отдельные пункты, продолжал объяснять:
-- Восточные Бескиды-- это наш самый надежный опорный
пункт. На карпатских участках у нас, как видите, тоже сильная
опора. Мощный удар по этой линии, и мы не остановимся до самой
Москвы: война кончится скорее, чем мы предполагаем.
-- А что Турция? -- спросил оптовый торговец хмелем,
думая, с чего бы начать, чтобы добраться до сути дела, ради
которого он приехал.
-- Турки держатся прекрасно,-- ответил поручик, опять
подводя его к столу.-- Председатель турецкого парламента
Гали-бей и Али-бей приехали в Вену. Командующим турецкой
Дарданелльской армией назначен маршал Лиман фон Зандере.
Гольц-паша приехал из Константинополя в Берлин. Нашим
императором были награждены орденами Энвер-паша, вице-адмирал
Уседон-паша и генерал Джевад-паша. Довольно много наград за
такой короткий срок.
Некоторое время все сидели молча друг против друга, пока
поручик не счел удобным прервать тягостное молчание словами:
-- Когда изволили приехать, пан Вендлер?
-- Сегодня утром.
-- Я очень рад, что вы меня нашли и застали дома: я всегда
после обеда ухожу в казармы и провожу там всю ночь. У меня
ночная служба. А так как квартира, собственно говоря, целыми
днями пустует, я имел возможность предложить вашей супруге
гостеприимство. Пока она находится в Праге, ее здесь никто не
побеспокоит. Ради старого знакомства...
Торговец хмелем кашлянул.
-- Кати -- странная женщина, господин поручик. Примите мою
сердечную благодарность за все, что вы для нее сделали. Ни с
того ни с сего вздумалось ей ехать в Прагу лечиться от нервов.
Я в разъездах, приезжаю домой -- никого. Кати нет...
Притворясь искренним, он погрозил ей пальцем и, криво
улыбнувшись, спросил:
-- Ты, наверно, решила, что если я уехал по делам, то ты
тоже можешь уехать из дома. Ты, конечно, и не подумала...
Видя, что разговор начинает принимать нежелательный
оборот, поручик Лукаш опять отвел интеллигентного торговца
хмелем к карте военных действий и, указывая на подчеркнутые
места, сказал:
-- Я забыл обратить ваше внимание на одно очень интересное
обстоятельство.. Посмотрите на эту большую, обращенную к
юго-западу дугу, где группа гор образует естественное
укрепление. Здесь наступают союзники. Отрезав дорогу, которая
связывает укрепление с главной линией защиты у противника, мы
перерезаем сообщение между его правым крылом и Северной армией
на Висле. Теперь вам это понятно?
Торговец хмелем ответил, что теперь ему все совершенно
понятно, но потом, с присущей ему тактичностью, спохватился,
что это могут принять за намек, и, садясь на прежнее место,
заметил:
-- Из-за войны наш хмель лишился сбыта за границей.
Франция, Англия, Россия и Балканы для нашего хмеля сегодня
потеряны. Мы пока еще отправляем его в Италию, но опасаюсь, что
и Италия вмешается в это дело. Однако после нашей победы
диктовать цены на товары будем мы!
-- Италия сохранит строгий нейтралитет,-- утешал его
поручик.-- Это совершенно...
-- Но почему Италия не желает признавать, что он связана
тройственным союзом с Австро-Венгрией и Германией? -- внезапно
рассвирепел торговец хмелем, которому все сразу ударило в
голову: и хмель, и жена, и война.-- Я ждал, что Италия выступит
против Франции и Сербии. Тогда бы война уже подходила к концу.
У меня гниет на складах хмель. Сделки о поставках внутри страны
плохие, экспорт равен нулю, а Италия сохраняет нейтралитет. Для
чего же в таком случае она еще в тысяча девятьсот двенадцатом
году возобновила с нами тройственный союз? О чем думает
итальянский министр иностранных дел, маркиз де Сан Джульяно?
Что этот господин делает? Спит он, что ли? Знаете ли вы, какой
годовой оборот был у меня до войны и какой теперь?..
-- Пожалуйста, не думайте, что я не в курсе событий,--
продолжал он, бросив яростный взгляд на поручика, который
спокойно пускал изо рта кольца табачного дыма.
Пани Кати с большим интересом наблюдала за тем, как одно
кольцо догоняло другое и разбивало его.
-- Почему германцы отошли назад к своим границам, когда
они уже были у самого Парижа? Почему между Маасом и Мозелем
опять ведутся оживленные артиллерийские бои? Известно ли вам,
что в Комбр-а-Вевр у Марша сгорело три пивоваренных завода,
куда я ежегодно отправлял свыше пятисот мешков хмеля?
Гарт-мансвейлерский пивоваренный завод в Вогезах тоже сгорел.
Громадный пивоваренный завод в Нидерсбахе у Мильгауза сравнен с
землей. Вот вам уже убыток тысячу двести мешков хмеля в год для
моей фирмы. Шесть раз сражались немцы с бельгийцами за
обладание пивоваренным заводом Клостергек-- вот вам еще убыток
в триста пятьдесят мешков хмеля в год!
От волнения он не мог связно говорить, встал, поде шел к
своей жене и сказал:
-- Кати, ты немедленно поедешь со мною домой. Одевайся!
-- Меня все эти события совершенно выводят из
равновесия,-- сказал он через минуту, словно оправдываясь.-- А
раньше я был вполне уравновешенным человеком.
Когда его жена вышла одеваться, он тихо сказал поручику:
-- Это она проделывает не в первый раз: в прошлом году
уехала с одним преподавателем, и я нашел ее только в Загребе.
Воспользовавшись случаем, я тогда заключил договор с загребским
пивоваренным заводом на поставку шестисот мешков хмеля. Да что
и говорить, юг вообще был золотым дном. Наш хмель шел до самого
Константинополя. Нынче мы наполовину уничтожены. Если
правительство ограничит производство пива внутри страны, то
нанесет нам последний удар.
И, закуривая предложенную поручиком сигарету, он с
отчаянием в голосе сказал:
-- Одна только Варшава покупала у нас две тысячи триста
семьдесят мешков хмеля. Самый большой пивоваренный завод там
Августинский. Их представитель каждый год приезжал ко мне в
гости. Есть от чего прийти в отчаяние! Хорошо еще, что у меня
нет детей!
Это логическое заключение по поводу ежегодного приезда
представителя Августинского завода из Варшавы вызвало у
поручика легкую улыбку, которая не ускользнула от внимания
торговца хмелем, и поэтому он счел нужным продолжить свою речь:
-- Венгерские пивоваренные заводы в Шопрони и в Большой
Каниже покупали у меня хмель для своего экспортного пива,
которое они вывозили в самую Александрию, приблизительно тысячу
мешков в год. Теперь из-за блокады они не хотят делать никаких
заказов. Я предлагаю им хмель на тридцать процентов дешевле, а
они все-таки не заказывают ни одного мешка... Застой, упадок,
нищета, да ко всему этому еще семейные неприятности!
Торговец хмелем замолчал. Молчание нарушила пани Кати,
приготовившаяся к отъезду.
-- Как быть с моими чемоданами?
-- За ними заедут, Кати,-- сказал торговец хмелем,
довольный тем, что дело обошлось без неожиданных выходок и
неприятных сцен.-- Если хочешь сделать покупки, то нам пора
идти. Поезд отходит в два двадцать.
Супруги дружески распрощались с поручиком. Торговец хмелем
был страшно рад, что со всем этим покончено, и, прощаясь,
сказал в передней поручику:
-- В случае если, не дай бог, вас ранят, приезжайте к нам
поправляться. Будем за вами ухаживать как самые заботливые
няньки.
Вернувшись в спальню, где пани Кати одевалась на дорогу,
поручик нашел на умывальнике четыреста крон и записку:
"Господин поручик, вы не могли защитить меня от этой
обезьяны, моего мужа, идиота высшей марки. Вы позволили ему
утащить меня, как какую-то забытую в вашей квартире вещь. Кроме
того, вы позволили себе заметить, будто предложили мне свое
гостеприимство. Надеюсь, я ввела вас в расходы не более чем на
прилагаемые здесь четыреста крон, которые прошу разделить с
вашим денщиком".
Поручик Лукаш с минуту стоял с запиской в руках, потом
медленно разорвал ее, с улыбкой взглянул на деньги на
умывальнике и, заметив, что пани Кати, причесываясь перед
зеркалом, в волнении забыла на столе расческу, приобщил эту
расческу к коллекции своих фетишей-реликвий.
После обеда вернулся Швейк. Он ходил искать пинчера для
поручика.
-- Швейк,-- сказал поручик,-- вам повезло. Дама, которая у
меня жила, уехала. Ее увез муж. А за все услуги, которые вы ей
оказали, она оставила вам на умывальнике четыреста крон. Вы
должны как следует поблагодарить ее, а также ее супруга, потому
что это, собственно, его деньги, которые она забрала с собой на
дорогу. Я вам продиктую письмо.
И он продиктовал:
-- "Милостивый государь! Соблаговолите передать сердечную
благодарность вашей супруге за четыреста крон, подаренные мне
ею за услуги, которые я ей оказал во время пребывания в Праге.
Все, что я для нее сделал, я делал с удовольствием и посему не
могу принять эти деньги и посылаю их..." Ну, пишите же дальше,
Швейк! Чего вы там вертитесь! На чем я остановился?
-- "...и посылаю их..." -- срывающимся, трагическим
голосом прошептал Швейк.
-- Так, отлично! "...посылаю их обратно с уверениями в
совершенном уважении. Шлю почтительный привет и целую ручку
вашей супруге. Йозеф Швейк, денщик поручика Лукаша..." Готово?
-- Никак нет, господин обер-лейтенант, числа еще не
хватает.
-- "Двадцатого декабря тысяча девятьсот четырнадцатого
года". Так. А теперь надпишите конверт, возьмите эти четыреста
крон, отнесите их на почту и пошлите по тому же адресу.
И поручик Лукаш начал весело насвистывать арию из оперетки
"Разведенная жена".
-- Да, вот еще что, Швейк,-- сказал поручик, когда Швейк
уходил на почту.-- Как там насчет собаки, которую вы ходили
искать?
-- Есть одна подходящая, господин обер-лейтенант.
Замечательно красивый пес. Но достать его будет трудновато.
Завтра авось все-таки приведу. Кусается!



    VI




Последнего слова поручик Лукаш недослышал, а между тем оно
было очень важным. "Хватает, сволочь, за что попало,-- хотел
еще раз повторить Швейк, но в конце концов решил: -- Какое,
собственно говоря, поручику до этого дело? Он хочет иметь
собаку и получит ее".
Легко, конечно, сказать: "Приведите мне собаку". Но ведь
каждый хозяин зорко следит за своей собакой, даже и за
нечистокровной. Даже Жучку, которая ни на что другое не
способна, как только согревать своей старушке хозяйке ноги,
хозяйка любит и в обиду не даст.
Сама собака, особенно породистая, инстинктом чувствует,
что в один прекрасный день ее у хозяина утащат. Она живет в
постоянном страхе, что ее украдут, непременно украдут на
прогулке. Например, пес отбегает от хозяина, сначала веселится,
резвится, играет с другими собаками, лезет на них, не признавая
никакой морали, а они на него, обнюхивает тумбы, закидывает
ножку на каждом углу (кстати, и около торговки на корзинку с
картошкой) -- словом, наслаждается жизнью вовсю. Мир кажется
ему поистине прекрасным, как юноше, удачно сдавшему экзамены на
аттестат зрелости.
Но вдруг вы замечаете, что вся резвость его исчезает: пес
начинает чувствовать, что погиб. Тут на него находит отчаяние.
В испуге он носится взад и вперед по улице, тянет носом, скулит
и в полном отчаянии, поджав хвост, заложив уши назад, начинает
метаться посреди улицы, сам не зная куда.
Обладай он даром речи, он непременно закричал бы: "Иисус
Мария, меня украдут!"
Были ли вы когда-нибудь на собачьем рынке, видели ли там
очень испуганных собак? Это все краденые. Большой город
воспитал особый вид воров, живущих исключительно кражей собак.
Существуют породы маленьких салонных собачек-- карликовые
терьеры величиной с перчатку, которые легко поместятся в
кармане пальто или в дамской муфте, где их и носят. Даже и
оттуда воры стянут у вас бедняжку! Злого немецкого пятнистого
дога, свирепо стерегущего загородный особняк, крадут посреди
ночи. Полицейскую собаку стибрят из-под носа у сыщика. Если вы
ведете собаку на шнурке, у вас перережут шнурок и скроются с
собакой, а вы будете стоять и с глупым видом разглядывать
обрывок. Пятьдесят процентов собак, которых вы встречаете на
улице, несколько раз меняли своих хозяев. И можете купить свою
собственную собаку, которую у вас несколько лет назад еще
щенком украли во время прогулки.
Но самая большая опасность быть украденной грозит собаке,
когда ее выводят для отправления малой и большой
физиологической надобности. Особенно много пропадает их при
последнем акте. Вот почему каждая собака осторожно оглядывается
при этом по сторонам.
Есть несколько методов кражи собак. Собаку крадут или
прямо, непосредственно -- на манер карманного воровства, или же
несчастное создание коварным образом подманивают. Собака --
верное животное... но только в хрестоматиях и учебниках
естествознания. Дайте самому верному псу понюхать жареную
сардельку из конины, и он погиб. Забыв о хозяине, идущем рядом,
он поворачивает назад и бежит за вами. Из пасти у него текут
слюни, и, в предвкушении сардельки, он приветливо виляет
хвостом и раздувает ноздри, как буйный жеребец, которого ведут
к кобыле.
На Малой Стране у дворцовой лестницы приютилась маленькая
пивная. Однажды в этой пивной в заднем углу в полутьме сидели
двое: солдат и штатский. Наклонившись друг к Другу, они
таинственно шептались. У обоих был вид заговорщиков времен
венецианской республики.
-- Каждый день в восемь часов утра,-- шептал штатский
солдату,-- прислуга водит его в сквер, на углу Гавличковой
площади. Но кусается, сволочь, зверски. Погладить не дается.
И, наклонившись еще ближе к солдату, штатский зашептал ему
на ухо:
-- Даже сардельки не жрет.
-- А жареную?
-- И жареную не жрет.
Оба сплюнули.
-- Так что же эта сволочь жрет?
-- А черт ее знает что! Бывают такие изнеженные да
избалованные псы, что твой архиепископ.
Солдат и штатский чокнулись, и штатский опять зашептал:
-- Один шпиц, который был мне до зарезу нужен для псарни у
Кламовки, тоже никак не хотел брать у меня сардельку. Ходил я
за ним три дня, наконец не выдержал и прямо спросил хозяйку,
которая ходила с ним на прогулку, что, собственно, этот шпиц
жрет. Уж больно он красивый. Хозяйке это польстило, и она
сказала, что шпиц больше всего любит отбивные котлеты. Купил я
ему шницель. Думаю, это будет еще лучше. А шпиц-то, стерва,
понимаешь, на шницель даже и не взглянул, потому что это была
телятина, а он, оказывается, ничего, кроме свинины, не
признавал. Пришлось купить свиную отбивную. Дал я ему ее
понюхать, а сам бегу. Собака за мной. Хозяйка как завопит:
"Пунтик! Пунтик!" Куда там твой Пунтик! Пунтик побежал за
котлетой за угол, а там я нацепил ему цепочку на шею, и на
следующий же день собака была на псарне у Кламовки. На груди у
нее было несколько белых пятен, так я их закрасил черным, никто
ее и не узнал... Но другие собаки (а их было порядком) все
хорошо шли на жареную сардельку из конины... Все-таки лучше
всего, Швейк, спросить прислугу, что эта собака больше всего
любит. Ты солдат, фигурой ты вышел,-- тебе она скорее скажет. Я
уж один раз ее спрашивал, а она на меня так посмотрела, словно
колом проткнула: "А вам какое дело?" Собой-то она не больно
хороша, попросту сказать -- обезьяна, но с солдатом говорить
станет.
-- А это действительно чистокровный пинчер? Мой
обер-лейтенант о другом и слышать не хочет.
-- Красавец пинчер! Пальчики оближешь-- самый
чистокровный! Это так же верно, как то, что ты Швейк, а я
Благник. Мне главное -- узнать, что он жрет. Тогда я ему дам
это и приведу к тебе.
Приятели опять чокнулись. Когда еще до войны Швейк
промышлял продажей собак, их поставлял ему Благник. Это был
специалист своего дела. Говорили, что он покупал из-под полы у
живодера подозрительных по бешенству собак и сплавлял их
дальше. У него самого случилось раз бешенство, и в Венском
пастеровском институте он чувствовал себя как дома. Теперь он
считал своим долгом бескорыстно помочь Швейку-солдату. Он знал
всех собак в Праге и ее окрестностях, а в пивной говорил
шепотом, чтобы не выдать себя трактирщику, у которого он
полгода назад унес из трактира под полой щенка таксу, дав этому
щенку пососать молока из детской бутылочки с соской. Глупый
щенок, видно, принял его за свою маму и даже ни разу не пискнул
из-под пальто.
Благник принципиально воровал только породистых собак и
мог бы стать судебным экспертом в этом деле. Он поставлял собак
и на псарни и частным лицам, как придется. Когда он шел по
улице, на него рычали собаки, которых он когда-то украл. А
стоило ему остановиться где-нибудь перед витриной, как
мстительный пес закидывал лапу и опрыскивал у него брюки.



    x x x




На следующий день в восемь часов утра можно было видеть,
как бравый солдат Швейк прохаживался около сквера на углу
Гавличковой площади. Он поджидал служанку с пинчером. Наконец
Швейк дождался. Мимо него пробежал взъерошенный, шершавый, с
умными черными глазами пес, веселый, как все собаки после того,
как справили свою нужду. Пес гонялся за воробьями,
завтракавшими конским навозом.
Потом мимо Швейка прошла та, чьим заботам была вверена
собака. Это была старая дева с благопристойно заплетенными
косичками в виде венчика вокруг головы. Она посвистывала на
собаку и помахивала цепочкой и изящным арапником.
Швейк заговорил с ней.
-- Простите, барышня, как пройти на Жижков?
Она остановилась, посмотрела на него -- нет ли тут
подвоха,-- но добродушное лицо Швейка говорило ей, что этому
солдату действительно нужно пройти на Жижков. Выражение ее лица
смягчилось, и она вежливо объяснила, как туда попасть.
-- Я недавно переведен в Прагу,-- сказал Швейк,--
нездешний, из провинции. Вы тоже не пражанка?
-- Я из Воднян.
-- Так мы почти земляки: я из Противина.
Знание географии Южной Чехии, приобретенное Швейком во
время маневров в том округе, наполнило сердце девы теплом
родного края.
-- Так вы, должно быть, знаете в Противине на площади
мясника Пейхара?
-- Как не знать! Это мой брат. Его там у нас все любят.
Человек хороший, услужливый, отпускает хорошее мясо и никогда
не обвесит.
-- Уж не Ярешов ли вы сын? -- спросила дева, почувствовав
симпатию к незнакомому солдатику.
-- Совершенно верно.
-- А чей вы, какого Яреша, того, что из Корча под
Противином или из Ражиц?
-- Из Ражиц.
-- Ну, как он там? Все еще развозит пиво?
-- Развозит, как же.
-- Но ведь ему уже небось за шестьдесят?
-- Весной стукнуло шестьдесят восемь,-- спокойно ответил
Швейк.-- Недавно он завел себе собаку, и теперь ему веселей
разъезжать. Собака сидит на возу. Аккурат такая собачка, как
вон та, что воробьев гоняет... Какая красивая собачка, прямо
красавица!
-- Это наша,-- объяснила Швейку его новая знакомая.-- Я
здесь служу у господина полковника. Знаете нашего полковника?
-- Знаю. Очень образованный господин,-- сказал Швейк.-- У
нас в Будейовицах тоже был один полковник.
-- Наш хозяин строгий. Когда недавно пошли слухи, будто
нас в Сербии потрепали, он пришел домой словно бешеный,
раскидал на кухне все тарелки и меня хотел рассчитать.
-- Так это, значит, ваш песик? -- перебил ее Швейк.--
Жаль, что мой обер-лейтенант терпеть не может собак. Я их очень
люблю. Он сделал паузу и вдруг выпалил: -- Собака тоже не все
жрет.
-- Наш Фокс страсть как разборчив. Одно время и видеть не
хотел мяса, но теперь опять стал его есть.
-- А что он больше всего любит?
-- Печенку, вареную печенку.
-- Телячью или свиную?
-- Это ему все равно,-- улыбнулась "землячка" Швейка,
приняв его вопрос за неудачную попытку сострить.
Они прогуливались еще некоторое время. Потом к ним
присоединился пинчер, которого служанка взяла на цепочку.
Пинчер обращался со Швейком очень фамильярно, прыгал на него и
пытался хотя бы намордником разорвать ему брюки. Но внезапно,
как бы учуяв намерение Швейка, перестал прыгать и поплелся с
грустным, пришибленным видом, искоса поглядывая на него, словно
хотел сказать: "Значит, и меня это ждет?"
Старая дева рассказала Швейку, что она гуляет здесь с
собакой каждый день в шесть часов вечера и что она в Праге ни
одному мужчине не верит. Однажды она дала в газету объявление,
что хочет выйти замуж. Ну, явился один слесарь, вытянул у нее
восемьсот крон на какое-то изобретение и исчез. В провинции
люди куда честнее. Если уж выходить замуж, то только за
деревенского, и то лишь после войны. А выходить во время войны
она считает глупым: останешься вдовой, как другие,-- больше
ничего.
Швейк вселил в ее сердце бездну надежд, сказав, что придет
в шесть часов, и пошел сообщить своему приятелю Благнику, что
пес жрет печенку всех сортов.
-- Угощу его говяжьей,-- решил Благник.-- На говяжью у
меня клюнул сенбернар фабриканта Выдры, очень верный пес.
Завтра приведу тебе собаку в полной исправности.
Благник сдержал слово. Утром, когда Швейк кончил уборку
комнат, за дверью раздался лай, и Благник втащил в квартиру
упирающегося пинчера, еще более взъерошенного, чем его
взъерошила природа. Пес дико вращал глазами и смотрел мрачно,
словно голодный тигр в клетке, перед которой стоит упитанный
посетитель зоологического сада. Пес щелкал зубами и рычал, как
бы говоря: "Разорву, сожру!"
Собаку привязали к кухонному столу, и Благник рассказал по
порядку весь ход отчуждения.
-- Прошелся я нарочно мимо него, а в руке держу вареную
печенку в бумаге. Пес стал принюхиваться и прыгать вокруг меня.
Я не даю, иду дальше. Пес-- за мной. Тогда я свернул со сквера
на Бредовскую улицу и там дал ему первый кусок. Он жрал на
ходу, чтобы не терять меня из виду. Я завернул на Индржишскую
улицу и кинул ему вторую порцию. Когда он нажрался, я взял его
на цепочку и потащил через Вацлавскую площадь на Винограды до
самых Вршовиц. По дороге пес выкидывал прямо чудеса. Когда я
переходил трамвайную линию, он лег на рельсы и не желал
сдвинуться с места: должно быть, хотел, чтобы его переехали...
Вот, кстати, я принес чистый бланк для аттестата, купил в
писчебумажном магазине Фукса. Ты ведь, Швейк, знаток по части
подделывания собачьих аттестатов!
-- Это должно быть написано твоей рукой. Напиши, что
собака происходит из Лейпцига, с псарни фон Бюлова. Отец--
Арнгейм фон Кальсберг, мать-- Эмма фон Траутенсдорф,
происходящая от Зигфрида фон Бузенталь. Отец получил первый
приз на берлинской выставке конюшенных пинчеров тысяча
девятьсот двенадцатого года. Мать награждена золотой медалью
нюрнбергского общества разведения породистых собак. Как
думаешь, сколько ему лет?
-- По зубам -- два года.
-- Пиши -- полтора.
-- Он плохо обрублен, Швейк. Посмотри на уши.
-- Это можно поправить. Подстрижем позднее, когда
обживется. А сейчас пес еще больше озлится.
Похищенный грозно рычал, сопел, метался и наконец лег,
усталый, с высунутым языком, и стал ждать, что с ним будет
дальше. Понемногу он успокоился и только изредка жалобно
скулил.
Швейк предложил собаке остатки печенки, которые дал ему
Благник. Но пес даже не дотронулся до нее. Он лишь посмотрел на
печенку и окинул обоих таким взглядом, будто хотел сказать: "Я
уже на этом обжегся один раз -- жрите сами!"
Пес лежал с покорным видом и притворялся, что дремлет, но
внезапно ему пришло что-то в голову, и, встав на задние лапы,
он передними стал просить. Пес сдавался.
Но на Швейка эта трогательная сцена ничуть не
подействовала.
-- Ложись! -- крикнул он псу.
Бедняга лег, жалобно скуля.
-- Какую кличку вписать ему в аттестат? -- спросил
Благник.-- Раньше его звали Фокс. Нужно подобрать что-нибудь
похожее, чтобы сразу понял.
-- Ну, назовем его хотя бы Максом. Посмотри-ка, Благник,
как ушами зашевелил. Встань, Максик!
Несчастный пинчер, у которого отняли и родной кров и
родное имя, встал в ожидании дальнейших приказаний.
-- Я думаю, его можно отвязать,-- решил Швейк.--
Посмотрим, что он будет делать.
Когда собаку отвязали, она сразу подошла к двери и три
раза отрывисто гавкнула на крючок, рассчитывая, очевидно, на
великодушие этих злых людей. Однако, видя, что люди не понимают
ее желания выйти отсюда, она сделала у двери лужу, уверенная,
что за это ее вышвырнут, как это случалось во времена ее
юности, когда полковник строго, по-военному учил ее соблюдать
чистоту. Вместо этого Швейк заметил:
-- Э, да он хитрый, это прямо иезуитский номер!
Швейк вытянул Макса ремнем и ткнул его мордой в лужу, так
что тот долго не мог дочиста облизаться.
Пес заскулил от позора и начал бегать по кухне, в отчаянии
обнюхивая свой собственный след. Потом ни с того ни с сего
подошел к столу, сожрал положенные на полу остатки печенки, лег
к печке и после всех своих злоключений уснул.
-- Сколько я тебе должен? -- спросил Швейк Благника при
прощании.
-- Не будем об этом говорить, Швейк! -- мягко сказал
Благник.-- Для старого товарища я на все готов, особенно если
он на военной службе. Будь здоров, голубчик, и никогда не води
его через Гавличкову площадь, чтобы не стряслось беды. Если
тебе еще понадобится какая-нибудь собака, ты знаешь, где я
живу.
Швейк дал Максу как следует выспаться, а сам тем временем
купил у мясника четверть кило печенки, сварил ее и, положив
собаке под нос, стал ждать, когда она проснется. Макс еще
спросонья начал облизываться, потянулся, обнюхал печенку и
проглотил ее. Потом подошел к двери и повторил свой опыт,
залаяв на крючок.
-- Максик,-- позвал его Швейк,-- поди сюда!
Макс недоверчиво подошел. Швейк взял его на колени и стал
гладить. Тут Макс в первый раз приятельски завилял своим
обрубком и осторожно стал хватать Швейка за руку. Потом нежно
подержал ее в своей пасти, глядя на Швейка умным взглядом,