Аннушка не добралась до музыкальной школы, где ей сообщили, что дочь ее, Арусяк Мурадян, обладает неплохим слухом и чувством ритма.
   – Одно место осталось, можем принять девочку в класс духовых инструментов, на гобой, – сказала завуч музыкальной школы Лариса Леонидовна.
   – Мне бы с мужем посоветоваться, я завтра приду, – вздохнула Аннушка и побежала советоваться с Петей.
   – Ну нет! Не женское это дело – на дудуке играть, – покачал головой Петя, когда услышал о классе гобоя. – Вот у нас в Ереване сосед Мхитар играл на дудуке, так у него щеки отвисли и глаза стали во-от такие! – Петр выпучил глаза и надул щеки.
   – Не понимаю, при чем здесь глаза? – удивилась Аннушка.
   – Ну как при чем? А ты попробуй сама набрать в рот воздух и задержи его. Глаза напрягаются? – удивился Петя, пораженный недогадливостью жены.
   – Не особо. – Аннушка набрала в рот воздуха, раздула щеки и посмотрела на мужа.
   – А у меня напрягаются! Говорю тебе, не дело это, пусть лучше на пианино пойдет! Будет сидеть в красивом платье, стучать по клавишам, это я понимаю! А дудук – не женское дело. К тому же в конце концов Мхитар ослеп, вот!
   Аннушка с содроганием посмотрела на мужа, на свою красавицу дочь, представила ее через несколько лет слепой, с отвисшими щеками, поежилась и на следующий день пошла в музыкальную школу.
   – Гобой нам не подходит, вот если бы фортепиано, – вздохнула она, положив на стол небольшой пакет.
   – Ну, как вам сказать, можно, конечно, и на фортепиано… Позвоните сегодня вечером мне домой, часов в восемь. – Завуч краешком глаза заглянула в приоткрытый пакет, пытаясь оценить его содержимое.
   – Позвоню. – Аннушка откланялась и вышла из класса.
   Весь вечер она металась по дому, то и дело поглядывая на часы и раздумывая, понравится ли завучу набор французской косметики, который она оторвала от сердца ради великого будущего любимой дочери.
   – Говорил тебе, женщина, надо было еще пять куриц положить в пакет, колбасы, а ты… – укоризненно сказал Петр.
   – Ах, отстань, и без тебя тошно. Если не примут нашу Арусяк, завтра пойду и заберу пакет, – уверенным тоном ответила Аннушка.
   Ровно в восемь она подошла к телефону, перекрестилась и набрала заветные шесть цифр.
   – Представляете, сегодня совершенно случайно выяснилось, что есть одно свободное место в классе фортепиано, у прекрасного педагога, – сказала завуч, когда Аннушка дрожащим голосом напомнила ей о своем существовании.
   – Это замечательно, – облегченно вздохнула Аннушка.
   – Надеюсь, – продолжила завуч, – вы понимаете, каких мне это стоило усилий.
   – Я понимаю, понимаю… Спасибо вам. – Аннушка положила трубку и со всех ног побежала сообщать мужу радостную весть.
   Петр Мурадян воспринял известие без особого энтузиазма, но на следующий день купил белый рояль, решив, что девочке с хорошим слухом и чувством ритма не пристало играть на обыкновенном пианино. Четверо грузчиков битый час думали, как занести инструмент в дом. Петр уже было махнул рукой и собрался отправить мужиков с роялем обратно в магазин и купить дочери обыкновенное советское пианино «Беларусь», как Аннушка, уже представившая себе, как элегантно будет смотреться черноволосая Арусяк на фоне белого рояля, как она, вдохновенная и прекрасная, будет играть Моцарта или Чайковского, подала гениальную идею: выставить в большой комнате оконную раму и втащить фортепиано.