Каждый вечер у себя в коттедже, сидя у натопленной чугунной печки, я прослушивал дневной «улов». В основном деловые разговоры: бакалея, прачечная, кузнечная фурнитура, резервирование коттеджей для будущих гостей. Но один звонок в пятницу вечером стоил всех хлопот.
   — Дядя Бак? — раздался голос Йолы, низкий и чистый.
   Один из «жучков» я поместил над телефоном за картиной, изображавшей поникшую розу. Из трубки случайно донеслось одно слово — «дорогая». Но Йола, должно быть, плотно прижала трубку к уху.
   — Конечно. Здесь все в порядке, — сказала она. — Никаких неприятностей. Абсолютно.
   — ...Матт?
   — Из-за этого я и звоню вам, дядя Бак. Матт написал, что ему придется бросить дело в Европе. Нет никакого подступа к тому, кого вы знаете. Они стерегут его, будто золотой запас в Форт-Ноксе. По-моему, сейчас надо подольше не высовываться, пока все не уляжется.
   — ...
   — В этом весь вопрос, — вздохнула Йола. — До тех пор, пока мы не привезем его к вам, а это надо сделать раньше, чем выпадет снег.
   — ...
   — Но мы не можем. Вы же знаете, дом не приспособлен для этого.
   — ...оставаться...
   — Конечно, мы не можем отправить его к Клинтсам вместе со всеми. Мы потратили на это дело целый год, а он может сломать ногу или что-то в таком духе.
   — ...награда.
   — Мы не хотим переводить его в Питтс. Там ничего не приспособлено. Но у нас еще есть время. Вот Матт приедет и что-нибудь придумает.
   — ...не начинали.
   — Ну да, уверена, что вы могли бы. Но сейчас уже слишком поздно. Кто же мог знать, что случится такая проклятая глупость? Наверно, завтра Матт уже будет дома. Я скажу ему, чтобы позвонил вам.
   После этого она положила трубку, а я перекрутил пленку и прослушал весь разговор еще раз. Из него выяснилось два важных момента. Если Дэйва Теллера так явно охраняют, то Матт должен понять, что эпизод с плоскодонкой не рассматривается как несчастный случай. И под «проклятой глупостью», которая расстроила первоначальные планы Клайвов, мог подразумеваться я, выловивший Дэйва из реки, или что-то совершенно другое, какое-то событие, потребовавшее срочно убрать Дэйва. Лошадь была украдена пятнадцатого июня во вторник, а уже в субботу, девятнадцатого июня, Йола спрашивала в отеле адрес, где Дэйв будет проводить уик-энд. Значит, в эти четыре дня что-то случилось. Какая-то «проклятая глупость»...
   В субботу утром, за завтраком, я сказал Йоле, что хотя мне очень понравилось у них на ранчо, но в воскресенье я уеду. Она растянула губы в обычной улыбке, почти не глядя на меня, и поблагодарила за то, что я предупредил ее.
   — Я хотел бы получить счет завтра за завтраком. Это возможно? — попросил я.
   — Конечно, — кивнула она. — Вы не сможете остаться на Четвертое[1], до понедельника?
   — К сожалению, не смогу.
   — Я приготовлю вам счет. — Она легко согласилась, ее не заботило, уеду я или останусь.
   Больше всего охали по поводу моего отъезда Уилкерсоны.
   — Вы пропустите барбекю? — горевала Саманта. — И путешествие вниз по реке?
   Инициативный старожил собирал группу желающих спуститься вниз по бурной реке Снейк на надувных лодках. Местный аттракцион, вроде родео или фуникулера. Уилкерсоны просили меня присоединиться к ним.
   — Может быть, я приеду в будущем году, — сказал я и подумал, что, может быть, и не приеду.
   В субботу после ленча я смотрел за детьми, пока Бетти-Энн сидела у парикмахера, а Уилки рыбачил на озере. Саманта и Микки плавали и звали меня, но я отказался, потому что вид моей головы в воде мог оживить память Йолы. Потом в маленьком паддоке мы рассыпали на траве перед длинноногими жеребятами целые пригоршни сахара. Ограда паддока была сделана из крепких стволов молодых деревьев. Брусья заострили на концах и прибили гвоздями к прочным столбам. Ворота тоже выглядели весьма основательно. Они закрывались на тяжелый засов, идущий от одного столба к другому и входящий в две крепких петли. Но ни засов, ни петли не были новыми.
   Саманта и Микки невысоко оценили гнедого — любителя сардин.
   — Слишком тонкие ноги, — сказал Микки. — Он их сломает, если пойдет в горы.
   Я посмотрел на горы Тетон, на белые шапки вершин, сверкавшие на солнце. Родившиеся на ранчо лошади с крепкими ногами легко поднимались до самого верха, где начинался снег, и спускались вниз по тропинкам, усыпанным острыми камнями, по лесным дорогам, устланным черничными листьями, и по голым камням.
   — Почему вы не останетесь с нами до понедельника? — спросил Микки. — Ведь вы пропустите фейерверк.

Глава 9

   В час ночи в воскресенье я стоял на крыльце своего коттеджа, прислушиваясь к ночным звукам, и ждал, когда глаза привыкнут к темноте.
   Деревья шелестели под легким ветром. Издали донесся гудок машины. В специальном домике слабо гудел движок, дававший ранчо электричество. Ни звука не доносилось из коттеджа Йолы. Этим вечером Матт еще не вернулся.
   Для того чтобы не оставлять следов, я снял сапоги для верховой езды и надел легкие парусиновые туфли, а сверху носки. Я сделал большой круг, обойдя дикорастущий кустарник, и приблизился к маленькому паддоку со стороны реки. Когда я наступал на серебристо-серые листья, их резкий запах ударял в нос. Света неполной луны хватало, чтобы видеть без фонаря, и тени от непрестанно проплывавших облаков скользили по земле. О лучших условиях я не мог и мечтать.
   Прочность большого замка, закреплявшего засов на воротах паддока, оказалась мнимой. Я просунул руку через планки в воротах, нажал палкой как рычагом, и он открылся. Это заняло у меня не более пяти минут. Никто бы не услышал щелчка. Ворота тоже распахнулись без скрипа. Я достал сахар и разделил его между кобылами и жеребятами. Гнедой со звездочкой на лбу приветствовал угощение трубным ржанием, но ни у Йолы в коттедже, ни в общежитии у рэнглеров свет не зажегся, и в окнах не показалось заспанных лиц.
   Гнедой — любитель сардин, увидев меня, раздул ноздри, но сахар съел и позволил мне надеть ему на голову недоуздок, который я принес под мышкой. Я потратил немного времени, нежно поглаживая его по носу и трепля холку, и, когда я повел его к воротам, он пошел охотно. Мы миновали ворота, кобылы с жеребятами последовали за нами, их копыта приглушенно стучали по земле.
   Наша процессия медленно двигалась к реке, потом копыта лошадей прогремели по плоскому деревянному мосту, и мы скрылись в темноте соснового леса. Тут кобылы остановились, пощипывая траву, жеребята тоже, но жеребец со звездочкой на лбу вдруг понял, что он свободен, и, громко заржав, пронесся мимо меня, ломая кусты и подняв шум, словно поезд с футбольными болельщиками. У меня застучало сердце, но на ранчо никто вроде бы не проснулся.
   Гнедой — любитель сардин рванулся, чтобы последовать за бывшим соседом. Но я удержал и успокоил его, и мы не спеша продолжали путь. Он осторожно ступал посредине узкой тропинки, избегая камней и острых выступов скал, я не рисковал торопить его. Мурашки бегали у меня по спине от перспективы попасть в тюрьму штата Вайоминг за кражу лошадей. Но это пустяки. Я боялся, что Микки был прав, когда говорил, что тонкие ноги чистокровного скакуна не годятся для горных тропинок.
   Местами тропинка сужалась до двух футов: с одной стороны — скалы, с другой — обрывистый склон. Когда днем мы проезжали здесь верхом, то просто верили, что ни одна лошадь не споткнется и не покатится вниз. Тогда ее уже не остановить, она будет лететь двести-триста футов к самому подножию склона. В таких местах нельзя идти рядом с лошадью, и я шел впереди, бережно ведя гнедого за повод недоуздка. Он осторожно ставил ноги между большими камнями и похрустывал ветками у меня за спиной.
   Несколько раз нам встретились группы лошадей. Рэнглеры на ранчо надели вожакам на шею колокольчики, которые и выдавали их присутствие. Темные силуэты мелькали между деревьями и скалами, и при лунном свете я выхватывал из темноты то развевающийся хвост, то настороженный глаз, то круп лошади. Утром рэнглеры находили животных по следам. Колокольчик можно было услышать ярдов за двести. Я долго разговаривал с одним из парней, и он показал мне, как они это делают. Рэнглеры способны проследить наш путь по горам так четко, словно я им указал направление и определил время, когда и где мы пройдем. Этот парень показал мне следы от копыт и объяснил, когда и сколько прошло здесь лошадей, хотя я видел только неясные углубления в пыли. Они читали следы на земле, как книгу. Если я попытаюсь стереть следы любителя сардин, то тем самым уничтожу вероятность того, что Клайвы поверят, будто лошадь отправилась странствовать случайно. Нечеткие отпечатки парусиновых туфель, как я надеялся, останутся незамеченными, тем более что поверх них были носки. Только ради этого я и надел на них носки, потому что ничего более неудобного для прогулки по горам и придумать невозможно.
   Нам понадобилось два часа, чтобы подняться на двенадцать тысяч футов, и тут кончалась дорога, которую я изучил за эти четыре дня. Дальше мне предстояло полагаться только на собственное чутье. Бегущие по небу облака отбрасывали темные тени, которые казались обрывами. Несколько раз я останавливался и нащупывал тропинку, чтобы убедиться, что я не шагну в пропасть. Луна и горный ветер, холодивший мне правую щеку, позволяли держаться правильного направления. Но показанная пунктиром дорога, которую я изучал по карте, на бумаге выглядела более обнадеживающей, чем в реальности.
   Ноги лошади удивительно хорошо справлялись со странствием по горным тропинкам, чего не скажешь о моих. Скалолазание не входило в обязательную тренировку государственных служащих.
   Вершина Гранд-Тетон поднималась на тринадцать тысяч семьсот футов. Казалось, она совсем рядом. Под пятнами полурастаявшего снега обнажились каменистые осыпи, которые выглядели как темные берега. Неожиданно я пересек узкую тропинку, извивавшуюся, как угорь. По ней недавно проходили люди, оставив следы на снегу. Выходит, мне повезло: мы выбрали правильное направление. Холод забирался под свитер и рубашку, и я пожалел, что у меня не хватило ума захватить перчатки. Но скоро станет теплее, осталось пересечь короткий каньон и перейти на другую сторону. Я посмотрел на часы. Подъем в гору занял почти три часа, мы немного опаздывали.
   В каньоне стояла страшная темнота, но зато и снизу из долины нас нельзя было видеть. Я достал из кармана джинсов маленький фонарь и светил себе под ноги. Из-за этого экспедиция чуть не полетела ко всем чертям.
   Из-за угла неожиданно вышел человек и встал посреди тропинки в четырех шагах впереди нас. Удивленный даже больше, чем я, жеребец рванул в сторону, вырвал повод из руки и повалил меня на землю, когда я попытался снова его схватить. Гнедой прыгнул в сторону и понесся по узкой тропинке влево.
   Больно ударившись и разозлившись, я вскочил и повернулся к незнакомцу. Тот сделал неуверенный шаг вперед и сказал:
   — Джин?..
   Это был Уолт.
   Я прикусил язык, чтобы не излить на него ярость, кипевшую во мне. Для этого не было времени.
   — Я видел, что вы идете. По свету, — объяснил он. — И решил пойти навстречу. Вы пришли позже, чем обещали.
   — Да. — Я сжал зубы. Полтора миллиона долларов затерялись в ночной темноте. Моя ответственность и моя вина.
   Луна давала света на двадцать ватт, и я не мог видеть жеребца. Тропинка, по которой он в панике умчался, была шириной восемнадцать дюймов, отвесная скала слева и страшная пропасть справа. И в черной невидимой глубине пропасти наверняка таились острые камни.
   — Стойте здесь, — сказал я Уолту, — и не двигайтесь.
   Он молча кивнул, понимая, что положение извинениями не исправишь. В инструкции было подчеркнуто: ждать меня в назначенном месте.
   Выступ, на который вскочил жеребец, тянулся на тридцать футов, потом поворачивал налево, расширялся и переходил в похожую на блюдце площадку, со всех сторон окруженную высокими скалами. Наклонное основание блюдца вело к резко обрывающемуся склону, покрытому снегом с черными проталинами.
   Жеребец, взмыленный от страха, стоял у самого края пропасти. Каждая жилка у него дрожала. Единственный путь — назад по выступу.
   Я погладил его по морде, дал четыре куска сахара и заговорил с ним голосом более спокойным, чем мои чувства. Прошло десять минут, прежде чем его тело расслабилось и напряжение спало. И еще пять минут, прежде чем он смог двигаться. Потом я долго осторожно поворачивал его, чтобы он мог идти мордой вперед.
   Лошади моментально реагируют на страх человека. Единственный шанс благополучно вывести его из этой западни — идти так спокойно, будто под нами заасфальтированная дорожка во дворе конюшни. Если он почует мой страх, то заупрямится и не пойдет.
   Когда мы добрались до выступа, он заартачился. Я дал ему сахара и все время ласково разговаривал с ним. Потом повернулся к нему спиной, накинул повод недоуздка себе на левое плечо и медленно пошел вперед. Он запротестовал, но слабо; чуть потянул назад, но все же пошел за мной.
   Никогда тридцать футов не казались мне таким огромным расстоянием. Но шестое чувство, каким наделены животные, удерживало гнедого от падения в пропасть, и я слышал у себя за спиной непрерывный цокот его копыт по камням.
   На этот раз Уолт не издал ни единого звука. Он неподвижно стоял, пока мы не прошли в нескольких ярдах мимо него, только потом повернулся и пошел следом.
   Меньше чем через полмили тропинка, спускаясь, расширилась и перешла в небольшую долину. И там, где меня должен был встретить Уолт, нас ждал еще один человек. Он притоптывал ногами, чтобы согреться.
   Сэм Китченс. Он держал другую лошадь.
   Сэм, засветив сильный фонарь, осмотрел каждый дюйм той, которую привел я, а я в это время держал его лошадь.
   — Он? — спросил я.
   — Да, — кивнул Сэм, — это Крисэйлис. Никаких сомнений. Видите, ниже плеча у него маленький шрам? В два года, когда он рвался себя показать, порезался о металлический столб ворот. И еще вот эти черные точки, вроде веснушек, дорожкой идут у него по животу. И видите, как закручиваются эти волосы у него на ногах? Я готов поклясться в любом суде: это Крисэйлис. Если понадобится, позовите меня.
   — Вам пришлось обращаться к ветеринару из-за этого пореза?
   — Да, — кивнул Сэм Китченс. — Ему наложили несколько швов.
   — Хорошо, — вздохнул я, подумав, что и ветеринар может стать свидетелем. — Тогда забирайте и позаботьтесь о нем.
   — Кто бы подумал, что я увижу его посреди ночи в Скалистых горах? — усмехнулся Сэм. — Но в любом случае, не беспокойтесь, я позабочусь о нем.
   Сэм опытной рукой повернул гнедого и отправился к туристскому лагерю в миле отсюда, куда он, Уолт и Сэм Хенгельмен приехали с лошадиным фургоном.
   — Вам уже поздно возвращаться на ранчо. Поедемте с нами, — предложил Уолт.
   — Встречу вас в Айдахо-Фолс, там, где условились, — покачал я головой.
   — Возвращаться небезопасно для вас. — Уолт чувствовал себя неловко.
   — Все будет нормально. Вы только проследите, чтобы два Сэма все сделали, как договаривались. Они еще до рассвета должны тронуться в путь. У них есть счет на покупку?
   Уолт кивнул и посмотрел на большого горного пони, которого я держал под уздцы.
   — Он стоил пятьсот долларов. Гнедая лошадь без всяких отметин. Ей лет семь или восемь. Как вы и велели. Это записано в счете, и эту лошадь мы и везем в фургоне, если кто-нибудь спросит. Сэм Китченс сам ее выбрал. Он сказал, что это как раз такая, какая вам нужна, и не надо платить тысячи долларов за чистокровного скакуна.
   — Этот гнедой выглядит прекрасно. До свидания, Уолт.
   Он молча стоял, пока я вспрыгнул на спину лошади и подобрал поводья. Я кивнул ему, повернулся и поехал в обратный путь по каньону.
   Было поздно, слишком поздно. Рэнглеры поднимаются в горы к шести часам, чтобы собрать лошадей. Воскресным утром отдыхающие обычно отправляются на верховые прогулки. Сейчас уже пять, луна побледнела, а небо посерело, как всегда перед рассветом. Если они так рано увидят меня в горах, начнутся неприятности.
   Новая лошадь тряской рысью бежала назад по каньону, ее крепкие ноги чувствовали себя уверенно на каменистой тропинке. Бесстрашным прыжком она преодолела неширокую трещину, которую осторожно брал Крисэйлис. И теперь мы спешили на другую сторону гор, в долину, где располагалось ранчо Клайвов. Я высматривал табунки лошадей с Хай-Зии, но их колокольчики я смогу услышать, лишь спустившись ниже снеговой линии.
   В небольшой ложбинке мне встретилось несколько лошадей ранчо. Увидев меня, они побежали, но медленно, и, когда я поскакал рядом с ними, а потом остановился, они остановились тоже. Я соскользнул с лошади, на которой сидел, ухватился за гриву одной из кобыл с Хай-Зии и надел на нее уздечку. Оставив пятисотдолларовую покупку Дэйва Теллера резвиться среди холмов, я направил морду новой кобылы в сторону дома и дал ей шенкелей.
   Она знала дорогу и поэтому шла гораздо быстрее. Уилкерсоны рассказывали мне, что рэнглеры галопом носятся по этим горам вверх-вниз. Но, не испробовав на себе такой способ передвижения, я не представлял, какой это жуткий спорт. Лошадь ставила ноги туда, где, по-моему, не удержался бы ни один человек, не говоря уже о четвероногих. Й когда я свернул кобылу с проложенной тропинки, чтобы спускаться прямо вниз, она даже не замедлила шага. Мы рискованно мчались через сосны и ольховник, через завалы серебристых стволов мертвых деревьев, мчались вниз, к густому лесу, тропинкам, поросшим травой, кустам черники и молодой поросли. В одном месте, где горный поток широко разливался по ровной площадке в виде чаши, образовалось болото темной стоячей воды, но моя кобыла, не задумываясь, вошла в эту лужу, увязая по колено при каждом шаге. Наконец она выбралась в русло потока, прокладывая себе путь по острым подводным камням, а потом побежала вниз по голому, покрытому галькой склону, мимо тропинки, которая для более плавного спуска извивалась из стороны в сторону. Ветки хлестали меня по спине, но я положил голову между ушами лошади, и там, где могла пройти она, прошел и я.
   Верховые прогулки обитателей ранчо не могли подготовить меня к такому спуску, но я, когда был подростком, тренировался в скачках с препятствиями. Конечно, в сравнении с этой ночной вольтижировкой они казались детской забавой, но умение, полученное в детстве, сохраняется на всю жизнь. Я удерживал равновесие инстинктивно. И не упал.
   Мы перешли на шаг, и, когда до ранчо оставалась миля, я повернул кобылу направо, вверх по течению от моста. Несомненно, рэнглеры и там найдут и поймают ее, а у меня нет времени идти эту милю пешком. Было слишком светло и слишком поздно, чтобы возвращаться на ранчо по мосту. И я собирался перейти поток выше по течению и вернуться в коттедж из леса с дальней стороны.
   Поднявшись на полмили вверх, я спрыгнул с кобылы и снял с нее уздечку. Ее грубая шкура потемнела от пота, лошадь совсем не походила на животное, которое мирно паслось всю ночь. Я шлепнул ее по крупу, и она галопом унеслась в лес, назад в горы. Хорошо, если рэнглеры не будут искать именно ее и не найдут, пока она не остынет.
   Когда я осторожно вышел из леса и стал наискосок переходить леденяще-холодный поток, из главного дома ранчо донеслись взволнованные восклицания. Камни врезались в босые ступни, и вода с силой ударяла по голым ногам с закатанными штанинами. Поскольку с того места, где я переходил поток, мне не было видно ни одного строения ранчо, то я надеялся, что и меня оттуда не видно. Крики доносились все громче. Затем раздался грохот копыт нескольких лошадей по деревянному мосту. К тому времени, когда я перешел поток и сидел на берегу, надевая туфли, их уже можно было видеть: они мчались к лесу. Шесть рэнглеров галопом рассеялись между деревьями. Если бы они оглянулись, то заметили бы мою голову и плечи возле дикорастущих кустов.
   Сто ярдов отделяло меня от безопасного ряда деревьев возле главного дома ранчо. Несколько томительных минут я пролежал, прижавшись к земле, глядя в небо, где уже начинался рассвет: из серого оно превращалось в чистое, бледно-голубое. Следы кобыл, жеребят и двух жеребцов вели прямо в горы. Я дал рэнглерам время подальше углубиться в лес, потом спокойно встал и не спеша направился к своему коттеджу через кусты за деревьями.
   Было десять минут седьмого.
   Стащив с себя промокшие от пота рубашку и свитер, я лег в горячую ванну. Усталость засела глубоко в костях, и горячая вода действовала на кожу как жесткая щетка. Расслабленный, оживающий, я пролежал в ванне полчаса.
   Рядом крутилась пленка, и я услышал громкий стук в дверь коттеджа Йолы и голос рэнглера, сообщавшего, что кобылы, жеребята и жеребцы убежали.
   — Что значит убежали?
   — Следы ведут к мосту, они ушли в горы.
   — Что?! — Йола взвизгнула, когда значение случившегося дошло до нее. — Этого не может быть!
   — Убежали. — Голос рэнглера был гораздо спокойнее. Он не знал размера катастрофы. Просто не участвовал в этой игре. — Не понимаю, как это случилось. Я повесил замок, как вы велели, и вчера вечером сам все проверил.
   — Пригоните их назад! — почти кричала Йола. — Пригоните их назад! — У нее начиналась истерика. — Новый жеребец! Найдите его! Приведите назад!
   Затем раздались звуки рывком открываемых ящиков, хлопнувшей двери — и тишина. Йола отправилась искать Крисэйлиса. А Крисэйлис ехал в Кентукки.
* * *
   За завтраком гости ранчо уже все знали.
   — Какая суматоха, — заметил Уилки. — Можно подумать, что они потеряли документ на владение золотыми копями.
   Они действительно потеряли золотые копи.
   — Я рада, что они нашли хотя бы маленьких жеребят, — сказала Саманта.
   — Нашли жеребят? — спросил я. Паддок все еще пустовал.
   — Их заперли в сарае, — подтвердил Микки. — Вместе с мамашами.
   — Кто-то оставил ворота незапертыми, — объяснила Бетти-Энн. — Разве не ужасно? Йола вне себя.
   Когда я пришел в столовую на завтрак, Йола стояла у кухонных дверей молча и неподвижно и рассматривала входивших гостей.
   Она явно потеряла самообладание. Волосы, небрежно перетянутые лентой, рассыпались по спине, губы не накрашены. Никакой улыбки, тяжелая челюсть агрессивно выставлена вперед. Она не могла скрыть смятения в глазах.
   Я съел двойную порцию жареного бекона, гречневые лепешки с кленовым сиропом и выпил три чашки кофе.
   Бетти-Энн закурила сигарету и спросила, обязательно ли я должен уезжать и не могу ли остаться на пару дней? Уилки проворчал, что нельзя задерживать парня, если он хочет уехать. Уилки привязался ко мне и сердился, что я уезжаю.
   Тяжелые шаги раздались за моей спиной, кто-то вошел в столовую. Глаза Бетти-Энн засверкали.
   — О, привет! — обрадованно воскликнула она, ее внимание переключилось на вошедшего. — Как приятно, что вы вернулись!
   «Уилки, — подумал я, мысленно улыбаясь, — должен уже привыкнуть к пристрастию жены к новым мужчинам». Но его проблемы будто волной смыло у меня из головы, когда я услышал, как кто-то произнес имя.
   Матт.
   За моей спиной раздался голос Матта Клайва, гулкий бас с хорошо контролируемой интонацией.
   — Полагаю, вы знаете, что у нас утром произошла маленькая неприятность. Кто-то выпустил жеребят и кобыл из паддока. Нам надо знать, сделал ли это один из вас или это просто случайность.
   Наступило короткое молчание. Дети ежились на стульях, а родители, вскинув брови, вопросительно смотрели на них.
   — Может, кто-то из вас знает, что вчера весь день ворота были плохо заперты?
   Снова молчание.
   Матт медленно обходил длинный стол, и теперь я смог его разглядеть. Примерно возраста Йолы. И такого же роста. Такая же тяжелая челюсть. Такое же сильное тело, но, безусловно, мощнее. Я вспомнил две спальни в их коттедже, руку Йолы без обручального кольца. Матт был братом Йолы. Я допил кофе, стараясь не встречаться с ним взглядом.
   Кто-то насмешливо упомянул конокрадов, кто-то предложил позвонить в полицию. Матт серьезно ответил, что они подумывают об этом, один из жеребцов был очень ценным. Но только, конечно, если кто-нибудь из гостей случайно не оставил ворота открытыми.
   В ответ он получил только сочувственное бормотание. Матт и правда мог быть таким отважным или отчаянным, чтобы решиться позвонить в полицию. Но даже если он и позвонит, они не найдут Крисэйлиса, который сейчас был уже за сотню миль отсюда, обеспеченный строго законным документом — счетом от продавца.
   Тем временем Матт ушел, унося с собой грозовое напряжение, гости огорчились и чувствовали себя неловко.
   Я спросил девушку, прислуживающую за столом, не могла бы она принести мне счет, я хочу расплатиться перед отъездом. Немного погодя она вернулась со счетом, я дал ей на чай и подождал, пока она выпишет мне расписку.
   Семья Уилкерсон попрощалась со мной за столом, потому что они собирались на верховую прогулку, как только кто-нибудь из рэнглеров, отправившихся на поиски пропавших жеребцов, вернется на ранчо. А я не спеша направился к себе в коттедж, чтобы собрать оставшиеся вещи. Поднялся на две ступеньки, сделал шаг по крыльцу, открыл дверь, отодвинул сетку и вошел в комнату.