— Потом сюда позвонил Пер Бьорн Сэндвик. Совсем недавно, но кажется, с тех пор прошли долгие-долгие часы... Арне сначала вроде бы вздохнул с облегчением, но потом он стал таким неспокойным... Я сразу поняла: что-то случилось.
   — Что Арне говорил Перу Бьорну? Можете вспомнить?
   — Он говорил «ja» и «по» и долго слушал. По-моему, Арне сказал, да, точно, он сказал: «Не беспокойтесь, я найду его».
   — И все? Она кивнула.
   — Потом он пошел в спальню и сидел так тихо, что я решила посмотреть, что там происходит. Арне сидел на кровати и смотрел в пол. Когда я вошла, он поднял на меня глаза... не знаю... глаза у него были... мертвые.
   — И потом?
   — Он встал и начал укладывать в кейс вещи. Я спросила... И он сказал: «Не беспокойся обо мне». Я просто стояла... А он бросал вещи в кейс и все время бормотал и больше всего про вас.
   Кари в упор посмотрела на меня, но пока еще без эмоций.
   — Арне бормотал: «Я говорил ему, я говорил ему, Дэйвид разгромит его, с самого начала я говорил... А он сказал, никто не разгромит меня, и Дэйвид не разгромит, а он разгромил, разгромил». Я спросила, о чем это он. Но Арне вряд ли даже слышал меня. — Кари прижала пальцы ко лбу и потерла гладкую, без морщин, кожу. — Арне говорил: «Дэйвид... Дэйвид знал... весь день... Он поставил капкан и себя сделал приманкой. Весь день он знал». Потом Арне говорил про каких-то девушек и старика, которыми вы воспользовались, и еще про апельсиновый сок... Про выдуманное вами предчувствие. Арне все время повторял: «Я знал, знал, он найдет все концы». И вправду, он сразу это сказал, как только вы приехали.
   Кари взглянула на меня с внезапно проснувшимся чувством тревоги и враждебностью.
   — Что вы сделали? — спросила она.
   — Мне очень жаль, Кари. Я предоставил Арне и Перу Бьорну Сэндвику возможность показать, что они знают о смерти Боба Шермана больше, чем им бы следовало. И они воспользовались этой возможностью.
   — Больше, чем им бы следовало, — в недоумении повторила она, и тут же ее ошеломило страшное понимание:
   — Ох, нет. Нет! Нет! Не Арне! — Кари резко вскочила с софы. — Не верю! — Но она уже поверила.
   — Я еще не знаю, кто убил Боба Шермана, — объяснил я. — Но думаю, что Арне должен знать. Я хотел спросить его.
   — Он сюда не вернется. Он сказал, что напишет, куда мне приехать. Через несколько недель. — Она посмотрела в окно. — Он взял машину. — И, помолчав, добавила:
   — Он поцеловал меня.
   — Как я хотел бы... — беспомощно начал я и замолчал, но она поняла по голосу, хотя слова и не были сказаны.
   — Да, — проговорила Кари. — Несмотря на все, Арне тоже любит вас.
* * *
   Еще не было и восьми вечера и Пер Бьорн еще сидел в комнате для допросов, когда я вернулся в полицейский участок.
   — С ним адвокат, — мрачно сообщил Кнут. — Теперь мы не добьемся от него ни слова.
   — До сих пор мы тоже немногого добились.
   — Да. — Кнут посмотрел на листок с телефонными номерами, лежавший на столе. — Второй номер не адвоката.
   — А чей?
   — Большого второсортного отеля недалеко от доков. Сотни звонков, там не могут вспомнить один из них. Я послал туда полицейского с описанием человека с желтыми глазами.
   — М-м-м. Видимо, он поговорил с кем-то в отеле, а тот позвонил адвокату.
   — Ja. Должно быть так. Или Арне позвонил.
   — Не думаю, судя по тому, что говорила его жена.
   — Его не было?
   — Он уехал на машине. Кнут положил руку на трубку.
   — Сейчас узнаем номер его машины и объявим розыск. А также предупредим пограничников в аэропорту и на границе со Швецией.
   — Я знаю номер. — Кнут недоверчиво взглянул на меня. — Я ездил с ним в машине, а у меня память на номера. Сам удивляюсь.
   Кнут позвонил и объявил розыск Арне и его машины, а потом сидел и постукивал карандашом по зубам.
   — Теперь остается только ждать, — сказал он.
   Ждать пришлось ровно пять секунд. Кнут схватил трубку со скоростью, которая выдавала его внутреннее напряжение, и жадно слушал.
   — Ja, — несколько раз повторил он, потом:
   — Takk Спасибо.
   Положив трубку, Кнут передал новость:
   — Это звонил полицейский, которого я послал в отель. Человек с желтыми глазами останавливался там на неделю, но сегодня вечером оплатил свой счет и ушел. Адреса не оставил. Его в отеле знали как Л.Горгена. Полицейский говорит, что, к несчастью, в комнате уже сделали уборку, потому что отель переполнен. Но он распорядился, чтобы ее не занимали, пока мы не сделаем обыск и не поищем отпечатки пальцев. Извините, я должен послать туда команду.
   Он вышел и минут через пять вернулся со свежей новостью.
   — Мы нашли машину Арне Она стояла на набережной, недалеко от причала Нансенского пароходства. И один из их кораблей час назад ушел в Копенгаген. Мы связались по радио с кораблем и с Копенгагеном, чтобы там задержали его.
   — Не позволяйте расслабиться в Форнебу. Он взглянул на меня. Я вяло усмехнулся.
   — Если бы я хотел улизнуть на самолете, то оставил бы машину возле причала пароходства, взял такси и махнул в аэропорт. Три года назад мы с Арне обсуждали разные возможности бегства подозреваемых, в том числе и такую.
   — Значит, он знает, что вы догадаетесь.
   — Я бы больше поставил на корабль, если бы машину нашли в аэропорту.
   Кнут покачал головой и вздохнул:
   — Слава богу, что вы не мошенник. Молодой полицейский постучал, вошел и сказал что-то по-норвежски. Кнут перевел:
   — Адвокат мистера Сэндвика хочет встретиться со мной в присутствии своего клиента. Я пойду в комнату для допросов... Вы хотите?
   — Пожалуйста.
   Маленькая комната для допросов, в которой собрались Пер Бьорн и его адвокат, Кнут, я и полицейский, ведущий протокол, казалась переполненной темными костюмами и торжественностью. Четверо сидели на жестких стульях за пустым столом, а я стоял, прислонившись к притолоке, и слушал долгий разговор, в котором не понимал ни слова.
   Пер Бьорн отодвинул назад стул, закинул ногу на ногу и прикурил сигарету. Почти совсем так, как и прежде. Его адвокат, массивный человек с властными, но вежливыми манерами, говорил повелительным тоном, от которого Кнут с каждой минутой все сильнее и сильнее нервничал. Но брат Эрика выдержал, не согнулся и хотя отвечал дружелюбно, будто извиняясь, но беседа закончилась, когда он сказал: «Нет».
   Это «нет» рассердило адвоката больше, чем клиента. Он встал, нависая над Кнутом своей массой, и, видимо, чем-то угрожал. Кнут тоже встал с озабоченным видом и покачал головой. После этого молодого полицейского послали с поручением, он вернулся с сержантом и конвоем.
   — Мистер Сэндвик, — сказал Кнут и молча ждал, пока Пер Бьорн не спеша встал, потушил сигарету, бесстрастно взглянул на конвой и спокойно направился к дверям.
   Поравнявшись на пороге со мной, он остановился, повернулся и несколько секунд смотрел мне в лицо.
   Но в его глазах ничего не отразилось, и он не сказал ни слова.
   Кнут поехал домой, а я остался в его кабинете и спал на полу на одеялах и подушках, собранных в камерах, и держу пари, что в менее комфортабельных условиях, чем подозреваемый, помещенный внизу — А почему вы не хотите в «Гранд-отель»? — удивился Кнут, когда я попросил у него разрешения переночевать в полицейском участке.
   — Желтые Глаза где-то затерялись. И кто знает, какие инструкции дал ему Пер Бьорн, — ответил я.
   — Вы думаете, случится что-то еще? — Кнут задумчиво посмотрел на меня.
   — Пер Бьорн продолжает борьбу.
   — Ja. — Он вздохнул. — Я тоже так думаю. Кнут послал полицейского, чтобы тот принес мне горячий ужин из ближайшего ресторана, а в восемь утра пришел с бритвой. Сам он, будто кожу, сбросил вчерашнюю усталость и явился в наглаженной форме, со сверкающими глазами, готовый встретить новый день. Я брезгливо поморщился на свой мятый костюм и почувствовал себя бродягой, выгнанным утром из ночлежного дома.
   В восемь сорок пять зазвонил телефон. Кнут выслушал сообщение с довольным видом.
   — Ja. Ja. Takk, — приговаривал он.
   — Что случилось? — не вытерпел я.
   — Мы получили сообщение из Гола. Кассир, который работал в воскресенье, помнит, что мальчик из колледжа покупал билет в Финсе.
   — Финсе? — Я посмотрел в свое расписание поездов. — Это на Бергенской линии.
   — Ja. Финсе на этой линии — самая высокая точка. Высоко-высоко в горах. Я узнаю, помнит ли его кто-нибудь на станции в Финсе. Я узнаю, видели ли его на улицах и где он остановился.
   — Сколько это займет времени?
   — Кто же знает.
   — Нет, — решил я. — Насколько я помню, поезд в Берген уходит в десять. Я поеду на нем. Если вы узнаете, что Миккель в Финсе или его там нет, то пошлете мне сообщение на одну из станций. Это возможно?
   — Вы забыли про Желтые Глаза?
   — К сожалению, не забыл.
   — Договорились. — Кнут улыбнулся. — Я отвезу вас на вокзал в полицейской машине. Хотите, чтобы с вами поехал констебль?
   — Вероятно, мне будет легче найти общий язык с Миккелем, если я буду один, — взвесив все «за» и «против», решил я.
   В поезде я сел рядом с совершенно незнакомым цветущим молодым человеком и всю дорогу смотрел в окно на мирные поля и яркие, будто кукольные, домики, разбросанные по склонам холмов.
   До Гола я доехал без приключений, а там меня ждало письменное сообщение: «Молодой человек в воскресенье вышел из поезда в Финсе. Пока никто не знает, куда он пошел. Расспросы продолжаются».
   Поезд медленно взбирался к верхней границе распространения лесов, теперь в окружавшем дорогу ландшафте преобладали серо-голубые скалы и серо-зеленая вода. На земле лежал снег, сначала редкими пятнами, но чем выше мы поднимались, тем пятен становилось больше, и под конец толстый белый ковер покрывал все склоны, только острые скалы, будто топоры, торчали из-под снега.
   — Мало снега, — посетовал мой цветущий сосед. — Зимой в Финсе снег два метра глубиной.
   — Два метра глубиной? — не поверил я.
   — Ja. Для лыж хорошо.
   Теперь железная дорога шла мимо пугающе холодного на вид озера с серо-зеленой рябью волн, поднятых ветром, потом озеро кончилось, и состав со вздохом облегчения остановился в Финсе.
   — Жаркое лето, — сказал мой цветущий сосед, удивленно оглядываясь. — Снег ушел. — Его английский оставлял желать лучшего.
   Жаркое лето или нет, но снег действительно тонким слоем покрывал землю, и с каждой крыши, словно грозящие пальцы, свисали длинные сверкающие сосульки. Едва я вышел из натопленного вагона, как холод, несмотря на шапку, закрывавшую уши, и на пальто с теплой подкладкой, тут же забрался в каждую клеточку тела. Я обхватил руками грудь в тщетной попытке спрятаться от пронизывающего ветра.
   Меня встретила сильнейшая часть полицейских сил Финсе в лице широко улыбавшегося громадного офицера, своей фигурой загородившего весь перрон.
   — Мистер Кливленд. — Он пожал мне руку и, строя фразы, как в школе, отрапортовал:
   — Мы не знаем, где этот мальчик, Миккель Сэндвик. Мы не видели его в деревне. Сейчас здесь мало приезжих. Летом и зимой очень много приезжих. У нас большой отель. Для лыжников. Но сейчас мало. Мы искали старую женщину, которую зовут Берит. Их две. Одна не подходит, потому что она в постели в доме своего сына, и она, — м-м-м... она очень-очень старая.
   — А другая Берит?
   — Она живет в доме у озера. Полтора километра от Финсе. Она оттуда уезжает зимой. Скоро. Теперь. Она сильная старая женщина. Летом она пускает на квартиру людей, которые приезжают ловить рыбу. Но сейчас они все уехали. Обычно по средам она приходит за едой, поэтому мы не пошли к ней. Но она сегодня опаздывает. Она приходит утром.
   — Я пойду к ней, — сказал я и выслушал долгое объяснение, как найти дом. Но путь к дому Берит оказался просто тропинкой, которая шла между железной дорогой и берегом озера, она угадывалась по мелкой гальке, потому что кругом лежали огромные валуны. Скользя по шершавой поверхности, уже покрытой свежим ледком, я легко представил, как тропинка совсем потеряется, когда выпадет снег.

Глава 18

   Я оглянулся.
   Посмотрел вперед.
   Полное безлюдье, лишь чуть заметная тропинка, терявшаяся среди запорошенных снегом камней, да видневшаяся справа железная дорога свидетельствовали, что эта земля обитаема. И больше ничего и никого, только скалы впереди и позади. Потом берег повернул налево, и я остался игрушечной фигуркой на окоченевшем беспощадном ландшафте, фигуркой, которая, нарушая вечный покой, холодным неприветливым утром билась в одиночку с ветром, валившим ее с ног.
   Тропинка обогнула две маленькие бухточки и два маленьких мыса, и чем дальше я шел, тем круче поднимались справа скалы, и потом совершенно неожиданно я увидел впереди дом, стоявший в одиночестве на плоской каменистой площадке, будто фартук, плававшей в озере.
   Дом был красный. Почти малиновый. Крыша, стены, двери — очень яркие. Красный дом резко выделялся на фоне серо-белого берега и темной серо-зеленой воды, он будто замыкал озеро вместе с темными скалами и упирался крышей в северное низкое небо.
   Наверное, это был величественный, необычный, вызывающий благоговейный трепет пейзаж. Наверное, мне следовало затаить дыхание и воспарить душой. Но на самом деле он не вызвал во мне ничего более благородного, чем непобедимое желание бежать.
   Я остановился.
   Вряд ли Сэндвик послал своего сына в такое богом забытое место, даже если очень хотел его спрятать. Наверняка Миккель где-то в другом конце мира с Арне в роли пастуха, сломя голову кинувшимся за ним по пятам, чтобы не упустить ягненка.
   Господи, что за идиотизм построить дом в таком месте, подумал я. Всю жизнь ползать по скалам, которые начинаются прямо у порога.
   Я подошел ближе. Возле дома был маленький причал с моторной лодкой, привязанной на берегу, как на американском Западе привязывают лошадь. На окнах тюлевые занавески и горшки с геранью. Красной геранью. Естественно. Я взглянул на крышу, из трубы не вился дым, а из окон никто не рассматривал меня. На веревке возле двери висел деревянный молоток. Я ударил несколько раз. Дверь тотчас же открылась, и на пороге стояла прямая, как палка, старая женщина пяти футов ростом, с живыми глазами, спокойная и совсем-совсем не умирающая.
   — Ja? — сказала она.
   — Я бы хотел поговорить с Миккелем. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы переменить язык, и потом на чистом английском, с легким шотландским акцентом, она спросила:
   — Кто вы?
   — Я ищу Миккеля.
   — Все ищут Миккеля. — Она осмотрела меня с головы до ног. — Заходите. Холодно.
   Она пригласила меня в гостиную, где явно шла подготовка к переезду, все лежало в ящиках и коробках. Женщина обвела вокруг узкокостной рукой:
   — Я на зиму уезжаю отсюда. Здесь очень красиво летом, но не зимой.
   — У меня сообщение от отца Миккеля.
   — Еще одно?
   — Что вы имеете в виду?
   — Один уже приходил сегодня утром. За ним второй. И оба говорили, что у них сообщение от отца. Теперь вот вы. — Она прямо посмотрела мне в глаза. — Так много сообщений.
   — Да. Мне надо найти Миккеля. Она склонила набок голову.
   — Я сказала тем двоим. Мне трудно судить, кому из вас не надо бы говорить. Поэтому скажу вам тоже. Он здесь. На горе.
   Я посмотрел в окно на скалу, отвесно поднимавшуюся над озером.
   — Там?
   — Ja. Там маленький коттедж, который я сдаю приезжим летом. Но зимой все покрывает снег. Миккель пошел в коттедж, чтобы взять вещи, которые я не хочу оставлять там. Он добрый мальчик.
   — А кто те двое, что приходили до меня?
   — Не знаю. Первый сказал, что его фамилия Кристиансен. И они оба говорили, что поднимутся на гору, чтобы помочь Миккелю спуститься вниз с вещами. Хотя я и объясняла, что в этом нет нужды, потому что там не так много вещей и он взял с собой санки.
   — Санки?
   — Ja. Очень легкие. Их можно тянуть за веревку.
   — Наверно, мне тоже лучше подняться на гору.
   — У вас неподходящие ботинки.
   Я посмотрел на свои ноги. Легкомыслие горожанина. Ботинки и вправду не подходили для снежных гор, и носы уже намокли и потемнели.
   — Что же делать, — вздохнул я. Она пожала плечами.
   — Я покажу вам тропинку. Это лучше, чем идти вокруг озера. — Она чуть улыбнулась. — Я не хожу в Финсе пешком, я езжу на лодке.
   — А второй? — спросил я. — Вы не заметили, что у него странные желтые глаза?
   — Нет. — Она решительно покачала головой. — Он самый обыкновенный. Очень вежливый. Вроде вас. — Она улыбнулась и показала в окно. — Тропинка начинается прямо за той большой скалой. Ее не занесло снегом, потому что ветер дует с озера, а возле скалы заворачивает. Вы легко ее заметите.
   Поблагодарив старую няню Сэндвика, я вышел и вскоре почувствовал справедливость ее слов насчет ботинок. Мне без труда удалось найти тропинку, потому что это была утоптанная дорога в снегу, своего рода главное шоссе со следами лыж по обочинам. Я скользил, то и дело скатываясь вниз, воюя с пронизывающим ветром, потом догадался подниматься по снегу на склоне, потому что гора спускалась вниз в форме латинского U, и тропинка шла посередине. Но коттедж оказался не так далеко, как я боялся. Гораздо раньше, чем я ожидал, он начал постепенно вырастать передо мной, и вот уже до него осталось всего несколько ярдов. Крепкий маленький бревенчатый дом, построенный в традиционном норвежском стиле, он походил на коробку с высокой крышкой, поставленную на маленький постамент.
   Было уже поздно прятаться, чтобы незаметно подойти, я стоял в полный рост, прекрасно видимый из маленького окна. Ничего не оставалось, как заглянуть в него. Внутри в коттедже было темно, и сначала мне показалось, что там никого нет. Но потом я увидел его: человек сидел на полу в углу, свесив голову между колен, и раскачивался из стороны в сторону, будто от боли.
   В доме была только одна маленькая комната и одна дверь. Я потянул за щеколду, и дверь открылась.
   Это движение привело фигуру в углу в немедленное действие, будто включили ток. Полуувидев, полупочувствовав, я резко отпрянул в сторону, меня так обдало жаром, что потеплели даже замерзшие ноги. Выстрел из дробовика проревел в дверном проеме. Я прижался к массивным бревнам наружной стены и надеялся только на бога. Хорошо, если бревна задержат дробь.
   Из дома что-то истерически прокричали.
   Но голос не Арне. Молодой. Срывающийся.
   — Миккель, — сказал я, — у меня нет намерения вредить вам. Я Дэйвид Кливленд.
   Молчание.
   — Миккель...
   — Если вы войдете, я застрелю вас. — Высокий от природы, как у отца, голос от напряжения стал еще на октаву выше.
   — Я хочу только поговорить с вами.
   — Нет! Нет! Нет!
   — Миккель, вы же не можете остаться здесь навсегда.
   — Если вы войдете, я выстрелю.
   — Ладно. Буду говорить с вами отсюда. — Я дрожал от холода и мысленно проклинал его.
   — Убирайтесь, откуда пришли. Убирайтесь. Не буду разговаривать с вами.
   Я не ответил. Прошло пять минут в полной тишине. Слышалось только завывание ветра. Затем донесся его голос, дрожащий и напуганный:
   — Вы еще там?
   — Да.
   — Убирайтесь.
   — Когда-нибудь нам надо поговорить. Почему бы не сейчас?
   — Не буду говорить.
   — Где Арне Кристиансен?
   В ответ послышался отчаянный высокий вопль, от которого у меня мурашки пробежали по спине. И потом просто рыдания.
   Я опустился на корточки и рискнул быстро заглянуть в дверь. Рука с дробовиком лежала на полу, а другой он размазывал по лицу слезы. Миккель поднял глаза, заметил меня и тут же начал целиться. Я быстро вскочил и прижался, как и прежде, к стене.
   — Почему вы не отвечаете? — спросил я. Молчание длилось несколько минут.
   — Можете войти.
   Я еще раз быстро заглянул в комнату. Он сидел, вытянув на полу ноги, в руках ружье, наведенное на дверь.
   — Входите, — сказал он. — Я не буду стрелять.
   — Положите ружье на пол и отодвиньте в сторону.
   — Нет.
   Прошло еще несколько минут.
   — Я буду говорить при одном условии, — не вытерпел он. — Вы войдете, но я буду держать ружье.
   — Хорошо. — Я сглотнул и перешагнул порог. Посмотрел на сдвоенные дула. Миккель сидел, опершись на стену, и в руках крепко держал дробовик. Открытая коробка с патронами лежала рядом, два или три валялись на полу.
   — Закройте дверь, — приказал он. — Сядьте на пол. У противоположной стены.
   Я сделал, как он сказал.
   Он был по-мальчишески худой, хотя и высокий. Русые волосы, темные напуганные глаза. Щеки еще не потеряли детской округлости, но линия челюсти взрослого человека. Полумальчик, полумужчина, со слезами, размазанными по лицу, и с пальцами на курке дробовика.
   Все, что можно унести, лежало связанным в аккуратные узлы недалеко от двери. Остались только тяжелый стол и два массивных стула. Ни занавесок на единственном маленьком окне, ни половиков на голом деревянном полу. Две раскладушки, сложенные и связанные, стояли прислоненные к стене рядом с лыжами.
   Никакой еды и ни поленца в холодной печи.
   — Скоро стемнеет, — сказал я. — Через час.
   — Мне все равно. — Горящие глаза смотрели на меня. Лицо у него сводило от нервного напряжения.
   — Надо спуститься в дом Берит, пока еще можно разглядеть тропинку.
   — Нет.
   — Мы тут замерзнем.
   — Мне все равно.
   Я поверил, что ему все равно. Состояние Миккеля я бы определил как безумие, и мыслям о холоде или гибели не нашлось места в его сознании, и хотя он разрешил мне войти, но ток высокого напряжения еще не был выключен. От возбуждения легкие судороги пробегали у него по телу, и время от времени ноги подергивались на полу. В такие минуты и дробовик подрагивал в руках. Я старался отмести мрачные мысли.
   — Надо идти, — предложил я.
   — Сидите тихо! — в ярости выкрикнул он, и правый указательный палец конвульсивно сжался на курке. Я не спускал глаз с этого пальца. И сидел тихо.
   Постепенно темнело, и холод неумолимо вкрадывался в бревенчатый дом. За стенами ветер непрестанно вопил и визжал, будто испорченный ребенок. Я подумал, ну что ж, придется выдержать и это: по сравнению с предстоящей ночью в промерзшем доме, плавание в фьорде казалось мне приятным купанием в нагретом пруду. Я всунул руки в теплых перчатках в карманы пальто и пытался убедить себя, что пальцам тепло. Я допустил только маленькую промашку, пальто оказалось не таким длинным, чтобы сидеть на нем, укрыв ноги.
   — Миккель, — сказал я, — говорите что-нибудь. Вы взорветесь и разлетитесь на куски, если не выговоритесь. А я все равно здесь. Так расскажите мне. Все, что хотите.
   Он неподвижно уставился в сгущавшиеся сумерки и молчал.
   — Я убил его, — проговорил он после долгой паузы. Бог мой.
   Опять молчание. И уже на более высокой ноте он повторил:
   — Я убил его.
   — Кого? — спросил я. Молчание.
   — Как?
   Вопрос удивил его. Миккель на мгновение перевел взгляд с моего лица на дробовик.
   — Застрелил.
   — Вы застрелили Арне? — набравшись духу, спросил я.
   — Арне? — У него опять началась истерика. — Нет! Нет! Нет! Не Арне. Я не убивал Арне. Не убивал!
   — Верю, Миккель, — твердо сказал я. — Верю. А теперь подождите немного, пока не сможете спокойно рассказать мне все. Пока не почувствуете, что пришло время рассказать. — Я помолчал. — Договорились?
   — Ja. Договорились, — после паузы ответил он.
   Мы ждали.
   Стало совсем темно, казалось, что остался только свет его горящих глаз, в которых отражалось окно. Теперь я видел только глаза, остальная фигура бесформенно утонула в тени. Только глаза сигнализировали, как отчаянно нужна его разуму помощь и как отчаянно он боится ее.
   Очевидно, ему пришла в голову та же мысль, что и мне: в полной темноте я могу прыгнуть и отнять ружье. Он без конца ерзал по полу и что-то бормотал по-норвежски и наконец гораздо более нормальным голосом сказал:
   — Там, на вещах, сверху лампа. В коробке.
   — Вы хотите, чтобы я ее нашел и зажег?
   — Ja.
   Я так закоченел, что с трудом встал, радуясь возможности подвигаться, но тут же заметил, что он поднял дробовик, указывая, куда мне можно идти.
   — Я не собираюсь отнимать у вас ружье.
   Он ничего не ответил.
   Вещи были сложены от меня справа, ближе к окну, я осторожно приближался к ним, стараясь побольше шуметь, чтобы он слышал, где я, и не всполошился. По крайней мере, с памятью у него все в порядке. Наверху я нащупал коробку, в ней лампу и рядом спички.
   — Лампу нашел, — сказал я, — можно зажечь спичку?
   Молчание. И наконец: «Ja».
   Это оказалась маленькая газовая лампа, рассеивавшая слабый белесый свет во все углы комнаты. Миккель дважды моргнул, когда появился свет, но еще крепче ухватился за ружье.
   — Есть тут какая-нибудь еда?
   — Я не хочу есть.
   — Но я хочу.
   — Садитесь, — велел он. — Там, где стоите. Я сел. Дула переместились ниже. Теперь при свете я видел их чересчур хорошо.
   Время шло. Я засветил лампу в четыре тридцать дня, и только в восемь он начал говорить. Я совсем закоченел без движения, но и он тоже. На нем не было перчаток, и руки посинели. Но Миккель по-прежнему сжимал ружье, и замерзший палец обхватывал курок. Он не сводил с меня глаз, следя за каждым движением. Весь как натянутая тетива. И вдруг он произнес:
   — Арне Кристиансен сказал, что мой отец арестован. Он сказал, что отец арестован из-за вас.
   Голос опять стал ненормально высоким, и дыхание на холоде превращалось в узорные струйки пара. Но теперь Миккелю было легче продолжить свой рассказ, потому что он уже начал.
   — Арне сказал, что отец хочет, чтобы мы поехали в Берген... и потом на лодке в Стовангер... и на самолет... — Он замолчал.