– Господин Веласко, мы действительно хотим завязать торговые отношения с Новой Испанией. Все корабли с Лусона, из Макао, стран южных варваров прибывают в Нагасаки, а в Эдо, где резиденция найфу, и уж тем более во владения Его светлости не заходят. Хотя в провинции Рикудзэн [ 15], находящейся во владениях Его светлости, есть удобные порты, корабли Новой Испании должны плыть в Японию только через Филиппины. А уж от Лусона, как нам известно, пользуясь морским течением, прибывают прямо на Кюсю.
   – Совершенно верно.
   – Что же нам делать? – Господин Сираиси, словно попав в затруднительное положение, нервно постукивал пальцами. – Скажите, падре, у вас нет никаких мыслей о том, как установить прямые торговые связи между провинцией Рикудзэн и Новой Испанией?
   Услыхав непривычное в устах японца слово «падре», Миссионер потупился. Он не хотел, чтобы все увидели, как он взволнован. В Эдо его еще ни разу не называли «падре». Ведь жить там ему было разрешено не как священнику, а только как переводчику. И вот сейчас господин Сираиси умышленно назвал его «падре». На улице шел снег, царила тишина.
   Сановники молчали и пристально смотрели на него.
   – У меня нет никаких идей. Я… и в Эдо, и здесь… всего лишь переводчик.
   – Как в Эдо – не знаю. А здесь, господин Веласко, вы прежде всего падре, хотя и выступали в качестве переводчика, – тихо сказал господин Сираиси. – Во владениях Его светлости христианство не запрещено.
   Он был прав. Множество верующих, изгнанных из Эдо и других территорий, подвластных непосредственно найфу, в поисках таких мест, где их не будут преследовать за веру, бежали во владения Его светлости. Большинство из них работало там на золотых приисках. Здесь священникам не было нужды скрываться, как в Эдо. А христианам не было необходимости выдавать себя за буддистов.
   – Господин Веласко, вам бы не хотелось пригласить сюда падре из Новой Испании?
   Господин Сираиси говорил ласково и приветливо. Чтобы не поддаться его заискивающему голосу, Миссионер так сильно сжал руки, что даже вспотели ладони. Он был очень самолюбив, и насмешка японца была бы ему крайне неприятна.
   – Вы смеетесь надо мной? Я вам не верю.
   – Хм, почему же?
   – Когда-нибудь по приказу найфу и во владениях Его светлости запретят христианство.
   Сердитый голос Миссионера рассмешил господина Сираиси и сановников.
   – Нет, этого никогда не случится. Уж во всяком случае, во владениях Его светлости найфу никогда не запретит христианство. Такова точка зрения и найфу, и Его светлости.
   – Вы хотите сказать, что во владениях Его светлости христианство не будет запрещено и разрешат новым падре прибыть сюда? Но за это Новая Испания должна согласиться на торговлю с Японией?
   Испытывая еще большее раздражение, Миссионер выпрямился. Раздражение вызвали не японцы, а собственная доверчивость. Он досадовал на себя за то, что поддался сладким речам господина Сираиси.
   – Неужели Новая Испания не заинтересована в торговых отношениях с нами?
   – Не знаю. – Миссионеру хотелось, чтобы в глазах сановников появилась тревога, хотелось вызвать у них растерянность. – Видимо, ничего не удастся сделать, – покачал он головой. – Миссионер, наблюдая за тем, что испытывают сейчас сановники, сидевшие рядом, точно статуи будд в полутемном храме, радовался их тревоге. – Сведения о казнях христиан в Эдо благодаря иезуитам уже достигли через Лусон и Макао даже Новой Испании. Хотя вы и говорите, что во владениях Его светлости христианство разрешено, там этому так легко не поверят.
   Миссионер не упустил случая очернить иезуитов. Он нащупал больное место японцев, и они снова умолкли. Раньше их молчание было уловкой, а теперь, подумал Миссионер, свидетельствовало о растерянности.
   – Еще вот что. – Он как бы давал надежду сопернику, которому только что нанес удар. – Для того чтобы Испания, являющаяся метрополией, признала такое торговое соглашение, существует лишь один способ: нужно, чтобы Его святейшество Папа принудил к этому испанского короля… Лицо господина Сираиси неожиданно застыло. Для этих сановников, родившихся и выросших в Тохоку, слова Миссионера были выше их понимания. Находясь вдали от христианского мира, они ничего не знали ни о существовании Папы Римского, ни о его неограниченном авторитете. Миссионер должен был объяснить, что отношения между Папой и европейскими монархами напоминают и даже превосходят те, которые существуют между Сыном Неба, императором Японии, и феодальными князьями.
   – Однако Папа почитается гораздо больше, чем император в Японии, – сказал он.
   Слушая объяснения Миссионера, господин Сираиси и сановники, постукивая пальцами, молчали, прикрыв глаза. Падавший мягкий снег еще больше усугублял тишину, воцарившуюся в зале; сановники, покашливая, ждали решения господина Сираиси.
   Миссионер явственно ощущал их растерянность. Эти люди, которые только что пытались провести его, сами теперь пребывали в полной растерянности. Пользуясь этим, он выложил свою козырную карту.
   – Наш орден… – самоуверенно начал он, – пользуется сейчас особым доверием Папы.
   – Что же из этого следует?
   – Из этого следует: через францисканцев можно передать Папе послание Его светлости. В нем должно быть сказано, что только во владениях Его светлости к христианам относятся доброжелательно, а также разрешают прибытие новых падре, строительство церквей…
   Миссионер хотел уже было сказать: «Обратитесь с просьбой, чтобы меня назначили епископом», но вовремя прикусил язык.
   На мгновение он, как всегда, устыдился своего честолюбия, но сразу подумал: «Я стремлюсь к этому не из тщеславия и эгоизма. Я хочу стать епископом ради того, чтобы сохранить в этой стране христианство. Только я способен победить коварных японцев».

Глава II

    Двадцатый день третьей луны.
   Погода скверная. Дождь. Проверяли оружие. Засыпали в бочки порох.
    Двадцать первый день третьей луны.
   Дождь. Начато строительство трех флигелей.
    Двадцать второй день третьей луны.
   Погода скверная. Прибыли господин Сираиси, господин Фудзита и господин Харада Сабаноскэ. Беседовали о необходимости отправки корабля в страну южных варваров.
    Двадцать третий день третьей луны.
   Господин Сираиси и господин Фудзита встретились в парадной зале с южным варваром Веласко. Это высокий, краснолицый, длинноносый человек лет сорока. Рот вытирает куском белой тряпки.
    Двадцать пятый день третьей луны.
   Погода хорошая. Утром – баня. Затем беседа. Присутствовали господин Сираиси и господин Исида.
    Двадцать шестой день третьей луны.
   Погода хорошая. Господин Исида изволил отбыть.
    (Из замкового дневника посещений)
 
   Неожиданно пришло известие, что приглашенный на беседу в замок господин Исида на обратном пути заедет в Ято. Крестьяне взялись за работу: посыпали песком наледь, заваливали землей топкие места, расчищали подъезды к усадьбе Самурая. Его жена Рику, командуя работницами, переворачивала дом вверх дном, приводя комнаты в порядок.
   На следующий день погода, к счастью, улучшилась, небо прояснилось, и Самурай с дядей направились к въезду в Ято, чтобы встретить господина Исиду со свитой. С тех пор как Самурай стал хозяином Ято, господин Исида, возвращаясь из замка, еще ни разу не заезжал в его поместье. Поэтому Самурай пребывал в крайнем волнении, полагая, что случилось нечто весьма серьезное, и лишь дядя, памятуя слова господина Сираиси, которых удостоился в Огацу его племянник, был весел и оживлен, что огорчало и раздражало Самурая.
   Господин Исида бодро поздоровался с дядей и Самураем и, вслед за встречавшими, въехал в усадьбу, но в отведенную ему комнату не прошел, а устроился у очага.
   – Лучшее угощение – это тепло, – пошутил он, желая, видимо, разрядить обстановку.
   Поев вареного риса в кипятке, поданного Рику, господин Исида стал любезно расспрашивать о делах и, с удовольствием потягивая горячий отвар, в котором плавали рисинки, сказал неожиданно:
   – Я привез вам сегодня хорошее известие. – Но, заметив, как загорелись глаза дяди, продолжил, уже обращаясь непосредственно к нему: – Нет-нет, не известие о войне. Не нужно мечтать о сражениях. Выбросите из головы мысль, что только война позволит вам вернуть земли в Курокаве. – Переведя взгляд на Самурая, он закончил, подчеркивая каждое слово: – Можно иначе послужить Его светлости. Появилась блестящая возможность отличиться – больше, чем на войне. Тебе должно быть известно, что в Огацу строится огромный корабль. На нем поплывут в далекую страну, именуемую Новая Испания, южные варвары, выброшенные на берег в Кисю. Вчера в замке господин Сираиси неожиданно назвал твое имя: тебе приказано отправиться в эту Новую Испанию в качестве посланника Его светлости.
   Самурай никак не мог понять, о чем говорит господин Исида, и растерянно смотрел ему в лицо. Дыхание у него перехватило, он был не в силах вымолвить ни слова. Колени дяди подрагивали. Эта дрожь передалась и Самураю.
   – Ясно? Побываешь в стране, именуемой Новая Испания.
   Господин Исида повторил название «Новая Испания», которое Самураю ни разу в жизни не приходилось слышать. Словно в мозгу толстой кистью кто-то выводил слова: «НО-ВА-Я ИС-ПА-НИ-Я».
   – Господин Сираиси, как мне известно, недавно в Огацу разговаривал с тобой. На заседании Совета старейшин он дал понять, что, вполне возможно, твою просьбу удовлетворят. Короче, если ты покажешь себя с самой лучшей стороны и выполнишь возложенную на тебя миссию, то по возвращении это поможет тебе вернуть земли в Курокаве.
   Дядя дрожал всем телом. Было видно, как трясутся у него колени. Самурай оперся руками о колени и опустил голову. Наконец колени дяди перестали дрожать.
   – Все это может показаться тебе сном, – с улыбкой сказал господин Исида, однако улыбка тут же исчезла с его лица. – Но проспать, упустить такую возможность нельзя, – добавил он решительно.
   Голос господина Исиды доносился до Самурая точно из далекого, неведомого мира. Запомнил он лишь то, что кроме тридцати с лишним человек команды южных варваров на корабле поплывут четверо японских посланников, их слуги, пятнадцать японских матросов и более ста купцов. Корабль будет намного крупнее самой большой китайской джонки и сможет в течение двух месяцев доплыть до Новой Испании. В качестве переводчика японцев будет сопровождать падре – южный варвар, он будет повсюду сопровождать японскую миссию и окажет ей необходимую помощь. Новая Испания – владение Испании; замысел Его светлости, поддержанный самим найфу, состоит в том, чтобы завязать торговые отношения с этой страной и основать в Сиогаме и Кэсэннуме порты, не уступающие Сакаи и Нагасаки.
   Самурай не знал, понял ли его престарелый дядя хоть что-нибудь из разговора. Ему самому все, о чем рассказал господин Исида, казалось дурным сном. Он жил в крохотной долине Ято и хотел умереть здесь; Самурай никогда не думал, что ему придется плыть на огромном корабле в страну южных варваров. Он не мог поверить в реальность происходящего.
   Наконец господин Исида попрощался и, сев на коня, ускакал. Свита поспешила за ним. Самурай с дядей, провожая гостей до выезда из Ято, молча следовали за ними. После того как всадники скрылись из виду, они, не проронив ни слова, вернулись в усадьбу. Перепуганная Рику, которая из кухни слышала весь разговор, куда-то скрылась. Казалось, что у очага все еще сидит господин Исида. Тут же расположился, скрестив ноги, дядя и долго молчал, потом издал тяжелый вздох, похожий на стон.
   – Что же это такое, ничего не понимаю… – пробормотал он.
   Самурай и сам ничего не понимал. Для такой важной миссии в замке было достаточно вассалов Его светлости более высокого ранга – его домочадцы, ближайшие родственники… Он никак не мог взять в толк, почему выбор пал на него, самурая такого низкого звания.
   «Неужели по рекомендации господина Сираиси?»
   Если это так, то скорее всего потому, что господин Сираиси помнит и ценит заслуги его отца в сражениях при Корияме и Куботе. Самурай опять вспомнил своего отца.
   Из кухни выглянула бледная Рику и, подойдя к очагу, посмотрела на дядю и Самурая.
   – В далекую страну южных варваров – вот куда направляется Року, – сказал дядя, обращаясь не к Рику, а скорее к самому себе. – Большая честь, очень большая честь. – Потом, пытаясь заглушить беспокойство, пробормотал: – Если он хорошо послужит, могут вернуть земли в Курокаве… Сам господин Исида это сказал.
   Рику вскочила и убежала на кухню; Самурай понял, что она с трудом сдерживает слезы.
 
   Еще было темно, когда Самурай открыл глаза. Тихо посапывали во сне младший сын Гондзиро и Рику. Перед его глазами еще плыл сон, который он только что видел. Ему снилось, как в морозный зимний день он охотится на зайцев. Над снежной равниной волнами прокатывается разрывающий холодный воздух грохот ружейных выстрелов Ёдзо. Стаи птиц носятся в голубом небе. Их крылья ярко белеют в небесной синеве. С приходом зимы Самурай всегда видит в небе Ято этих белых птиц, но не знает, из какой страны прилетают они сюда. Знает лишь, что из каких-то далеких земель, из каких-то далеких стран. Может быть, даже из Новой Испании, куда ему предстоит отправиться.
   Но почему выбрали именно его? Этот вопрос вертелся в его голове, пока он лежал во тьме. Его род был незнатным и, хотя служил еще отцу Его светлости, особых заслуг не имел. Поэтому было совершенно непонятно, почему выбор пал на него, Самурая. Дядя глуп: он считает, что благодаря рекомендации господина Сираиси, но уж кто-кто, а господин Исида должен был знать, годен ли Самурай, не обладающий ни особыми талантами, ни особым красноречием, для выполнения столь ответственного поручения.
   «Единственный мой талант, – думал Самурай, – безропотно, как и мои крестьяне, сносить все невзгоды, что обрушиваются на меня. Видимо, это и было оценено господином Исидой».
   Сын заворочался во сне. Самурай с ужасом представил, как покинет свою семью и Ято. Эта долина была для него тем же, что раковина для улитки. И вот теперь его силой вырывают из этой раковины. Может статься… может статься, он погибнет в пути и уже никогда не вернется сюда. Его вдруг охватил страх: он больше не увидит детей и жену.
 
   В бухте, в которой отражались вершины гор, тихо колыхались на волнах плоты. Слышалось ржание лошадей. Множество бревен громоздилось и на берегу. Это были дзельквы, спиленные в окружавших бухту горах Кэндзё, и криптомерии, которые привозили сюда на лодках с полуострова Одзика. Дзельквы предназначались для киля строящегося корабля, кипарисовик, доставлявшийся из Эсаси и Кэсэннумы, шел на мачты.
   Беспрерывно слышался стук молотков, звон пил; мимо Миссионера со скрипом проезжали запряженные волами повозки, груженные бочками с лаком для покрытия корпуса корабля.
   Плотники, точно муравьи, облепившие остов корабля, напоминающего скелет какого-то мифического животного, работали не покладая рук.
   Миссионер только что переводил нескончаемый спор между испанской командой и японскими матросами. Испанцы, ни во что не ставя японских матросов, с ходу отвергали любое их предложение. Японцы настаивали на том, что для спуска корабля на воду нужен наклонный скат, по которому можно будет столкнуть его в море. Миссионер прекрасно владел японским, но не знал многих специальных терминов, употреблявшихся в этом споре.
   Наконец спорщики пришли к согласию, и Миссионер, совершенно обессиленный, удалился. Было около полудня, все, кроме него, могли спокойно погреться и отдохнуть на солнышке, а он должен был обойти всю верфь.
   Там трудилось больше десятка христиан, которых использовали для черных работ. Во время дневного перерыва он служил для них мессу, причащал, исповедовал. Все без исключения верующие были из Эдо, где запретили христианство; после того как там началось преследование христиан, они бежали на северо-запад, во владения князя, нанимаясь на золотые прииски. Они, точно муравьи, издали чующие запах сладкого, стали стекаться в Огацу, прослышав, что туда прибыл Миссионер.
   Небо было ясное, но ветер холодный. В Эдо, наверное, уже зазеленела ива, а здесь дальние горы еще кое-где покрыты снегом и леса совсем безжизненные. Весна еще не наступила.
   Остановившись около одного из верующих, Миссионер спокойно ждал, пока тот закончит работу. Наконец засыпанный опилками мужчина – в лохмотьях, лоб его был повязан скрученным куском ткани, чтобы пот не заливал лицо, – подошел к нему.
   – Падре, – окликнул он Миссионера.
   «Да, теперь я не просто переводчик, а пастырь этих несчастных верующих», – подумал Миссионер.
   – Падре, я бы хотел исповедаться.
   Груда бревен и досок заслоняла их от ветра. Мужчина встал на колени, Миссионер прочел на латыни исповедальную молитву и, прикрыв глаза, стал слушать.
   – Я грешен. Язычники насмехаются над христианской верой, но я не спорю с ними и позволяю издеваться над Дэусом, потому что не хочу, чтобы товарищи отвернулись от меня.
   – Ты откуда приехал?
   – Из Эдо, – робко ответил мужчина. – В Эдо христианство уже запрещено.
   Миссионер стал говорить, что каждый христианин должен являть собой свидетельство существования Всевышнего. Однако мужчина, слушая его, с грустью смотрел на море.
   – Успокойся, – сказал Миссионер, положив руку ему на плечо. – Скоро настанет день, когда никто не будет смеяться над твоей верой.
   Отпустив грехи, Миссионер вышел из-за груды бревен. Мужчина, поблагодарив его и неуверенно потоптавшись, ушел. Миссионер знал, что тот снова впадет в такой же грех. Мастеровые с подозрением относились к христианам, которым пришлось искать здесь убежища. Давно ушли в прошлое те времена, когда даже самураи и торговцы спешили принять крещение. Во всем случившемся повинны иезуиты! Если бы они проявили сдержанность и мудрость и не восстановили против себя власти, то золотое время продолжалось бы и поныне… «Будь я епископом…»
   Сев на валун, с которого открывался вид на бухту, Миссионер снова предался мечтам.
   «Будь я епископом, никогда бы не поссорился с властями Японии, как это сделали иезуиты. Я сделал бы так, чтобы христианская вера приносила им выгоды, за что получил бы свободу распространять веру. Миссионерская деятельность в этой стране не так проста, как в Гоа или Маниле. Она требует изобретательности и дипломатичности. Я использую любые средства, которые позволят укрепить мужество в бедных верующих».
   Он вспомнил своих знаменитых предков. Он мог гордиться, что в его жилах течет кровь таких людей.
   «С этими коварными японцами…»
   Чтобы распространять веру в Японии, нужно было прибегать к хитростям. Над бухтой, забитой плотами и бревнами, с громкими криками носились морские птицы, то взмывая ввысь, то едва не касаясь воды. Миссионер мысленно представил себя в пурпурной епископской мантии, но мечта его оплодотворялась не обычным честолюбием, а долгом – нести Слово Божье.
   «Господи, – молился он, прикрывая глаза от соленых брызг прибоя, – если я могу послужить Тебе…»
 
   Хибара, которую чиновники отвели Миссионеру здесь, в Огацу, стояла у самой бухты, в значительном отдалении от лачуг плотников и подсобных рабочих. В ней была одна-единственная крохотная комната, в которой он и спал, и молился.
   В ту ночь море шумело сильнее, чем обычно. Миссионер только что слушал его рокот, когда возвращался в хибару по темному побережью, зажав в руке письмо от отца Диего из Эдо. Он высек огонь и зажег свечу; колеблющееся пламя, со струившейся к потолку ниточкой черного дыма, запечатлело на бревнах его огромную тень. В тусклом свете он распечатал письмо, и перед его глазами всплыло плаксивое лицо глуповатого Диего.
 
   «Прошел уже целый месяц, как вы покинули Эдо. Положение здесь не ухудшилось, но и не улучшилось. – Почерк у Диего был совсем детский, какими-то корявыми, мелкими буковками он заполнял весь лист бумаги. – По-прежнему христианство запрещено, и нас здесь терпят только потому, что правителю известно, что, кроме нас, никто не возьмет на себя заботу о прокаженных. Но рано или поздно нас тоже изгонят отсюда, и мы вынуждены будем бежать на северо-запад.
   К сожалению, я не могу сообщить вам ничего отрадного. Иезуиты из Нагасаки снова отправили осуждающие вас письма в Манилу и Макао. По их словам, вы, прекрасно зная о гонениях на христиан в Японии, предпринимаете шаги, направленные на то, чтобы побудить Его святейшество Папу способствовать установлению торговых связей между Японией и Новой Испанией. Они утверждают, что ваши действия чрезвычайно опасны для распространения христианства в Японии, и если они будут продолжаться, из Манилы и Макао в Японию по-прежнему будут направляться ничего не ведающие об этой стране молодые миссионеры, что, несомненно, вызовет гнев найфу и сёгуна. Иезуиты уже не раз посылали донесения в Макао, в которых содержались обвинения в ваш адрес. Очень прошу вас, действуйте осмотрительно, учитывая все это…»
 
   Пламя свечи искажало черты Миссионера. Ему удавалось справляться с овладевавшим им порой искушением совершить плотский грех, но побороть буйный нрав он был не в силах. Болезненное самолюбие – их семейная черта – приносило ему временами немало страданий. Его лицо покраснело от гнева.
   «То, что иезуиты испытывают ко мне зависть, вполне понятно: найфу и сёгун держат их на почтительном расстоянии, им не удалось добиться благосклонности японских правителей – вот в чем все дело».
   Веруя в того же Бога, служа той же Церкви, они – потому только, что принадлежат к другому ордену, – питают к нему отвратительную зависть, клевещут на него – этого он не мог им простить. Вместо того чтобы вступить с францисканцами в открытый бой, достойный мужчин, иезуиты лгут, интригуют, как евнухи при дворе китайского императора.
   Шум моря, словно распаляя его гнев, становился все громче. Миссионер поднес свечу к письму Диего. Язык пламени лизнул бумагу, исписанную детскими каракулями, она побурела и с треском, точно трепетали крылышки тысяч мотыльков, вспыхнула и сгорела. Письмо, вызвавшее гнев Миссионера, исчезло без следа, но сердце его не обрело покоя. Сложив ладони, он опустился на колени и стал молиться.
   «Господи, – шептал он. – Господи, Ты же знаешь, кто Тебе верный слуга в этой стране, они или я. Обрати меня в камень – для этих бедных японских верующих. Как Ты назвал камнем одного из своих учеников».
   Миссионер и не заметил, что то была не молитва, а поношение недругов, нанесших удар по его самолюбию.
   – Падре.
   Из темноты послышался голос, и он открыл глаза: в дверном проеме тенью вырисовывался человек. Миссионер помнил лохмотья, которые были на нем. Это был тот самый человек, которого он исповедовал днем за грудой бревен. Мужчина смотрел на Миссионера с той же грустью, как и в тот раз.
   – Входи.
   Стряхнув с колен пепел сгоревшего письма, Миссионер встал. Грустное лицо мужчины чем-то напоминало лицо Диего с красными, словно опухшими от слез глазами. Не переступая через порог, человек стал заунывным голосом умолять, чтобы Миссионер взял его с собой в плавание, он готов на какую угодно работу. Его изгнали из Эдо, и он пришел сюда, но только из-за того, что он христианин, все сторонятся, ругают его, и если он останется здесь, новой работы ему ни за что не найти.
   – Мы, христиане, только об этом и мечтаем, – скулил он.
   Миссионер покачал головой:
   – Нет, вы не должны уплывать отсюда. Если вы покинете эту страну, кто же будет опорой для священников, которые вскоре приедут сюда? Кто возьмет на себя заботу о них?
   – Падре еще долго не смогут приехать…
   – Нет, очень скоро во владения Его светлости из Новой Испании приедет много священников. Вы об этом еще ничего не знаете, но Его светлость обязательно это сделает.
   «Пройдет немного времени, я вернусь в эту страну, и вместе со мной будет много священников – ради пришедшего ко мне человека, ради себя самого я обязан свершить это, – прошептал Миссионер. – И тогда меня сделают епископом. Главой всех миссий в Японии».
   Поглаживая рукой дверную раму, мужчина слушал Миссионера с еще более грустным лицом, чем прежде. Свеча совсем оплыла, и взметнувшееся высоко пламя осветило спину уходившего.
   – Прощай. Расскажи о том, что я говорил, всем своим товарищам. Скоро вашим мучениям придет конец. Я обещаю это.
   Плечи и спина мужчины, как и днем, были усыпаны опилками.
 
   Крестьяне, собравшиеся в передней, ждали появления Самурая. Это были выборные трех деревень долины Ято. Они сидели на корточках, временами кашляя и шмыгая носом.
   Когда из глубины дома в сопровождении Ёдзо вышли дядя и Самурай, кашель и шмыганье сразу же прекратились.
   Самурай устроился на возвышении у очага и внимательно оглядел крестьян. На их лицах оставили свой след годы, снежные вьюги, голод, непосильный труд. Лица, привыкшие к терпению и покорности… Из этих крестьян ему предстояло выбрать слуг – они должны отправиться с ним за море, в Новую Испанию, которая им даже во сне не снилась. Согласно приказу из замка, каждый член миссии мог взять с собой не более четырех человек.
   – Мы хотим сообщить вам хорошую весть, – самодовольно заявил дядя, не дав Самураю раскрыть рта. – Я думаю, вы уже слышали об огромном корабле в Огацу. По приказу Его светлости он отправляется в далекую страну южных варваров. – Дядя с гордостью посмотрел на племянника. – На этом корабле поплывет Рокуэмон. В качестве посланника Его светлости.