– Это верно… Король Японии действительно хочет установить торговые отношения с Новой Испанией. Но при этом он не допустит миссионеров – возьмите, к примеру, столицу: множество верующих сожжены заживо на костре, миссионеры изгнаны. Ясно, что князь, которому подчинены посланники, тоже обязан будет последовать этому примеру. Хотя он и обещает защиту миссионерам и свободу распространения веры, это еще не значит, что король Японии думает так же.
   – Вы… – перебил его, не поднимаясь со стула, Веласко, – вернее, ваш орден оставил надежды, считая, что прекратить гонение на христиан невозможно. Но я… я убежден, что вызванную вами враждебность японцев к христианству удастся потушить.
   Веласко возвысил голос почти до крика, совершенно забыв, что епископы внимательно наблюдают за ним. Отец Валенте, видя, как покраснел Веласко, снова горько усмехнулся.
   – Удастся потушить? Не думаю, что это так просто.
   – Почему?
   – Потому что, по моему убеждению, японцы… я понял это, долго прожив там… они на редкость невосприимчивы к нашей религии. – Горькая, несколько ироничная улыбка исчезла с его лица, теперь он смотрел на Веласко с состраданием. – Японцы фактически лишены способности воспринимать все, что выходит за рамки человеческой природы естества, – все, что мы считаем непознаваемым. За свою тридцатилетнюю миссионерскую деятельность я отчетливо понял это. Объяснить им бренность нашего мира не так-то просто. Именно потому, что они слишком привержены ему. Хуже всего то, что японцы наслаждаются бренностью этого мира. И это даже вдохновляет их поэтическое воображение. Ими движут непосредственные ощущения, и идти дальше них они не желают. Им даже в голову не приходит искать Бога. Им отвратительна сама идея разграничения человека и Бога. Если есть некое высшее существо, считают они, в конце концов и человек может стать им. Возьмем, к примеру, их будд – буддой может стать каждый смертный, достигнув просветления. Даже природа, которую мы отделяем от человеческого существа, воспринимается как нечто единое с человеком. Мы… оказались бессильны исцелить их от подобного заблуждения.
   Епископы встретили эти неожиданные слова глубоким молчанием. До сих пор они не встречали миссионера, который говорил бы с такой скорбью.
   – Их восприятие ограничено природой и никогда не выходит за эти рамки. И в этих рамках их чувства удивительно тонки, но то, что над человеком, они постичь не могут. Вот почему японцы не в состоянии представить Бога, отделенного от человека.
   – В таком случае… – покачал головой один из епископов, не в состоянии понять того, о чем говорил отец Валенте, – во что же веруют японские христиане, число которых некогда достигало четырехсот тысяч человек?
   Отец Валенте, не поднимая головы, ответил тихо:
   – Не знаю. – Он уныло прикрыл глаза. – Когда их король запретил христианство, половина из них рассеялась как туман.
   – Рассеялась как туман?
   – Да, даже те, на которых мы надеялись, считали истинными христианами, стали отрекаться от веры – и примеров таких бесчисленное множество. Стоит князю отречься от христианства, как вслед за ним отрекается вся его семья, его вассалы, стоит отречься от веры старосте деревни, как сразу же почти все ее жители оставляют Церковь. И что самое удивительное, лица их не выражают при этом никакого раскаяния.
   – Никаких мук совести?
   – На карте, – пробормотал отец Валенте, не открывая глаз, – Япония своими очертаниями напоминает ящерицу. И только потом я понял, что не только лишь очертаниями, но и всей своей сущностью она такова. Мы же, миссионеры, были похожи на детей, радовавшихся тому, что оторвали ей хвост. А ящерица и без хвоста продолжала жить, и хвост в конце концов отрастал. Несмотря на шестидесятилетнюю миссионерскую деятельность нашего ордена, японцы нисколько не переменились. Наоборот, вернулись к своим корням.
   – Вернулись к своим корням?.. Поясните, что это значит, отец Валенте!
   – Японец никогда не воспринимает себя как самостоятельную личность. Мы, европейские миссионеры, не знали этого. Возьмите японца. Мы пытаемся обратить его в нашу веру. Но в Японии не существует независимой личности. За японцем – вся его деревня. Его семья. Мало того, за ним стоят его покойные родители, предки. Он неотделим от деревни, семьи, родителей, предков. Представляет некое целое с ними. Когда я говорю, что японцы вернулись к своим корням… В общем, я имею в виду, что они возвратились в мир, с которым нерасторжимо связаны.
   – Мы вас не совсем понимаем, отец Валенте.
   – Тогда разрешите привести вам всего один пример. Когда первый миссионер в Японии Франциск Ксавье начал на юге страны свою деятельность, именно то, о чем я говорил, было самым серьезным препятствием, с которым он столкнулся. Японцы говорили: «Нет сомнений, учение Христа прекрасно. Но самому отправиться в рай, где нет наших покойных предков, – значит предать их. Мы неразрывно связаны с ними». Должен заметить, что это не обычное почитание предков. Это самое настоящее поклонение им. Шестидесяти лет не хватило нам, чтобы преодолеть его.
   – Ваши преосвященства, – перебил Веласко, – сказанное отцом Валенте – ужасное преувеличение. Есть и в Японии мученики, отдавшие свою жизнь во славу Божью. Справедливо ли утверждать, что японцы не уверовали в Господа? Надежда на успех миссионерской деятельности в Японии не исчезла.
   И тут Веласко выложил свой главный козырь:
   – В этом вы можете убедиться хотя бы на том факте, что тридцать восемь японских купцов, которых я привез в Новую Испанию, крестились в церкви Святого Франциска. А сейчас один из трех японских посланников, терпеливо ожидающих справедливого решения Ваших преосвященств, обещал мне, что здесь, в Мадриде, он станет христианином.
 
   Слушая шум дождя, Самурай лежал на кровати, подложив руки под голову, и смотрел на обнаженного человека, висевшего на стене. В комнате были лишь он и этот человек.
   Распахнув дверь, вошел Танака. На его одежде блестели капельки дождя.
   – Устали? Ниси тоже вернулся?
   Самурай поднялся и, скрестив ноги, сел на кровати. Они были в одинаковом звании, но Самурай проявлял уважение к возрасту Танаки.
   – Нет, он все еще гуляет по городу под дождем. А мне стало невыносимо, что на нас все время глазеют, и я вернулся, – с неудовольствием сказал Танака и, сняв меч, вытер мокрые ножны полой кимоно.
   И раньше, в Новой Испании, на них глазели ничуть не меньше, но здесь, в Испании, это стало совершенно невыносимо. Прохожие бесцеремонно подходили к ним, с удивлением касались их одежды и мечей и что-то говорили. Дети клянчили деньги. Сначала японцы смеялись, но постепенно им стало невмоготу.
   – Наверное, диспут уже закончился? – пробормотал Танака, вытирая промокшие кожаные сапоги. Такие же сапоги купили себе в Севилье Самурай, Ниси и слуги.
   – Думаю, еще не закончился.
   – Я что-то беспокоюсь.
   Самурай кивнул. Танака тоже уселся на своей кровати, скрестив ноги.
   – Хасэкура, что мы будем делать, если Веласко проиграет диспут? С позором вернемся в Японию?
   Самурай прищурился и промолчал. Он не знал, что ответить. Веласко говорил, что и аудиенция у короля, и вручение послания Его светлости – все будет зависеть от того, чем закончится сегодняшний диспут. После того как Веласко сегодня утром отбыл в экипаже, трое японцев не находили себе места от волнения. Самурай понимал, почему Ниси гуляет под дождем.
   – Что же будет? Что же будет? – Танака не отрывал глаз от Самурая. – Для меня это невыносимо. Как я буду выглядеть в глазах родных? Я же им в лицо посмотреть не смогу – они ведь так надеются, что нам вернут старые владения!
   Те же чувства испытывал и Самурай. Он смотрел на стекло, по которому бежали струйки дождя.
   – Да, Хасэкура, – задумчиво пробормотал Танака. – Я, пожалуй, как и Ниси, приму христианство. Оно мне противно. Но в нашем положении… другого выхода нет. Так я считаю. В сражении, чтобы обмануть врага, приходится иногда склониться перед ним в покорном поклоне. Но сердце в этом не участвует. Именно это я сказал своему сердцу прошлой ночью.
   – Тюсаку Мацуки…
   – Стоит ли верить сейчас тому, что говорил Мацуки? Он утверждал, например, что Совет старейшин отправил нас в это путешествие, чтобы не возвращать самураям нашего звания принадлежавшие им в прошлом владения, но я не верю этому. Во время нашего путешествия меня поддерживало обещание господина Сираиси. По-моему, Мацуки покровительствуют противники господина Сираиси, вот в чем дело… А как думаете вы, Хасэкура?
   – Стать христианином… даже если это только уловка… все равно у меня такое чувство, что я как бы отворачиваюсь от рода Хасэкура, от предков…
   – То же самое испытываю и я. И совсем не собираюсь отрекаться от веры предков. Она останется в моем сердце. Будет гораздо большим несчастьем, если нам не удастся вернуть их земли.
   Самурай чувствовал, что внутри у него все разрывается. Шум дождя напомнил ему сезон дождей в Ято. Дни бегут, а дождь не позволяет выйти на улицу, дом наполнен множеством запахов, сухие ветки в очаге дымят, дети кашляют – вот что такое сезон дождей в Ято. Земля раскисла от дождя…
   – Подумайте, Хасэкура.
   Самурай посмотрел на изображение человека, висевшее на стене. На их корабле, плывшем по безбрежному морю, купцы каждый день слушали истории, которые рассказывал о нем Веласко. Веласко говорил, что он умер, приняв на себя грехи человечества. Потерпевший поражение князь ради спасения своих верных вассалов кончает жизнь самоубийством, объяснил улыбаясь Веласко. Так же и он – умер ради того, чтобы вымолить у Бога прощение для людей. Значит, вместе с людьми он восстал против Бога? Нет, это не так. Он не совершил ничего такого. Он никогда не восставал против Бога. Он просто умер, пожертвовав собой ради людей.
   Купцы, хотя и не верили этим фантастическим историям, кивали головой. Человек, о котором рассказывал Веласко, интересовал их не более, чем камень на обочине дороги. Камнем можно забивать гвозди, когда же необходимость в нем отпадает, его можно выбросить. Если поклонение этому человеку поможет торговле с южными варварами, купцы готовы молиться ему, а потом – станет ненужным – выбросят.
   «Какая же разница… между мной и торговцами?» – моргал глазами Самурай, задавая себе этот вопрос.
   Жалкий, худой, униженный человек, которого можно спокойно выбросить, когда в нем пропадет нужда, человек, рожденный в далекой неведомой земле и умерший в далеком прошлом, – нет, он не имеет к нему никакого отношения, думал Самурай.
 
   – Я не отрицаю факта крещения. – Отец Валенте, тяжело вздохнув, поднялся с кресла. Он тяжело дышал, будто ему было жаль нападать на Веласко. – Но мне не известно, насколько чисты были их помыслы.
   – Что вы имеете в виду? – спросил тот же епископ.
   – Я уже говорил. Когда начались гонения, половина японских верующих рассеялась как туман. А если гонения ужесточатся, то и другая половина, думаю, без колебаний отречется от христианства. Чем обращать в веру новых, лучше подумать о том, как оборонить саму веру…
   – Ваши преосвященства, – не дав договорить, перебил его Веласко, – мне бы хотелось возразить на эти оскорбительные слова отца Валенте, чтобы восстановить доброе имя тридцати восьми японцев и посланника, о котором я вам говорил. Весьма прискорбно слушать такие слова из уст священнослужителя. Он оскорбляет великое множество японских верующих, им же самим крещенных.
   – Я их не оскорбляю. А говорю истинную правду…
   – Даже если ваши слова – истинная правда, – воскликнул Веласко, – вы, кажется, забыли, что таинство крещения – это благодать, превосходящая человеческие побуждения. Даже если их помыслы были нечисты, Господь все равно не отвратит от них взора. Даже если Господь нужен им из корысти. Он никогда не оставит их. И вот… – Он умолк на мгновение. – Я вспомнил приведенные в Священном Писании слова Господа нашего Иисуса, увещевавшего Иоанна. Когда Иоанн порицал человека, который именем Божьим исцелял больных, Господь сказал: «Кто не против вас, тот за вас».
   И тут Веласко ощутил укол в сердце, точно грудь его пронзил острый клинок. Он знал, что японские купцы не верили, его проповедям. Ему было известно, что крещение послужило их торговле, их барышам. И все же он закрывал на это глаза.
   – Собор епископов не намерен выслушивать богословский спор о крещении, – заявил сидевший с краю епископ, подняв руку. – Мы должны решить, являются прибывшие сюда посланники официальными представителями Японии или личными представителями одного из князей. Но прежде необходимо выяснить, на что мы можем рассчитывать: кратковременными или длительными будут гонения на христиан в Японии?
   – Речь не должна идти ни о кратковременности, ни о длительности гонений, – ответил Веласко спрашивавшему епископу. – В Эдо, где находится замок нынешнего правителя Японии, и в тех провинциях, которые находятся под его непосредственной властью, действительно преследуют христиан. Иезуиты полагают, что эти преследования и гонения будут продолжаться всегда, но мы так не думаем. Нынешний правитель не приемлет христианство, но в то же время он не настолько глуп, чтобы пренебрегать выгодами от торговли с Манилой и Макао. И если Новая Испания обеспечит ему большие выгоды, чем Манила и Макао, он умерит жестокости – мы надеемся, что именно таковы его истинные намерения. Я уже много раз говорил об этом. Следовательно, предоставив определенные выгоды правителю Японии, мы получим пусть неполную, но свободу распространения веры – таково мое мнение. В наших руках добиться прекращения гонений.
   Епископ, кивнув Веласко, обратился к сидевшему со сложенными на коленях руками отцу Валенте:
   – Хотелось бы выслушать мнение отца Валенте.
   – Гонения будут продолжаться, – откашлявшись, печально произнес он хриплым голосом. – Запрет на христианство, соблюдаемый сейчас лишь в некоторых провинциях, распространится на всю Японию. Если бы это происходило пятнадцать лет назад, еще можно было бы на что-то надеяться, потому что у нынешнего правителя Японии, о котором говорит отец Веласко, был могучий противник – Тоётоми. Но род Тоётоми утратил влияние, сейчас он еще держится в осакском замке, но в скором времени, видимо, с ним будет покончено. В Японии нет князя, который мог бы противостоять нынешнему правителю. Сёгун в самом деле стремится установить выгодные торговые связи, но предпочитает сближаться с протестантскими государствами. Протестанты обещали ему заниматься только торговлей, а не распространением христианства.
   – И отсюда следует, – воскликнул Веласко, – что мы должны отдать Японию протестантам? Это же тот вопрос, с которым связано проникновение Испании на Восток…
   Диспут затянулся, на улице стало темно. Епископы обессилели, они с трудом сдерживали зевоту, поводили затекшими плечами. Веласко тоже чувствовал неодолимую усталость. Он закрыл глаза и прошептал последние слова Христа:
   «Отче! В руки Твои предаю дух Мой».
 
   Спустившись по сырой лестнице, издававшей характерный для старых монастырей запах плесени, Самурай услышал монотонный хриплый голос:
 
О бог урожая, добро пожаловать,
ты вовремя пришел…
 
   Самурай тоже знал эту песню. Сажая рис во владениях Его светлости, женщины, втыкая в землю рассаду, напевали ее себе под нос. Стоя на лестнице, Самурай прислушивался к голосу, неумело выводившему мелодию. Человек, прислонившийся к серой стене, поспешно оборвал песню и поклонившись прошел в комнату. Это был слуга Ниси.
   В конце коридора послышался сердитый голос: Ёдзо ругал Итискэ и Дайскэ.
   – Мы все хотим вернуться! Сам хозяин старается побыстрее выполнить поручение… И нечего здесь свой нрав показывать!
   Потом послышался звук оплеухи и плаксивые оправдания.
   Стоя в темноте, Самурай слушал перебранку слуг. Конечно же, Ёдзо возмутился хныканьем Итискэ и Дайскэ, которым хотелось поскорее вернуться в Ято. Самураю до боли в груди было понятно и состояние Итискэ и Дайскэ, мечтавших о возвращении, и отчаяние Ёдзо, который вынужден был отругать их.
   «Ради чего ты упорствуешь? – Самураю казалось, что он слышит чей-то голос у самого своего уха. – Из-за твоего упрямства слуги не могут вернуться в Ято. Ради выполнения своей миссии, ради этих людей ты должен хотя бы для виду принять христианство – неужели ты не можешь этого сделать?»
   – Нечего здесь свой нрав показывать!
   Снова раздался звук оплеухи, будто хлестнули мокрой тряпкой.
   «Хватит, хватит же, нет сил терпеть! – прошептал про себя Самурай. – Нрав свой показывают не Итискэ и Дайскэ, а я!»
   – Ёдзо, – позвал он тихим голосом.
   Три серые фигуры повернулись в его сторону и в страхе склонили головы.
   – Хватит ругать их. Ничего удивительного, что Итискэ и Дайскэ тоскуют по родине. Я испытываю то же самое. Все это время вижу во сне только Ято… Ёдзо, я, господин Танака и Ниси решили принять христианство.
   Слова Самурая заставили слуг вздрогнуть.
   – Мы делаем это для того, чтобы выполнить возложенную на нас миссию… А вы сделайте это, чтобы вернуться в Ято… Дело стоит того.
   Ёдзо покорно посмотрел на хозяина.
   – Я тоже готов принять… – еле слышно ответил он.
   Пока епископы совещались, Веласко, сидя в жестком деревянном кресле приемной, беспрерывно бормотал:
   «Отче! В руки Твои предаю дух мой.
   Отче! В руки Твои предаю дух мой.
   О Господи, не отврати своего взора от Японии. Ты неси свой крест и ради Японии, Господи, да свершится воля Твоя!
   Япония. Коварная Япония. Все так, как сказал отец Валенте. У этого народа нет ни малейшего желания приобщиться к Предвечному, к тому, что выходит за рамки человеческой природы. Это верно. В этой стране никто не прислушивается к твоим словам. Это верно. Япония, делающая вид, что слушает тебя, согласно кивает, а в глубине души думает о чем-то своем. Это верно. Ящерица, у которой отрывают хвост, а он вырастает снова. Временами я ненавидел эти вытянувшиеся ящерицей острова, но тем сильнее становился во мне боевой дух, росло желание покорить эту недоступную страну».
   Дверь в приемную со скрипом открылась. Появился вымокший под дождем дон Луис, с широкополой шляпой в руке. Теребя поля, он с жалостью смотрел на Веласко.
   – Епископы только что отбыли.
   – Есть ли хоть слабая надежда на победу? – спросил Веласко усталым хриплым голосом, не отнимая рук от лица.
   – Не знаю. Его преосвященство Серон и его сторонники настроены против, а вот Его преосвященство Сальватьерра сказал, что, если даже японские посланники и не являются официальными представителями Японии, они тем не менее достойны быть принятыми со всеми почестями.
   – Значит ли это, что он предложил аудиенцию у Его величества?
   Луис пожал плечами:
   – Во всяком случае, чтобы победить, тебе необходимо предпринять нечто такое, что тронуло бы сердца епископов.
   – Если японцы примут крещение, это тронет сердца епископов?
   – Не знаю. Нужно попробовать все, что только в наших силах. Мы постараемся помочь тебе.

Глава VII

   Позади сидевших в первом ряду, лицом к алтарю, Тародзаэмона Танаки, Самурая и Кюскэ Ниси расположились их слуги, тоже готовые принять крещение вместе со своими хозяевами. Справа и слева от алтаря стояли дядя и двоюродный брат Веласко, которые должны были стать крестными отцами, а рядом с ними выстроились монахи в темно-коричневых рясах, перепоясанных вервием. Поскольку прихожанам разрешили присутствовать при крещении, даже задние скамьи были заполнены, но большая часть находившихся в церкви были либо родственники Веласко, либо приглашенные ими гости.
   Танака сидел закрыв глаза. Ниси неотрывно смотрел на трепещущие, как крылышки мотыльков, огоньки свечей на алтарном столе. Сзади было слышно, как Ёдзо и его товарищи время от времени шмыгают носами и покашливают. Интересно, думал Самурай, что испытывает каждый из них.
   Самураю казалось, что все происходящее – сон.
   …Зима в Ято. Вместе с крестьянами он рубит деревья, снег лепит в лицо… Сидя у очага, он слушает причитания дяди и согласно кивает… Казалось, все это было давным-давно. Ему и в голову не могло прийти, что он окажется в далекой чужой стране и в этой христианской церкви, в окружении южных варваров, будет принимать крещение. Вот были бы потрясены дядя и жена Рику, если бы увидели эту картину, подумал он, но не мог даже вспомнить их лица.
   Появились служки в алых одеяниях и белых накидках, со свечами в руках. Епископ с Веласко и вторым священником преклонили колени у алтаря. Японцы по знаку, поданному им крестными отцами, как их учили, тоже встали на колени на выщербленный мраморный пол.
   Непонятная молитва на латыни длилась бесконечно. Глядя на огромный заалтарный крест, Самурай стоял лицом к лицу с пригвожденным к нему худым человеком.
   «Я… не хочу поклоняться тебе, – виновато шептал Самурай, моргая глазами. – Не понимаю, за что почитают тебя южные варвары. Ты умер, взяв на себя грехи людей, но я не думаю, что от этого жизнь наша стала легче. Я знаю, что в Ято крестьяне всегда жили убого. После твоей смерти ничего не изменилось».
   Самурай вспомнил зиму в Ято, когда холодный ветер гуляет в жалких лачугах. Вспоминал рассказы крестьян, которые в голодные годы, подчистую съев все припасы, уходили из деревень в поисках пропитания. Веласко говорил, что этот человек спасет страждущих, но Самурай не понимал, что означает «спасет».
   Последние несколько дней Веласко готовил Самурая и остальных японцев к таинству крещения. Он терпеливо рассказывал им о жизни Христа. Его рассказы были непонятны японцам и не рождали в их душах никаких чувств. Они с трудом сдерживали зевоту, а некоторые, опустив голову, дремали. Когда Веласко замечал это, на лице его появлялось раздражение, и, пытаясь сдержаться, он с трудом изображал улыбку.
   Жизнь Иисуса, о которой рассказывал Веласко, казалась Самураю странной. Мать, не знавшая мужчины, родила его в хлеву. С самого своего рождения Иисусу было предначертано стать царем, который спасет людей; вняв зову небес, он удалился в пустыню и стал жить там, руководимый отшельником по имени Иоанн. Через некоторое время он вернулся на родину, обрел учеников, несметным толпам людей являл чудеса, учил, как им следует жить. У него появилось множество последователей, и это навлекло на него ненависть первосвящеников, после многих невзгод он был безвинно приговорен к смертной казни. Иисус счел это волею неба и безропотно принял ее. А через три дня воскрес из мертвых и вознесся на небо.
   Самурай не мог понять, почему даже такой умный человек, как Веласко, верит столь неправдоподобной истории. И не один Веласко – все южные варвары считают ее истинной! Это было выше его разумения. Удивительно, что и в Японии находятся люди, верящие в такие нелепые выдумки.
   – Вам всем прекрасно известно, как трудно человеку избегнуть греха. Вопрос в том, может ли человек спастись сам или же его спасет лишь Тот, кого зовут Иисусом. Первосвященники в Иерусалиме, ненавидевшие Иисуса, ошибочно утверждали, что спастись можно самостоятельно. Однако христиане верят, что только с помощью Иисуса можно достигнуть рая. Иисус принял страдание во искупление тяжких наших грехов.
   Рассеянно слушая Веласко, Самурай тайком поглядывал на сидевшего с закрытыми глазами Танаку, на Ниси.
   «Все это ради нашей миссии, – звучал в его ушах голос Танаки. – Ожить после смерти – разве можно поверить в такое?»
   – Вы страшитесь смерти. И сокрушаетесь о бренности этого мира. Японские монахи учат о перевоплощении душ после смерти, которое они называют вечной цепью перерождений. Согласно же учению Христа, мы, подобно самому Иисусу, можем попасть в рай. Конечно, только благодаря его заступничеству; Иисус дарует нам силы подняться, воспарить над пучиной греха и вселяет надежду на вечную жизнь. Вот почему мы зовем Его Господом, Пастырем добрым.
   Тут Веласко неожиданно понизил голос и прошептал:
   – Чего вы хотите – жить в мире, подчиняясь закону перерождения душ, или попасть в рай? Верите ли вы, что путь к спасению – умножение добродетелей, как утверждают японские монахи, или же, сознавая свое бессилие, будете уповать на милосердие Иисуса? Если вы сможете понять, какой путь единственно верный, ответ будет ясен.
   Откуда Веласко знает, что небеса наделили Иисуса этой таинственной, чудесной силой? Он утверждает, что Иисус был наделен ею еще до рождения и то была воля Бога.
   «Ради нашей миссии, – приказал себе Самурай. – Все ради нашей миссии».
   Крестные отцы, сидевшие рядом с посланниками, встали и жестами показали Танаке, Самураю и Ниси, что они должны подойти к алтарю. Навстречу им вышли Веласко с чашей в руках, священник с серебряным сосудом и в центре – епископ.
   Ярко-красные губы дородного епископа зашевелились, он о чем-то спрашивал Танаку, Самурая и Ниси. Веласко быстро перевел вопрос на японский и прошептал, чтобы они ответили: «Верую».
   – Веруете ли вы в Господа нашего Иисуса Христа? – спросил епископ.
   – Верую.
   – Веруете ли вы в Воскресение Господа нашего Иисуса Христа и в жизнь вечную?
   – Верую.
   Каждый раз по указанию Веласко Танака, Самурай и Ниси хором, точно попугаи, повторяли «верую». Сердце Самурая раздирало раскаяние. Хотя он и уговаривал себя, что делает это не от чистого сердца, а ради выполнения миссии, его не оставляло горькое чувство, что сейчас, в эту самую минуту, он предает отца, дядю, Рику. Это чувство было похоже на отвращение, испытываемое женщиной, лежащей в объятиях нелюбимого мужа, которому она к тому же не верит.