Система «пэйв-уэй» нащупывала электронную воронку, вводила бомбу внутрь нее, а потом бомба спускалась по стенке воронки, пока не попадала именно туда, куда был нацелен луч.
   Обе бомбы сделали то, что от них и требовалось. Они взорвались точно под выступом крыши. Тотчас после взрыва Дон Уолкер изменил курс, резко задрал нос своего «игла» и снова поднялся до двадцати пяти тысяч футов. Час спустя он и его ведомый, по пути еще раз заправившись в воздухе, вернулись в Эль-Харц.
   Уолкер успел увидеть лишь ослепительные вспышки двух взрывов, поднявшийся затем столб дыма и огромное облако потревоженной взрывами пыли.
   Он не мог знать, что бомбы разрушили одну из стен гигантского здания и сорвали большую часть крыши, которая поднялась, словно парус. Не знал он и того, что начавшийся еще утром сильный ветер, тот самый, что вызвал пыльную бурю, которая скрыла пусковые установки со «скадами», завершил начатое им дело. Ветер сорвал крышу фабрики, как крышку с консервной банки, и во все стороны раскидал опасные стальные листы.
   Сразу после возвращения на базу всех пилотов подробно опрашивали. Для уставших летчиков это была неприятная процедура, но ее не миновал никто. Опросами занималась начальник разведки эскадрильи майор Бет Крогер.
   Никто не говорил, что «горилла» добилась успеха, но все же почти все пилоты поразили резервные цели. Лишь лихач Уолкер не смог обнаружить свою резервную цель и наугад выбрал первый попавшийся объект.
   – Почему, черт возьми, вы сбросили там бомбы? – недоумевала Бет Крогер.
   – Уж слишком здоровое сооружение. Мне оно показалось важным объектом.
   – Но оно ведь не было внесено в перечень целей! – ворчала Крогер.
   Она записала все данные об обнаруженном Уолкером объекте: его точное расположение, краткое описание, причиненный бомбовым ударом ущерб – по оценке самого Уолкера. Эти данные затем будут переданы в центр тактического управления воздушным движением, который размещался там же, где и объединенное командование ВВС коалиции и «Черная дыра», – в подвалах под зданием Министерства ВВС Саудовской Аравии.
   – Если окажется, что это завод по розливу минеральной воды или фабрика детского питания, то, боюсь, вам не поздоровится, – предупредила Крогер Уолкера.
   – Знаете, Бет, вам очень идет, когда вы сердитесь, – поддразнил ее Уолкер.
   Бет Крогер была профессионалом во всех отношениях. Для флирта она предпочитала коллег в звании не ниже полковника. В Эль-Харце у нее была нелегкая жизнь, потому что из всего гарнизона только три офицера оказались всерьез женатыми.
   – Не забывайтесь, капитан, – обрезала она Уолкера и занялась подготовкой рапорта.
   Уолкер вздохнул, пошел в свою палатку и упал на койку. Бет Крогер была права. Если окажется, что он только что разбомбил самый большой в мире приют для сирот, то генерал Хорнер собственноручно сорвет с него капитанские нашивки. Никто так и не сказал Дону Уолкеру, что за цель он выбрал утром. Но это был отнюдь не приют для сирот.



Глава 16


   Вечером того же дня Карим пришел к Эдит Харденберг в ее квартиру в Гринцинге. Он добрался до пригорода общественным транспортом и принес с собой подарки: две бутылки отличного вина и две ароматические свечи, которые он поставил на столике в отгороженной части комнаты, игравшей роль столовой.
   Дверь Кариму открыла Эдит, раскрасневшаяся и смущенная больше обычного. Потом она вернулась на крохотную кухню, где колдовала над тем, что должно было стать шницелем по-венски. Последний раз она готовила для мужчины двадцать лет назад; теперь это занятие казалось ей тяжким и в то же время на удивление приятным испытанием.
   В дверях Карим сдержанно поцеловал Эдит в щеку, отчего та раскраснелась еще больше. Потом он прошел в комнату, порылся в фонотеке Эдит, нашел долгоиграющую пластинку с записью «Набукко» Верди и поставил ее на проигрыватель.
   Скоро квартирку Эдит наполнили ароматы свечей, мускуса и пачулей, а также нежные кадансы хора рабов из «Набукко».
   Квартирка была точно такой, как ее описали специалисты из отдела Невиот, побывавшие здесь несколько недель назад: очень чистой, тщательно прибранной, удивительно аккуратной. Типичное жилище старой девы с претензиями.
   Готовый шницель Эдит подала с тысячами извинений. Карим попробовал мясо и заявил, что в жизни не ел ничего вкуснее, отчего Эдит совсем зарделась, но была ужасно довольна.
   Во время ужина они говорили главным образом о своей культурной программе: о дворце Шонбрун, который они собирались вскоре посетить, о знаменитых лошадях в Хофрайтшуле, об испанской школе верховой езды в Хофбурге на Иозефплатц.
   Эдит ела так же аккуратно, как делала и все остальное. Кариму она напоминала птицу, клюющую зерно. Как всегда, ее волосы были зачесаны назад и собраны в тугой пучок.
   Карим погасил слишком ярко освещавшую стол лампу, и ужин проходил при свечах. В полумраке смуглый Карим казался Эдит еще смуглее, еще привлекательнее. Как всегда, он был безукоризненно корректен и обходителен. Он постоянно подливал Эдит вино, так что она выпила намного больше того бокала, который время от времени себе позволяла.
   Хороший ужин, вино, свечи, музыка и близость молодого друга в конце концов сделали свое дело, и Эдит понемногу стала терять свою обычную сдержанность.
   Когда тарелки опустели. Карим наклонился и заглянул ей в глаза.
   – Эдит...
   – Что?
   – Могу я задать вам один вопрос?
   – Конечно.
   – Почему вы зачесываете волосы назад?
   Вопрос оказался слишком дерзким, он затрагивал ее личную жизнь. Эдит залилась краской.
   – Я.., я всегда так причесывалась.
   Нет, не всегда, поправила она себя. В семидесятом году, когда у нее был Хорст, густые каштановые волосы падали ей на плечи. Было время, когда на озере Шлосспарка в Лаксенбурге ее волосы трепал ветер.
   Не говоря ни слова, Карим встал и подошел к ней сзади. Эдит была близка к панике. Нет, это немыслимо! Ловкие пальцы быстро вытащили из волос большой черепаховый гребень. Нет, этому нужно положить конец. Эдит чувствовала, как из прически одна за другой исчезают металлические шпильки, как ее волосы прядь за прядью свободно падают на спину. Потом те же руки подняли ее волосы и подали их немного вперед; теперь они обрамляли ее лицо.
   Карим встал рядом с Эдит, всплеснул руками и улыбнулся. Эдит осмелилась поднять глаза.
   – Так вам больше идет. Вы выглядите на десять лет моложе и в сто раз лучше. Давайте пересядем на диван. Вы поставите вашу любимую пластинку, а я приготовлю кофе. Идет?
   Не дожидаясь ответа. Карим взял ее за руки и поднял со стула, потом опустил одну руку на свой локоть и повел хозяйку в гостиную. Наконец, усадив на диван, он оставил ее и ушел на кухню.
   Слава Богу, подумала Эдит. Ее буквально трясло. Нет, у них могут быть только платонические отношения. Правда, он ни разу и не прикоснулся к ней по-настоящему. Такого она, конечно, никогда не допустит.
   Эдит украдкой бросила взгляд в настенное зеркало. Щеки горят, волосы лежат на плечах, обрамляя лицо. Ей показалось, что теперь она первый раз за много лет стала похожа на ту, какой была два десятилетия назад.
   Эдит взяла себя в руки и выбрала пластинку. Ее любимый Штраус, вальсы, в которых она помнила каждую ноту: «Розы с юга», «Сказки венского леса», «Конькобежцы», «Голубой Дунай»... Слава Богу, Карим был на кухне и не видел, как она едва не выронила пластинку, пытаясь поставить ее на диск проигрывателя. А Карим, похоже, отлично ориентировался на кухне: он без труда нашел кофе, воду, фильтры, сахар.
   Когда Карим принес кофе, Эдит отодвинулась в самый угол дивана, сжала колени и поставила на них кофейную чашечку. Она хотела было завести разговор о предстоящем на следующей неделе в «Мюзикферайне» концерте, на который они собирались пойти, но нужные слова никак не приходили в голову, поэтому она молча отпила глоток.
   – Эдит, пожалуйста, не бойтесь меня, – пробормотал Карим. – Я ведь ваш друг, не так ли?
   – Не говорите глупости. Разумеется, я ничего не боюсь.
   – Вот и хорошо. Вы же знаете, я никогда не причиню вам зла.
   Друг. Да, они были друзьями, потому что оба любили музыку, оперу, вообще искусство. И, уж конечно, не больше чем друзьями. Друг и любовник – какая малость разделяет эти два понятия. Эдит знала, что у других сотрудниц банка были и мужья и любовники, она видела, как волновались они перед свиданием, как пересмеивались на следующее утро в холле банка; они сочувствовали Эдит, которая была совсем одна.
   – Это «Розы с юга», не так ли?
   – Да, конечно.
   – Это мой любимый вальс.
   – Мой тоже.
   Наконец-то вернулись к музыке. Это уже лучше.
   Карим взял из рук Эдит кофейную чашечку и поставил ее на столик рядом со своей. Потом он встал и поднял Эдит за руки.
   – Что вы...
   Пока Эдит размышляла, что все это значит, ее правая ладонь оказалась в левой руке Карима, другой рукой он крепко обнял ее за талию, и вот уже Эдит медленно кружилась в вальсе на крохотном пятачке паркета, не занятом мебелью.
   Пади Барзилаи сказал бы: «Не трать зря время, давай, красавчик, принимайся за дело». Что он понимает в таких вещах? Ничего. Сначала нужно завоевать доверие, и только потом последует падение. Рука Карима не опускалась ниже талии Эдит.
   В вальсе Карим чуть приблизил их сплетенные руки к своему плечу, а правой рукой почти неощутимо прижал Эдит к себе. Ей пришлось отвернуться, иначе она уперлась бы лицом ему в грудь. Ее маленькие груди касались его тела, она снова ощутила запах мужчины.
   Эдит подалась назад. Карим не препятствовал, он отпустил ее руку, потом, нежно прикоснувшись пальцами к ее подбородку, чуть приподнял ее голову и, не переставая кружиться в вальсе, поцеловал ее в губы.
   Поцелуй никак нельзя было назвать сладострастным. Карим просто прикоснулся губами к плотно сжатым губам Эдит. Но и этого было больше чем достаточно, в голове у Эдит все смешалось, она не знала, что ей делать, то ли протестовать, то ли принимать все, как есть. Банк, герр Гемютлих, ее репутация, его молодость, его происхождение, разница в возрасте, тепло, вино, запах, сила, губы... Пластинка кончилась.
   Если бы Карим сделал что-то еще, Эдит тут же вышвырнула бы его за дверь. Но он только оторвал свои губы и легонько прижал голову Эдит к своей груди. Так они стояли в полной тишине несколько секунд.
   Потом Эдит высвободилась из его объятий и, сев на диван, уставилась на стенку перед собой. Карим опустился на колени и взял ее за руки.
   – Вы сердитесь на меня, Эдит?
   – Вам не следовало этого делать, – ответила она.
   – Я не хотел, клянусь. Я просто ничего не мог поделать с собой.
   – Думаю, вам пора идти.
   – Эдит, если вы рассердились и хотите наказать меня, то можете сделать это только одним способом: не позволять мне впредь видеть вас.
   – Не знаю...
   – Пожалуйста, скажите, что мы еще встретимся.
   – Предположим, что так.
   – Если вы скажете нет, я брошу учебу и уеду домой. Я не смогу жить в Вене, если не буду видеть вас.
   – Не говорите глупостей. Вам нужно учиться.
   – Значит, мы будем встречаться?
   – Хорошо.
   Через пять минут Карим ушел. Эдит выключила свет, переоделась в аккуратную хлопчатобумажную ночную рубашку, умылась, почистила зубы и легла в постель.
   Она не могла заснуть и очень долго лежала с открытыми глазами, прижав колени к груди. Часа через два она сделала то, чего не делала уже много лет – улыбнулась в темноте. В ее голове снова и снова мелькала одна и та же сумасшедшая мысль: а мне наплевать, у меня есть любовник. Он на десять лет моложе меня, студент, иностранец, араб и мусульманин. А мне наплевать.
   В ту ночь в «Черной дыре» дежурил полковник ВВС США Дик Битти. Здесь работа не прекращалась ни на минуту ни днем, ни ночью, а в первые дни воздушной войны штабным офицерам приходилось обрабатывать вдвое больше материалов и поворачиваться еще быстрей.
   План генерала Чака Хорнера трещал по швам, потому что сотни боевых самолетов пришлось отвлечь от выполнения намеченных задач и срочно направить на подавление «скадов».
   Каждый боевой генерал подтвердит, что план можно разработать до мельчайших деталей, но в реальной ситуации всегда что-то мешает и боевые действия всегда развиваются не совсем по плану. Серьезные последствия вызвал иракский ракетный удар по Израилю. Тель-Авив ставил ультиматумы Вашингтону, а Вашингтон посылал приказ за приказом в Эр-Рияд. За то, чтобы удержать Израиль от ответного удара по Ираку, Вашингтону пришлось заплатить дорогой ценой: отвлечь сотни бомбардировщиков и направить их на поиски неуловимых иракских мобильных пусковых установок. Приказы Вашингтона не подлежали обсуждению. Всем было ясно, что терпение Израиля вот-вот лопнет, а после ответного израильского удара по Ираку и без того весьма шаткая антииракская коалиция обязательно развалилась бы. Все это понимали, но проблема оставалась очень серьезной.
   На третий день войны из-за нехватки самолетов пришлось отложить запланированную бомбардировку многих иракских военных объектов. С каждым днем, даже с каждым часом отставание от плана Чака Хорнера нарастало. Отставание лишь усугубляло то обстоятельство, что командование ВВС коалиции не могло и не хотело сокращать программу оценки эффективности бомбардировок. Эту программу нужно было выполнять, в противном случае последствия могли быть непредсказуемыми.
   Оценка эффективности бомбардировок была нужна, потому что в «Черной дыре» должны были точно знать, чего добились или не добились союзники после очередного бомбового удара. Если иракский военный объект, например командный пункт, радиолокационная установка или ракетная пусковая установка, входили в состав подлежащих уничтожению целей, то по этому объекту будет нанесен удар. Но будет ли объект разрушен и, если будет, то в какой степени? На десять процентов, на пятьдесят или превращен в кучу дымящихся развалин?
   Если просто считать, что любой иракский военный объект после бомбового удара стерт с лица земли, то ничего хорошего не получится. На следующий день ничего не подозревающие пилоты союзников, выполняя другое задание, могут пролетать над этим объектом и, если тот еще функционирует, то пилоты почти наверняка погибнут.
   Поэтому каждый день, вернувшись с задания, уставшие летчики подробно и во всех деталях рассказывали, что они сделали и что именно разбомбили – или думали, что разбомбили. На следующий день другие пилоты пролетали над подвергшимися бомбовому удару объектами и фотографировали их.
   В задания на каждый из трех дней, отведенных планом Хорнера на подготовку, должны были включаться так называемые «вторые визиты» – если после первого удара задача уничтожения объекта была выполнена лишь частично.
   На четвертый день войны, 20 января, военно-воздушные силы союзников так и не смогли приступить к уничтожению промышленных предприятий Ирака, на которых, как они считали, производится оружие массового поражения. Пилоты еще не решили задачу подавления противовоздушной обороны противника.
   Ночью полковник Битти составлял список целей для аэрофотосъемки на следующий день. Основой для этого списка являлись рапорты пилотов и результаты их опроса, представленные офицерами разведки эскадрилий.
   К полуночи перечень был почти готов, а первые приказы уже были направлены в авиаподразделения, которые на рассвете должны были вылететь на аэрофотосъемку.
   – И вот еще кое-что, сэр, – сказал старшина ВВС США, стоявший рядом с полковником.
   – Что вы имеете в виду? Тармию?
   – Написано так, сэр.
   – Так где эта чертова Тармия?
   – Вот здесь, сэр.
   Полковник бросил взгляд на аэронавигационную карту. Название ничего ему не говорило.
   – Радиолокаторы? Ракеты, аэродром, командный пункт?
   – Никак нет, сэр, промышленный объект.
   Полковник устал. Он уже переделал кучу дел, а его смена кончалась только на рассвете.
   – Бога ради, мы еще не приступали к промышленным объектам. Дайте мне список.
   Полковник пробежал глазами список, который включал все известные союзникам объекты, так или иначе связанные с производством или хранением оружия массового поражения, а также предприятия, производящие снаряды, взрывчатые вещества, машины, детали артиллерийских орудий и запасные части для танков.
   К первой категории были отнесены Эль-Каим, Ас-Шаркат, Ту-вайта, Фаллуджах, Эль-Хиллах, Эль-Атеер и Эль-Фурат. Полковник не мог знать, что в списке отсутствует Раша-Диа, где иракцы установили второй каскад центрифуг для разделения изотопов урана; в то время этого не знали и эксперты из комитета «Медуза». Второй каскад, обнаруженный комиссией ООН намного позднее, был не зарыт в землю, а замаскирован под завод по розливу минеральной воды.
   Полковник Битти не мог знать и того, что в Эль-Фурате находится первый каскад центрифуг. Именно его имел в виду немецкий инженер доктор Штеммлер, когда говорил о предприятии, расположенном «где-то недалеко от Тувайты». Точные координаты этого каскада сообщил Иерихон.
   – Не вижу никакой Тармии, – проворчал полковник.
   – Так точно, сэр, в списке ее нет, – подтвердил старшина.
   – Дайте точные координаты.
   Никто не требовал от штабных офицеров, чтобы те запоминали сотни непривычных арабских названий. К тому же иногда под одним названием числилось несколько различных объектов, поэтому с помощью глобальной системы определения положения все цели были обозначены точными координатами; двенадцать цифр указывали их положение с точностью до пятидесяти ярдов.
   Во время бомбардировки Дон Уолкер отметил координаты огромного предприятия в Тармии и сообщил их в своем рапорте.
   – Нет здесь никакой Тармии, – возмутился полковник. – Там вообще нет наших целей. Кто ее бомбил?
   – Один пилот из 336-й эскадрильи. Он не смог поразить главный и резервный объекты. Впрочем, его вины в том нет. Думаю, не хотел возвращаться с полным боезапасом.
   – Тупица, – пробормотал полковник. – Ладно, на всякий случай включите объект в перечень для оценки эффективности бомбардировки. Но не в первую очередь. Не стоит зря тратить пленку.
   Капитан-лейтенант Даррен Клири садился в свой «томкэт» F-14 в отвратительнейшем настроении.
   Серая громада авианосца ВМС США «Рейнджер», на палубе которого готовился к взлету «томкэт», шла против легкого ветра со скоростью двадцать семь узлов.
   Перед рассветом северная часть Персидского залива была на удивление спокойна. Вот-вот небо должно было окраситься ярко-голубым. Для молодого пилота ВМС США летать в такой день на одном из лучших в мире истребителей должно быть сущим удовольствием.
   Двухместный «томкэт» с двумя стабилизаторами, прозванный «защитником флота», стал известен широкой публике после демонстрации фильма «Идеальное оружие». В американской морской авиации, а может быть, и во всей американской боевой авиации место в его кабине считалось одним из самых престижных, поэтому Даррен Клири должен был быть просто счастлив. Действительно, всего через неделю после прибытия в Персидский залив он уже получил свое первое задание. Настроение пилоту испортило то, что он отправился не на боевое задание, а на оценку эффективности бомбардировок. Все, что ему предстояло сделать, так это всего лишь несколько раз щелкнуть камерой. Накануне вечером он жаловался друзьям, умолял офицера оперативного отдела эскадрильи послать его охотиться на МиГов, но все впустую.
   – Кому-то это нужно делать, – слышал он в ответ.
   Как и все летчики-истребители ВВС коалиции, Клири боялся, что через несколько дней ни один иракский самолет уже не поднимется в воздух, а тогда уплывет последний шанс схватиться с противником один на один.
   Как бы то ни было, к большому неудовольствию Клири, его «бросили» на оценку эффективности бомбардировок, то есть на обычную тактическую воздушную разведку.
   За спинами Клири и его напарника гудели два реактивных двигателя «Дженерал электрик», а палубная команда суетилась возле катапульты. «Томкэт» стоял на расположенной немного наискось полетной палубе, направив нос под небольшим углом к оси «Рейнджера».
   Положив левую руку на сектор газа, а правую – на штурвальную колонку, Клири ждал, когда закончатся все приготовления. Потом последовали короткий запрос и утвердительный кивок. Сектор газа пошел вперед; форсажный режим и катапульта бросили машину, весившую шестьдесят восемь тысяч фунтов, с такой силой, что уже через три секунды она набрала скорость в сто пятьдесят узлов.
   Серая сталь палубы «Рейнджера» исчезла, теперь внизу было только темное море. «Томкэт» ощутил потоки воздуха под плоскостями, почувствовал в них надежную опору и легко взмыл в светлеющее небо.
   Клири и его «томкэту» предстоял четырехчасовой полет с двумя дозаправками в воздухе. Пилоту надлежало сфотографировать двенадцать целей. В небе «томкэт» будет не один. Впереди уже летел «эвенджер» А-6, который на случай встречи с иракской противовоздушной обороной нес бомбы с лазерным наведением. При необходимости «эвенджер» быстро заставит иракских зенитчиков замолчать. С ними летел и «проулер» ЕА-6В, вооруженный ракетами HARM, которые очень пригодятся, если они наткнутся на ракетную установку противовоздушной обороны, управляемую радиолокатором. Тогда «проулер» ракетами уничтожит радиолокатор, а «эвенджер» завершит дело, превратив своими бомбами иракские ракеты в пыль.
   Наконец, на тот случай, если вдруг покажутся иракские истребители, над «фотографом» и сбоку от него будут лететь еще два «томкэта». Их мощные радиолокационные установки AWG-9 способны почувствовать иракского пилота прежде, чем тот поднимется в воздух.
   В конечном счете все эти сложнейшие машины должны были решить одну задачу: защитить то устройство, которое висело под брюхом «томкэта» Клири, а именно систему тактической воздушной разведки, СТВР.
   СТВР была укреплена немного правее оси самолета и напоминала обтекаемый гроб длиной семнадцать футов. Система была явно сложнее «пентакса» или любого другого фотоаппарата туристов.
   В носу СТВР располагалась мощная фотокамера, объектив которой мог быть направлен прямо вниз или вниз и вперед. За ней размещалась панорамная камера, смотревшая в стороны и вниз. Еще дальше находился прибор, регистрирующий инфракрасное излучение; он определит источник тепла и его контуры. Все, что пилот фотографировал, он видел на экране в своей кабине.
   Даррен Клири поднялся до пятнадцати тысяч футов, соединился с другими самолетами группы и вместе с ними направился к воздушному заправщику КС-135, поджидавшему их чуть южнее иракской границы.
   Нигде не встретив отпора иракской противовоздушной обороны, Клири сфотографировал одиннадцать главных целей и лишь после этого взял курс на Тармию – двенадцатый и наименее важный объект, как было сказано в приказе.
   Над Тармией Клири бросил взгляд на экран и пробормотал:
   – Что за чертовщина?
   Оказалось, что именно в этот момент во всех его основных фотокамерах кончилась пленка, рассчитанная на семьсот пятьдесят кадров.
   После второй дозаправки в воздухе вся группа благополучно вернулась на «Рейнджер». Палубная команда извлекла фотопленки и отнесла их в лабораторию.
   Клири прошел обычную процедуру опроса и затем вместе с офицером разведки сел за подсвечиваемый снизу стол. На крышке стола, представлявшей собой небольшой экран, один за другим появлялись кадры, снятые Клири. Пилот объяснял, где был сделан каждый снимок и что на нем изображено. Офицер делал заметки для будущего рапорта, который вместе с фотографиями и рапортом Клири будет отослан в Эр-Рияд.
   Когда подошла очередь последних двадцати снимков, офицер разведки удивленно спросил:
   – А это что такое?
   – Не спрашивайте меня, – ответил Клири. – Это я снял над той целью в Тармии, помните? Той самой, которую нам подсунули в последний момент.
   – Да, но что это за штуки?
   – Похоже на соты для пчел-великанов, – неуверенно сказал Клири.
   Выражение оказалось удачным и надолго закрепилось за непонятными устройствами, которыми был напичкан огромный цех. Офицер разведки тоже назвал в своем рапорте цех «сотами» и признался, что не имеет ни малейшего представления, что это за устройства. Когда рапорты и пленки были упакованы, с палубы «Рейнджера» взлетел «викинг» S-3, который доставил все материалы в Эр-Рияд. Потом Даррен Клири принимал участие и в боевых операциях, но так ни разу и не столкнулся с неуловимыми МиГами, а в конце апреля 1991 года вместе со всей командой авианосца «Рейнджер» покинул Персидский залив.
   Утром того же дня Вольфганг Гемютлих убедился, что с его личным секретарем происходят странные перемены.
   Фрейлейн Харденберг была по-прежнему вежлива, корректна, держалась вполне официально и быстро выполняла всю требовавшуюся работу – а герр Гемютлих требовал немало. Не отличаясь чрезмерной чувствительностью, он сначала ничего не замечал, но после третьего появления фрейлейн Харденберг в его кабинете – она зашла, чтобы записать под его диктовку письмо, – герр Гемютлих убедился, что в его секретаре появилось что-то новое, совершенно необычное.
   Нет, в ее внешнем облике и в поведении не было ничего легкомысленного и уж тем более фривольного, такого герр Гемютлих никогда бы не потерпел, но что-то было не так. Когда фрейлейн, склонившись над блокнотом, записывала содержание письма, герр Гемютлих присмотрелся к ней более внимательно.