– Еще годик, и она тебя перерастет, – говаривал Мо, когда хотел поддразнить Резу, а близорукому Дариусу уже не раз случалось путать Мегги с матерью.
   Реза провела пальцем по стеклу, словно обводя прилипшие к нему лепестки. Потом пальцы ее снова заговорили, медленно и неуверенно, как это бывает порой и с губами.
   – Я понимаю твоего отца, Мегги, – сказали они. – Мне тоже иногда кажется, что мы с тобой слишком много говорим о том мире. Мне самой странно, что я снова и снова к нему возвращаюсь. И все время рассказываю тебе о том, что там было хорошего, вместо того чтобы вспомнить о других вещах: о сидении взаперти, о наказаниях Мортолы, о том, как у меня болели от работы колени и руки – так болели, что я не могла спать по ночам… Рассказывала я тебе когда-нибудь о служанке, которая умерла от страха, потому что к нам в комнату забрался букан?
   – Да, рассказывала.
   Мегги покрепче прижалась к ней, но пальцы матери молчали. Они все еще были грубыми от всех тех лет, что она пробыла прислугой, сначала у Мортолы, потом у Каприкорна.
   – Ты мне все рассказывала, – сказала Мегги, – и плохое тоже, но Мо не хочет этому верить.
   – Потому что он чувствует, что мы все равно по-прежнему мечтаем о чудесах. Как будто мало мне их было. – Реза покачала головой. Ее пальцы снова надолго замолчали, прежде чем продолжить: – Мне приходилось урывать время, секунды, минуты, порой драгоценный час, когда нас выпускали в лес собирать травы, нужные Мортоле для ее страшного питья…
   – Но ведь были и годы, когда ты была свободна! Когда ты, переодетая, работала писцом на рынках. Переодетая мужчиной…
   Мегги часто воображала себе эту картину: мама с короткими волосами, в темном костюме писца, с чернильными пятнами на пальцах и самым красивым почерком, какой только можно отыскать в Чернильном мире. Так ей рассказывала Реза. Таким образом она зарабатывала себе на хлеб в том мире, где это было для женщин нелегко. Мегги с удовольствием послушала бы сейчас эту историю еще раз, несмотря на печальный конец – ведь после этого начались дурные годы. Но разве и там не случалось хорошего? Например, большой праздник в замке Жирного Герцога, куда Мортола прихватила и своих служанок и где Реза видела и Жирного Герцога, и Черного Принца с его медведем, и канатоходца, Небесного Плясуна…
   Но Реза пришла не за тем, чтобы снова рассказывать все это. Она молчала. И когда ее пальцы опять заговорили, они двигались медленнее обычного.
   – Забудь Чернильный мир, Мегги, – сказала она. – Забудем его вместе, хотя бы на время. Ради твоего отца… и ради тебя самой. Иначе ты в конце концов окажешься слепой к красоте, которая окружает тебя здесь. – Она снова взглянула за окно, в сгущающиеся сумерки. – Я ведь все тебе рассказала, все, о чем ты спрашивала.
   Да, это правда. Мегги спрашивала о тысяче тысяч вещей: а великана ты когда-нибудь видела? А какие у тебя были платья? А какая она была, эта крепость в лесу, куда тебя возила Мортола, и герцог, этот Жирный Герцог – что, замок у него такой же огромный и великолепный, как Дворец Ночи? Расскажи мне о его сыне, Козимо Прекрасном, и о Змееглаве и его латниках. У него во дворце правда все из серебра? А медведь, которого всегда держит при себе Черный Принц, – он большой? А деревья что, правда умеют говорить? А та старуха, которую они все зовут Крапивой? Правда, что она умеет летать?
   Реза старательно отвечала на все ее вопросы, но даже из тысячи ответов не соберешь десять лет, а кое о чем Мегги и не спрашивала. Например, она ни разу не спросила о Сажеруке. И все же Реза рассказывала о нем: о том, что в Чернильном мире его имя знал всякий, даже спустя много лет после его исчезновения, что его называли огненным жонглером и что Реза поэтому сразу его узнала, когда впервые встретилась с ним в этом мире…
   Был еще один вопрос, которого Мегги не задавала, хотя он ее нередко мучил, – Реза все равно не могла бы на него ответить. Каково живется там Фенолио, автору книги, засосавшей в свои страницы сначала ее мать, а потом и самого своего создателя?
   Прошло уже больше года с тех пор, как голос Мегги обволок Фенолио им же написанными словами, – и он исчез, точно слова пожрали его. Иногда Мегги видела во сне его морщинистое лицо, но никогда не могла понять, веселое или печальное у него выражение. Впрочем, по черепашьей физиономии Фенолио это и раньше нелегко было установить. Однажды ночью, проснувшись в страхе от такого сна и не в силах больше заснуть, она начала сочинять в своем блокноте историю о том, как Фенолио там пишет книгу, которая вернет его домой, к внукам, в ту деревню, где Мегги впервые его увидела. Но дальше трех первых предложений дело не пошло, как и со всеми историями, которые она начинала.
   Мегги полистала блокнот, который отобрал у нее Мо, и снова захлопнула его.
   Реза приподняла ладонью ее подбородок и заглянула дочери в глаза:
   – Не сердись на него.
   – Я никогда на него долго не сержусь! И он это знает. На сколько он уехал?
   – Дней на десять, может быть, немного дольше.
   Десять дней! Мегги посмотрела на полку у своей кровати. Вот они стоят аккуратным рядом, «плохие книжки», как она теперь называла их про себя, наполненные историями Резы, стеклянными человечками, русалками, огненными эльфами, буканами, белыми женщинами и прочими странными существами, которых описывала ей мать.
   – Ну что поделаешь. Я ему позвоню. Скажу, чтобы он сделал для них сундук, когда приедет. Но ключ останется у меня.
   Реза поцеловала ее в лоб и провела ладонью по блокноту на коленях у Мегги.
   «Разве есть на свете человек, умеющий переплетать книги красивее, чем твой отец?» – спросили ее пальцы.
   Мегги с улыбкой покачала головой:
   – Нет, ни в этом мире, ни в любом другом.
   Реза пошла вниз помочь Элинор и Дариусу с ужином, а Мегги осталась сидеть у окна, глядя, как сад постепенно погружается в темноту. Когда по газону пробежала белочка, вытянув пушистый хвост, Мегги невольно вспомнила Гвина, ручную куницу Сажерука. Как странно, что она теперь понимает тоску, так часто читавшуюся на лице хозяина странной зверюшки.
   Да, наверное, Мо прав. Она слишком много думала о мире Сажерука – слишком, слишком. Разве не читала она порой истории Резы вслух, хотя знала, как опасно может ее голос соединиться с буквами на бумаге? Разве не надеялась она втайне – если быть честной, честной до конца, как люди редко бывают, – что слова унесут ее с собой? Что сделал бы Мо, если бы узнал об этой надежде? Закопал бы ее блокноты в саду или бросил в озеро, как он иногда грозил бродячим кошкам, забредавшим к нему в мастерскую?
   «Да. Я их запру подальше! – думала Мегги, пока на небе загорались первые звезды. – Как только Мо сделает для них сундук». Сундук, который Мо соорудил для ее любимых книг, был уже полон до краев. Он был красного цвета, красный, как мак, Мо недавно заново его покрасил. Сундук для блокнотов будет другого цвета, лучше всего зеленого, как Непроходимая Чаща, о которой так часто рассказывала Реза. И плащи у стражников во дворце Жирного Герцога тоже зеленые.
   Мошка метнулась в окно, напомнив Мегги о синекожих феях и о самой лучшей из историй Резы: как феи залечили лицо Сажерука, когда Баста исполосовал его ножом. Феи сделали это в благодарность за то, что Сажерук часто освобождал их сестер из проволочных клеток, куда их сажали злые люди, чтобы продать на рынке как амулет, приносящий счастье. Сажерук отправился тогда в самую глубь Непроходимой Чащи… Хватит!
   Мегги прижалась лбом к холодному оконному стеклу.
   Хватит.
   «Я отнесу их все в кабинет Мо – сию же минуту, – подумала она. – А когда он вернется, я попрошу его переплести мне новый блокнот – для историй об этом мире». Она уже начинала такие: о саде Элинор, о ее библиотеке, о крепости внизу у озера. Там когда-то жили разбойники, Элинор рассказывала ей о них – на свой излюбленный манер. Ее истории были всегда полны таких кровавых подробностей, что Дариус застывал над стопкой неразложенных книг и его глаза за толстыми стеклами очков расширялись от ужаса.
   – Мегги, ужинать!
   Голос Элинор гулко прокатился по лестнице. Он у нее был мощный. Громче гудка «Титаника», говаривал Мо.
   Мегги соскочила с подоконника.
   – Иду! – крикнула она, выбегая в коридор.
   Потом метнулась обратно к себе в комнату, сняла с полки блокноты, один за другим, пока на руках у нее не оказалась высоченная стопка, и, с трудом удерживая их, потащила в кабинет Мо. Когда-то здесь была спальня Мегги, здесь она жила, когда они приехали к Элинор с Мо и Сажеруком, но из окна этой комнаты видна была только посыпанная гравием площадка перед домом, елки, большой каштан и зеленый «комби» Элинор, стоявший тут при любой погоде, поскольку Элинор придерживалась мнения, что, если баловать машины гаражами, они от этого только быстрее ржавеют. Когда Мегги решила поселиться у Элинор насовсем, ей захотелось комнату с окнами в сад. И поэтому теперь Мо, обложившись путеводителями и справочниками, возился со своими бумагами там, где спала Мегги в их первый приезд – когда она еще не побывала в деревне Каприкорна, когда у нее еще не было матери, когда она редко ссорилась с Мо…
   – Мегги, ну где же ты?
   В голосе Элинор слышалось нетерпение. В последнее время у нее часто болели ноги, но она не хотела идти к врачу. («Что туда ходить? – говорила она. – Таблеток от старости вроде пока не изобрели».)
   – Иду! – крикнула Мегги, осторожно складывая блокноты на стол Мо.
   Два блокнота выскользнули из стопки и чуть не опрокинули вазу с осенними цветами, которую Реза поставила перед окном. Мегги успела ее подхватить, пока вода не пролилась на счета и квитанции за бензин. Стоя у окна с вазой в руках, перепачканных цветочной пыльцой, она вдруг увидела на дороге между деревьями человеческую фигуру. Сердце у нее забилось так сильно, что ваза все же выскользнула из рук.
   Вот оно, доказательство: Мо был прав. «Мегги, выбрось из головы эти книги, а то скоро ты перестанешь отличать свои фантазии от действительности». Он это часто повторял, и вот пожалуйста. Ведь она как раз думала о Сажеруке, и теперь ей кажется, что там, в темноте, кто-то стоит, как в ту ночь, когда он так же неподвижно ждал перед их домом…
   – Мегги, черт побери, сколько можно тебя звать? – Элинор запыхалась, поднимаясь по лестнице. – Что ты там застыла, как к земле приросла? Ты что, меня… Батюшки, кто это там?
   – Ты его тоже видишь? – Мегги почувствовала такое облегчение, что чуть не бросилась Элинор на шею.
   – Конечно.
   Фигура шевельнулась и быстро побежала по светлому гравию. Она была босая.
   – Да это же тот мальчишка! – Вид у Элинор был ошарашенный. – Который помог Пожирателю спичек украсть у твоего отца книгу. И у него хватило наглости сюда явиться! Он что, думает, я его пущу в дом? А может, и Огнеглот тоже тут?
   Элинор озабоченно приникла к окну, но Мегги уже не было в комнате. Она вихрем сбежала по лестнице и понеслась к входной двери. Ее мать показалась из коридора, ведущего в кухню.
   – Реза! – крикнула ей Мегги. – Реза, там Фарид! Фарид!
 

Фарид

   Он был упрям, как мул, хитер, как обезьяна, и проворен, как заяц.
Луи Перго. Война пуговиц

   Реза повела Фарида на кухню и для начала занялась его босыми ногами. На них было страшно смотреть – все изранены и стерты в кровь. Пока Реза промывала раны и наклеивала пластырь, Фарид начал рассказывать, с трудом ворочая языком от усталости.
   Мегги очень старалась не глядеть на него во все глаза. Он был по-прежнему немного выше ее, хотя она сильно выросла с тех пор, как они виделись в последний раз… той ночью, когда он сбежал с Сажеруком и с книгой… Она никогда не забывала его лицо, как и тот день, когда Мо вычитал его из «Тысячи и одной ночи», его родной истории. Она никогда не встречала мальчика с такими красивыми, почти девичьими, глазами, черными, как и волосы, которые он носил теперь короче, чем тогда. От этого он выглядел старше. Фарид. Мегги чувствовала, как тает у нее на языке это имя, и поспешно отворачивалась, когда он поднимал на нее глаза.
   Зато Элинор смотрела на мальчика в упор без всякого стеснения, тем же враждебным взглядом, каким встречала когда-то Сажерука, который сидел у нее за столом и кормил свою куницу хлебом и ветчиной. Фариду она даже не разрешила занести зверька в дом.
   – Не дай бог, он сожрет хоть одну певчую птичку в моем саду! – сказала она, провожая глазами метнувшуюся прочь по светлому гравию куницу, и закрыла дверь на задвижку, как будто Гвин умел открывать запертые двери с такой же легкостью, как его хозяин.
   Рассказывая, Фарид вертел в руках коробок спичек.
   – Ты только посмотри! – прошипела Элинор в ухо Мегги. – Совсем как Пожиратель спичек! Тебе не кажется, что он стал на него похож?
   Но Мегги не ответила. Она боялась упустить хоть слово из того, что рассказывал Фарид. Ей хотелось знать все о возвращении Сажерука, о новом чтеце и его адском псе, о фыркающем существе, которое было, наверное, одной из диких кошек Непроходимой Чащи, и о том, что кричал Баста вслед Фариду: «Беги-беги, я до тебя еще доберусь, слышишь? До тебя, до Огнеглотателя, до Волшебного Языка и его сильно умной дочки и до старика, который написал эту треклятую муть. Я убью вас всех! Одного за другим! Так же, как я сейчас убил зверя, вышедшего из книги!»
   Пока Фарид рассказывал, Реза все посматривала на грязный измятый листок, который он положил на кухонный стол. Казалось, этот клочок бумаги ее пугает, как будто слова на нем могли и ее увести с собой – обратно в Чернильный мир. Когда Фарид рассказал об угрозе Басты, она обхватила Мегги и прижала к себе. А Дариус, все время сидевший молча рядом с Элинор, закрыл лицо руками.
   Фарид не стал распространяться о том, как он добрался своими босыми, сбитыми в кровь ногами до дома Элинор. На расспросы Мегги он пробормотал что-то невнятное о грузовике, который его подвез. Рассказ его внезапно оборвался, будто запас слов вдруг иссяк, – и в большой кухне стало очень тихо.
   Фарид привел с собой невидимого гостя. Страх.
   – Дариус, поставь еще кофе! – распорядилась Элинор, мрачно глядя на накрытый стол с ужином, к которому никто не притронулся. – Этот уже в лед превратился.
   Дариус, похожий на торопливую и старательную белочку в очках, бросился исполнять приказание, а Элинор посмотрела на Фарида так холодно, как будто он лично ответствен за дурные вести, которые принес. Мегги еще помнила, как пугал ее раньше этот взгляд. «Женщина с каменным взглядом», – называла она ее тогда про себя. Иногда это прозвище вспоминалось ей и теперь.
   – Какая замечательная история! – сказала Элинор, пока Реза помогала Дариусу.
   Рассказ Фарида до того напугал беднягу, что он никак не мог насыпать в кофеварку кофе. Когда Реза мягко взяла у него из рук мерную ложку, он в третий раз пытался сосчитать, сколько порошка он уже засыпал в фильтр.
   – Значит, Баста вернулся с новехоньким ножиком и, надо думать, полным ртом свежей мяты. Вот черт! – Элинор любила чертыхнуться, когда что-то ее заботило или сердило. – Как будто мало того, что я каждую третью ночь просыпаюсь в холодном поту, потому что мне приснилась его мерзкая физиономия, не говоря уж о ноже. Ну ладно, попробуем сохранять спокойствие. Дело обстоит так: Баста знает, где я живу, но ищет он, судя по всему, только вас, а не меня. Так что вы можете жить тут спокойно, как на лоне Авраамовом. Откуда ему, в конце концов, знать, что вы поселились у меня?
   Она торжествующе посмотрела на Резу и Мегги, словно найдя спасение от всех бед.
   Однако ответ Мегги заставил ее тут же снова помрачнеть:
   – Фарид ведь знал об этом.
   – Действительно, – буркнула Элинор, снова поворачиваясь к Фариду, – ты об этом знал. Откуда?
   Ее слова прозвучали так резко, что Фарид невольно втянул голову в плечи.
   – Нам рассказала одна старуха, – сказал он смущенно. – Мы были еще раз в деревне, после того как феи, которых унес с собой Сажерук, взяли и рассыпались пеплом. Он хотел посмотреть, что случилось с теми, что остались. Деревня оказалась совершенно пуста, ни одной живой души, даже бродячей собаки… Только пепел, всюду пепел. Тогда мы попытались разузнать в соседней деревне, что же произошло и… В общем, нам рассказали, что толстая женщина что-то говорила у них о мертвых феях и о том, что, к счастью, не умерли хотя бы люди, которые сейчас у нее живут…
   Элинор пристыженно опустила глаза и провела пальцем по тарелке.
   – Черт побери, – пробормотала она. – Я, видимо, слишком много болтала в той лавочке, откуда вам звонила. У меня до того все смешалось в голове, когда я увидела эту пустую деревню! Откуда ж мне было знать, что эти сплетницы расскажут обо мне Сажеруку? С каких пор старухи вообще разговаривают с такими, как он?
   «Или с такими, как Баста», – мысленно добавила Мегги.
   Фарид только пожал плечами и заковылял по кухне на залепленных пластырем ногах.
   – Сажерук и без того думал, что вы все тут. Мы даже один раз приходили сюда, потому что он хотел узнать, как ей живется. – Он кивнул на Резу.
   Элинор презрительно фыркнула:
   – Вот как? Очень мило с его стороны.
   Она всегда недолюбливала Сажерука, а когда он украл у Мо книгу и исчез с ней, ее неприязнь к нему стала еще острее. Зато Реза улыбнулась на слова Фарида, хотя и попыталась скрыть это от Элинор. Мегги прекрасно помнила то утро, когда Дариус принес ее матери странный маленький сверток, который он нашел перед входной дверью: свеча, несколько карандашей и коробок спичек, перевитые голубыми незабудками. Мегги сразу догадалась, от кого это. Реза тоже.
   – Ну что ж, – сказала Элинор, постукивая ручкой ножа по своей тарелке, – я рада, что Пожиратель спичек отправился туда, где ему следует быть. Как подумаю, что он бродит по ночам возле моего дома!.. Жаль только, что он не прихватил с собой Басту.
   Баста. Когда Элинор произнесла это имя, Реза вскочила со стула, выбежала в коридор и вернулась с телефоном. Она протянула его Мегги и начала так возбужденно объяснять что-то другой рукой, что даже Мегги не сразу поняла ее. Потом она догадалась: нужно позвонить Мо. Ну конечно.
   Он бесконечно долго не подходил к телефону. Наверное, сидел за работой. Когда Мо бывал в отлучке, он всегда работал до поздней ночи, чтобы поскорее вернуться домой.
   – Мегги? – Голос у него был удивленный. Он, наверное, решил, что она звонит из-за их ссоры, но кому сейчас было дело до глупых ссор?
   Довольно долго Мо ничего не мог понять из ее возбужденной скороговорки.
   – Помедленнее, Мегги, – повторял он. – Помедленнее.
   Легко сказать «помедленнее», когда сердце у тебя бьется в горле, а у садовой ограды уже, может быть, дожидается Баста. У Мегги не хватало смелости додумать эту мысль до конца.
   Зато Мо принял известие на удивление спокойно – словно ждал, что прошлое снова настигнет их.
   «Истории никогда не кончаются, Мегги, – сказал он ей однажды. – Хотя книжки любят делать вид, будто это не так. Истории продолжаются, они не заканчиваются на последней странице, как и начинаются не на первой».
   – Элинор включила сигнализацию? – спросил он.
   – Да.
   – А в полицию она позвонила?
   – Нет. Она говорит, что в полиции все равно ей не верят.
   – И все же нужно туда позвонить и назвать приметы Басты. Вы ведь сумеете его описать?
   Нашел о чем спрашивать! Мегги пыталась забыть лицо Басты, но оно, видимо, отпечаталось в ее мозгу до конца дней с фотографической точностью.
   – Слушай, Мегги! – Может быть, на самом деле Мо только делал вид, что спокоен. Голос его звучал непривычно. – Я выезжаю сегодня же. Скажи это Элинор и маме. Самое позднее завтра утром я буду дома. Задвиньте засов и держите окна закрытыми, ясно?
   Мегги кивнула, забыв, что Мо не мог увидеть ее кивок по телефону.
   – Мегги?
   – Да, я поняла.
   Она пыталась говорить спокойно и храбро, хотя чувствовала себя совсем иначе. Ей было страшно, очень страшно.
   – До завтра, Мегги!
   По его голосу она поняла: он выезжает сию минуту. Мегги представила себе ночное шоссе, и вдруг ей пришла новая страшная мысль.
   – А ты? – с трудом проговорила она. – Мо! А если Баста поджидает тебя где-нибудь на дороге?
   Но отец уже повесил трубку.
   Элинор решила разместить Фарида там, где спал когда-то Сажерук: в комнатке под самой крышей, где ящики с книгами громоздились вокруг узкой кровати на такую высоту, что каждому, кто там спал, снилась обрушивающаяся на него гора печатной бумаги. Мегги было поручено проводить Фарида в его комнату. На ее «спокойной ночи» он только кивнул с отсутствующим видом. Он выглядел сейчас таким же потерянным, как в тот день, когда Мо вычитал на кухню Каприкорна его – безымянного худого мальчишку в тюрбане на черных волосах.
   Прежде чем лечь спать, Элинор еще несколько раз проверяла, включена ли сигнализация. А Дариус взял старый дробовик, из которого Элинор иногда палила в воздух, завидев у птичьего гнезда в своем саду бродячую кошку, и уселся с ним перед входной дверью в широченном оранжевом халате, подаренном Элинор к прошлому Рождеству. Он уставился на дверь с видом полной боевой готовности, но, когда Элинор во второй раз вышла проверить сигнализацию, ее помощник уже крепко и безмятежно спал.
   Мегги долго не ложилась. Она посмотрела на стеллаж, где стояли раньше ее блокноты, провела рукой по пустым полкам и наконец опустилась на колени перед красным сундуком, который Мо в незапамятные времена соорудил для ее любимых книжек. Уже много месяцев она его не открывала. Туда уже не влезало ни одной новой книги, и возить сундук с собой тоже стало невозможно – слишком он был тяжелый. Поэтому Элинор подарила ей для новых любимых книг целый книжный шкаф. Он стоял рядом с кроватью Мегги, застекленный, украшенный резным орнаментом из листьев, так что темное дерево, казалось, не желало забывать, что было когда-то живым. Но и полки за стеклянными дверцами были уже битком набиты – ведь теперь книги Мегги дарил не только Мо, но и Реза, и Элинор. Даже Дариус время от времени притаскивал ей что-нибудь. А старые друзья – книги, принадлежавшие Мегги до того, как она поселилась у Элинор, – продолжали жить в сундуке, и, когда она откинула тяжелую крышку, ей показалось, что оттуда раздались почти забытые голоса, глянули знакомые лица. До чего они все зачитаны… «Правда странно, что, если книжку прочитать несколько раз, она становится намного толще? – сказал Мо, когда они в последний день рождения Мегги вместе рассматривали эти ее старинные сокровища в сундуке. – Как будто при каждом чтении что-то остается между страницами: чувства, мысли, звуки, запахи… И когда ты много лет спустя снова листаешь книгу, то находишь там себя самого – немного младше, немного не такого, как теперь, будто книга сохранила тебя между страницами, как засушенный цветок, – и знакомого и чужого одновременно».
   Немного младше, верно. Мегги взяла одну из лежавших сверху книг. Она прочла ее раз десять, если не больше. Там была одна сцена, которая в восемь лет ей особенно нравилась, а в десять лет она отчеркнула это место на полях красным карандашом – в знак восхищения. Она провела пальцем по кривой черте – тогда еще не было Резы, не было ни Элинор, ни Дариуса, только Мо… Не было тоски по синим феям, воспоминаний о покрытом шрамами лице, о рогатой кунице, о босоногом мальчике, о Басте и его ноже. Другая Мегги читала эту книжку, совсем другая… и она осталась между страницами, сохраненная там, как памятная вещица.
   Мегги вздохнула, закрыла книгу и положила обратно. За стеной слышались шаги матери, ходившей взад-вперед по комнате. Наверное, она, как и Мегги, все время думает о той угрозе, которую прокричал Баста вслед Фариду. «Надо пойти к ней, – подумала Мегги. – Вместе будет не так страшно». Но в ту минуту, как она поднялась, шаги смолкли и в соседней комнате стало тихо-тихо, как во сне. Пожалуй, уснуть было бы неплохо. Мо не приедет быстрее оттого, что Мегги не станет спать, дожидаясь его. Если бы можно было ему позвонить – но он вечно забывал в дороге включить мобильный телефон.
   Мегги тихонько закрыла крышку сундука, словно опасаясь разбудить стуком Резу, и задула свечи, которые зажигала каждый вечер, хотя Элинор ей это запрещала. Только она стянула с себя футболку, как кто-то тихонько постучал в дверь. Она открыла, уверенная, что там мама, которой все же не удалось заснуть. Но это был Фарид, залившийся краской до ушей, когда увидел ее в одной нижней майке. Он пробормотал «извини» и, прежде чем Мегги успела ответить, поковылял прочь на своих израненных ногах. Она снова натянула футболку и побежала за ним.
   – Что случилось? – испуганно прошептала она. – Ты что-то услышал внизу?
   Фарид покачал головой. В руке он держал листок бумаги, обратный билет Сажерука, как ехидно назвала его Элинор. Мальчик нерешительно зашел вслед за Мегги в ее комнату и огляделся там как человек, не привычный к замкнутому пространству. Наверное, с тех пор как он исчез вместе с Сажеруком, ему приходилось в основном ночевать под открытым небом.
   – Извини, пожалуйста, – пробормотал он, глядя на свои босые ноги, на которых отклеились два пластыря. – Уже поздно, но… – Он в первый раз посмотрел Мегги в глаза и снова покраснел. – Орфей сказал, что прочитал не все, что здесь написано. Те слова, которые отправили бы туда и меня, он просто пропустил. Он это сделал нарочно, но я все же должен предупредить Сажерука, и поэтому…