Затем он снова начал записывать числа, и новый результат показался ему нисколько не утешительней прежнего.
   Письмо Керавна давно уже лежало перед ним, когда он, взяв другую какую-то записку, наконец заметил его.
   Он разорвал обертку, прочел письмо и затем отшвырнул его с гневом.
   В другое время он с участием осведомился бы о страждущей девушке, посмеялся бы над чудаком или выдумал бы какую-нибудь шутку, чтобы попугать его или одурачить; но теперь его рассердили угрожающие слова смотрителя и усилили его антипатию к нему.
   Соскучившись, он подозвал Антиноя, который мечтательно смотрел на гавань.
   Любимец тотчас же подошел к императору.
   Адриан посмотрел на него и сказал, покачав головой:
   – И у тебя тоже такой вид, как будто угрожает несчастье. Не покрылось ли все небо облаками?
   – Нет, господин. Над морем оно синее, но на юге собираются черные тучи.
   – На юге? – спросил Адриан задумчиво. – Оттуда едва ли может угрожать нам что-нибудь дурное. Но оно идет, оно приближается, оно будет здесь, прежде чем мы успеем оглянуться.
   – Ты так долго бодрствовал: это портит твое настроение.
   – Настроение? Что есть настроение? – пробормотал Адриан про себя. – Настроение есть такое состояние, которое разом овладевает всеми движениями души, овладевает с основанием, а мое сердце сегодня парализовано опасением.
   – Значит, ты видел на небе дурные знамения?
   – В высшей степени дурные!
   – Вы, мудрые люди, веруете в звезды, – сказал Антиной, – наверное, вы правы; но моя слабая голова не может понять, какое отношение может иметь их правильное движение по известным путям к моим непостоянным шатаниям туда и сюда.
   – Сперва сделайся седым, – отвечал император. – Научись обнимать умом целостность Вселенной и только тогда говори об этих вещах, только тогда ты будешь в состоянии признать, что каждая часть всего сотворенного, самое великое и самое малое, тесно связаны между собою, действуют одно на другое и зависят друг от друга. Что есть и что будет в природе, что мы, люди, чувствуем, думаем и делаем, все это обусловлено вечными причинами, и то, что происходит от этих причин, демоны, стоящие между нами и божеством, обозначили золотыми письменами на голубом своде неба. Буквами этих письмен служат звезды, пути которых так же постоянны, как причины всего того, что есть и что случается.
   – Вполне ли ты уверен, что никогда не ошибаешься в чтении этих письмен? – спросил Антиной.
   – И я могу заблуждаться, – отвечал император, – но на этот раз я наверное не обманываюсь. Мне угрожает тяжкое бедствие. Это редкое, ужасающее, изумительное совпадение.
   – Что?
   – Я получил из проклятой Антиохии, откуда ко мне никогда не приходит ничего хорошего, одно изречение оракула, которое… из которого… Но к чему мне утаивать это от тебя? Там говорится, что в середине наступающего года меня постигнет и поразит тяжкое несчастье. И нынешней ночью… Посмотри со мною в эту таблицу! Вот здесь – дом смерти, вот здесь – планеты… Но что понимаешь ты в этих вещах! Словом, в эту ночь, в которую однажды уже произошло нечто страшное, звезды подтвердили слова зловещего оракула с такою ясностью, с такою несомненною достоверностью, как будто у них были языки и они кричали мне в ухо дурные предсказания. С такой перспективой перед глазами человек чувствует себя плохо. Что принесет нам середина нового года?
   Адриан глубоко вздохнул, а Антиной подошел к нему, опустился перед ним на колени и спросил его детски скромным тоном:
   – Смею ли я, бедное, глупое существо, научить великого мудреца, как обогатить ему жизнь хорошими шестью месяцами?
   Император улыбнулся, как будто знал, что теперь последует; Антиной, ободрившись, продолжал:
   – Предоставь будущему быть будущим. Что должно случиться, то случится, потому что и сами боги бессильны против судьбы. Когда дурное приближается, оно бросает перед собою черную тень. Ты обращаешь на нее внимание и позволяешь ей закрыть от тебя дневной свет; я же, мечтая, иду своей дорогой и замечаю несчастье только тогда, когда наталкиваюсь на него и оно поражает меня.
   – И таким образом обеспечиваешь себе ряд неомраченных дней, – прервал Адриан своего любимца.
   – Это я и хотел сказать.
   – И твой совет хорош для тебя и для каждого другого прогуливающегося по ярмарке праздной жизни, – заметил император, – но человек, которому приходится вести миллионы над безднами, должен пристально подмечать и смотреть и вблизь и вдаль и не имеет права закрывать глаза, хотя бы он увидел даже нечто столь ужасное, как мне было суждено увидеть в эту ночь.
   При этих словах в комнату вошел личный секретарь императора, Флегон, с новыми письмами из Рима и приблизился к повелителю. Он глубоко поклонился и спросил по поводу последних слов Адриана:
   – Звезды тревожат тебя, цезарь?
   – Они учат меня быть настороже, – отвечал Адриан.
   – Будем надеяться, что они лгут, – сказал грек с веселой живостью. – Цицерон, конечно, был не совсем прав, не доверяя искусству звездочетов.
   – Он был болтун, – возразил Адриан, нахмурившись.
   – Но разве неверно, – спросил Флегон, – что если бы гороскопы, поставленные Гнею и Гаю, заслуживали доверия, то Гней и Гай должны были бы иметь одинаковые темпераменты и одинаковую судьбу, родись они случайно в один и тот же час?
   – Вечно те же рассуждения, вечно тот же вздор! – прервал Адриан секретаря, раздраженный до гнева. – Говори, когда тебя спросят, и не пускайся в рассуждения о вещах, которых ты не понимаешь и которые тебя нисколько не касаются. Есть что-нибудь важное там, среди писем?
   Антиной с удивлением посмотрел на императора. Почему его так возмутили возражения Флегона, между тем как на возражения его, Антиноя, он отвечал так ласково?
   Адриан теперь не обращал на него внимания; он читал письмо за письмом быстро, но внимательно, делая краткие заметки на полях, подписал твердой рукой несколько декретов и, окончив свою работу, велел греку удалиться.
   Как только он остался наедине с Антиноем, до него сквозь отворенные окна долетели громкие крики и радостные восклицания множества людей.
   – Что это значит? – спросил он Мастора и, узнав, что рабочие и рабы только что отпущены, чтобы отдаться праздничному веселью, прошептал про себя: «Все здесь шумит, ликует, радуется, украшает себя венками, предается опьянению, а я… я, которому все завидуют, порчу себе короткое время жизни ничтожными делами, терзаюсь мучительными заботами, я… я…» – Тут он сам прервал свою речь и совершенно изменившимся голосом сказал: – Антиной, ты мудрее меня! Предоставим будущему быть будущим. Ведь этот праздник существует и для нас. Воспользуемся этим днем свободы! Перерядимся хорошенько: я – сатиром, ты – молодым фавном или чем-нибудь в этом роде. Мы бросимся в самую сутолоку праздника, будем осушать кубки, ходить по городу и наслаждаться всеми увеселениями!
   – О! – вскричал Антиной и весело захлопал в ладоши.
   – Эвоэ, Вакх!103 – вскричал Адриан, схватив стоявший на столе кубок и размахивая им. – Ты свободен сегодня до вечера, Мастор, а ты, мой мальчик, поговори с долговязым ваятелем Поллуксом. Пусть он ведет нас и достанет нам венки и какой-нибудь нелепый наряд. Я должен посмотреть на пьяных людей, я должен потолкаться среди веселящихся, прежде чем снова сделаюсь императором. Поспеши, мой друг, иначе какая-нибудь новая забота отравит мне праздничное веселье!



VI


   Антиной и Мастор тотчас же вышли из комнаты императора.
   На пути юноша кивком головы подозвал к себе раба и сказал ему:
   – Я знаю, что ты умеешь молчать; не окажешь ли ты мне услугу?
   – Лучше три, чем одну, – отвечал Мастор.
   – Ты сегодня свободен. Пойдешь ты в город?
   – Думаю пойти.
   – Тебя не знают здесь, но это ничего не значит. Возьми вот эти монеты. На одну из них ты купишь на цветочном рынке самый красивый букет, какой только найдешь, на другую повеселись сам, а из остальных возьми драхму и найми осла. Погонщик приведет тебя к саду вдовы Пудента, в котором стоит дом госпожи Анны. Запомнил ли ты имя?
   – Госпожа Анна, вдова Пудента.
   – В маленьком доме, а не в большом, ты отдашь цветы… для больной Селены.
   – Дочери толстого смотрителя, на которую напал наш молосс? – спросил с любопытством Мастор.
   – Ей или какой-либо другой, – прервал его Антиной. – Если тебя спросят, кто прислал цветы, то скажи только: «Друг с Лохиады», ничего больше. Понял?
   Раб кивнул головой и тихо воскликнул:
   – Значит, и ты тоже! О женщины!
   Антиной сделал отрицательный жест, в поспешных словах внушил ему, чтобы он не проговорился и позаботился о выборе самых лучших цветов. Затем он пошел в залу муз поискать Поллукса.
   От него Антиной узнал, где находится больная Селена, о которой он думал всегда.
   Антиной уже не застал ваятеля в мастерской.
   Желание поговорить с матерью привело Поллукса в домик привратника, и теперь он стоял перед нею и, оживленно размахивая длинными руками, рассказывал ей откровенно все, что пережил в прошлую ночь.
   Его рассказ звучал словно ликующая песня, и, когда он заговорил о том, как праздничная процессия увлекла его вместе с Арсиноей, Дорида вскочила со стула, захлопала своими маленькими пухлыми руками и вскричала:
   – Вот это веселье, вот это радость! Так и я летала тридцать лет тому назад с твоим отцом.
   – Не только тридцать лет тому назад, – заметил Поллукс. – Я еще совсем хорошо помню, как ты однажды во время больших дионисии104, охваченная могуществом бога, со шкурой косули на плече мчалась по улице.
   – Это было хорошо, это было прекрасно! – вскричала Дорида с блестящими глазами. – Но тридцать лет тому назад это было еще иначе. Я уже однажды рассказывала тебе, как я тогда с нашей служанкой пошла на Канопскую улицу, чтобы посмотреть большую праздничную процессию из дома тетки Архидики. Мне было нелегко идти, так как мы жили у театра. Мой отец был театральным смотрителем, а твой принадлежал к числу главных певцов хора. Мы спешили, но разный сброд задерживал нас, а пьяные парни лезли и заигрывали со мною.
   – Да ведь ты и была красива, как розанчик, – прервал ее сын.
   – Как розанчик, но не как твоя великолепная роза, – отвечала старуха. – Во всяком случае, я была настолько красива, что переодетые парни, фавны и сатиры и даже лицемеры-киники в разорванных плащах считали нужным смотреть мне вслед и получать удары по пальцам, когда пытались потащить меня с собой или украдкой поцеловать. Я не заглядывалась на красавцев, потому что Эвфорион уже успел околдовать меня своими пламенными взглядами – не словами, так как меня держали строго и ему никогда не удавалось поговорить со мною. Дойдя до угла Канопской и Купеческой улиц, мы не могли идти дальше, потому что там столпилась масса народа и с воем и ревом смотрела на бесновавшихся клодонских женщин, которые вместе с другими менадами в священном исступлении разрывали козла зубами. Меня приводило в ужас это зрелище, но я все-таки была принуждена смотреть и кричала и испускала радостные восклицания подобно другим. Моя служанка, к которой я прижалась в страхе, была тоже охвачена бешенством и потащила меня в середину круга вплотную к кровавой жертве. Тогда на нас бросились две исступленные женщины, и я почувствовала, как одна из них обхватила меня и старается повалить. Это было страшное мгновение, но я храбро защищалась и стояла еще на ногах, когда твой отец кинулся ко мне, освободил меня и увлек с собою. Это было похоже на один из тех блаженных снов, во время которых мы должны сжимать свое сердце обеими руками, чтобы оно не разорвалось от восторга или не улетело к небу и прямо на само солнце. Я пришла домой поздно вечером, а в следующую неделю сделалась женою Эвфориона.
   – Мы проделали все по вашему примеру, – вскричал Поллукс, – и если Арсиноя окажется такою же, как моя старушка, то я буду доволен.
   – Весел и счастлив, – прибавила Дорида. – Будь здоров, отгоняй печаль и заботу, исполняй свои обязанности в будничные дни, а в праздничные весело напивайся в честь Диониса. Тогда все пойдет к лучшему. Кто делает то, что он в состоянии сделать, и наслаждается, сколько может, тот пользуется жизнью вполне и тому нет причины раскаиваться в последние часы. Что прошло, то прошло, и когда Атропос105 перережет нить нашей жизни, то на наше место придут другие и радость начнется снова. Да благословят их боги!
   – Именно так! – вскричал Поллукс, обнимая мать. – И не правда ли, что вдвоем рука работает легче и человек вкушает радость существования лучше, чем в одиночестве?
   – Это я и хочу сказать; и ты выбрал себе подходящую спутницу жизни! – вскричала старуха. – Ты ваятель и привык к простоте. Ты не нуждаешься в богатой жене. Тебе нужна только красавица, которая радовала бы тебя ежедневно, и ты нашел ее.
   – Нет ни одной прекраснее ее, – прервал ее Поллукс.
   – Нет, разумеется, нет, – сказала Дорида. – Сперва я остановила свое внимание на Селене. Она тоже недурна и образцовая девушка. Но затем подросла Арсиноя, и каждый раз, когда она проходила мимо, я думала про себя: «Она растет для моего мальчика». А теперь, когда она твоя, мне кажется, что как будто я сделалась такой же молодой, как твоя милая. Мое старое сердце прыгает так весело, словно его щекочут эроты своими крылышками и розовыми пальчиками. Если бы мои ноги не так отяжелели от вечного стояния у очага и у кадки с бельем, то, право, я подхватила бы Эвфориона под руку и помчалась бы с ним по улице.
   – Где отец?
   – Вышел. Он поет.
   – Утром? Где же это?
   – Тут есть одна секта, которая сегодня празднует свои мистерии. Эти люди платят хорошо, и он должен бормотать печальные песни за занавесом – какая-то чепуха, в которой он не понимает ни полслова, а я и того меньше.
   – Жаль! Я желал бы поговорить с ним.
   – Он вернется поздно.
   – Но с этим можно еще повременить.
   – Тем лучше; не то я могла бы передать ему.
   – Твой совет стоит его совета. Я хочу отойти от Папия и встать на собственные ноги.
   – Это хорошо. Римский архитектор говорил мне вчера, что тебе предстоит великая будущность.
   – Я беспокоюсь только о бедной сестре и малютках. Так вот, если у меня в первые месяцы дела будут плохи…
   – Так мы протянем эти месяцы сообща. Тебе уже пора самому пожинать то, что ты сеешь.
   – Да, и пора не только ради меня, но также и ради Арсинои. Ах, если бы только Керавн…
   – Да, с ним еще будет борьба.
   – И жестокая, жестокая, – вздохнул Поллукс. – Мысль об этом старике смущает мое счастье.
   – Глупости! – вскричала Дорида. – Только не предавайся бесполезным опасениям. Они почти так же гибельны, как терзающее сердце раскаяние. Найми себе собственную мастерскую, создай с радостным сердцем что-нибудь великое, что изумило бы мир, и я бьюсь об заклад, что старый желчный шут еще пожалеет, что разбил ничего не стоящую первую работу знаменитого Поллукса и не сохранил ее в своем шкафу с редкостями. Вообрази себе, что его вовсе нет на свете, и наслаждайся своим счастьем.
   – Так я и буду делать.
   – Только еще одно, мой мальчик.
   – Что?
   – Береги Арсиною! Она молода и неопытна, и ты не имеешь права склонять ее на то, чего не осмелился бы посоветовать ей, если бы она была невестою твоего брата.
   Как только Дорида дала сыну этот совет, вошел Антиной и передал Поллуксу желание архитектора Клавдия Венатора, чтобы ваятель провожал его по городу.
   Поллукс медлил с ответом, так как ему нужно было еще сделать кое-что во дворце и он надеялся в течение дня повидаться с Арсиноей. Без нее что могли обещать ему полдень и вечер после такого утра?
   Дорида заметила его нерешительность и вскричала:
   – Иди, иди же! Праздники существуют для того, чтобы наслаждаться ими. Может быть, архитектор даст тебе разные советы и будет рекомендовать тебя друзьям.
   – Твоя мать говорит дело, – уверял Антиной. – Клавдий Венатор может быть очень обидчивым, но также умеет быть и очень благодарным. Я желаю тебе самого лучшего.
   – Хорошо, я иду, – отвечал Поллукс вифинцу, так как его и без того привлекала властная натура Адриана, да и вообще он был не прочь погулять на празднике. – Я иду; но я должен, по крайней мере, сказать архитектору Понтию, что сегодня на несколько часов убегаю с поля битвы.
   – Предоставь это Венатору, – возразил любимец. – Ты должен для него, для меня, а если хочешь, то и для себя самого, достать какой-нибудь забавный наряд и маску. Он желает нарядиться сатиром, а я должен присоединиться к праздничным шествиям в каком-нибудь другом наряде.
   – Хорошо, – сказал ваятель. – Я сейчас иду и принесу что нам нужно. В нашей мастерской лежит пропасть уборов для свиты Диониса. Через полчаса я возвращусь со всем этим скарбом.
   – Поспеши, – просил Антиной. – Мой хозяин не любит ждать. И притом… притом… еще одно…
   Делая это предостережение, Антиной смутился и подошел совсем близко к ваятелю. Он положил ему руку на плечо и сказал тихо, но выразительно:
   – Венатор очень близок к императору. Берегись говорить при нем что-нибудь кроме хорошего об Адриане.
   – Разве твой хозяин соглядатай цезаря? – спросил Поллукс, недоверчиво глядя на юношу. – Понтий уже делал мне подобное предостережение, и если это так…
   – Нет, нет, – поспешно прервал его Антиной, – но у них нет тайн друг от друга, а Венатор говорит много и не может ни о чем умолчать.
   – Благодарю тебя; я буду осторожен.
   – Постарайся. Я желаю тебе добра.
   Вифинец протянул руку художнику с выражением теплого чувства в прекрасных чертах и с невыразимо грациозным жестом.
   Ваятель пожал ее, но Дорида, глаза которой, точно очарованные, не отрывались от Антиноя, схватила сына за руку и вскричала, совершенно взволнованная зрелищем, которым она наслаждалась:
   – О красота! О, самими богами изваянная священная красота! Поллукс, мальчик, можно подумать, что это один из небожителей сошел на землю.
   – Какова моя старуха? – засмеялся художник. – Но, право, друг, она имеет основание восторгаться; и я восторгаюсь вместе с нею.
   – Не упускай его, не упускай его, – сказала Дорида. – Если он позволит тебе сделать его изображение, тогда у тебя будет что показать миру!
   – Желаешь? – спросил Поллукс, прервав речь матери и обращаясь к Антиною.
   – Я еще не соглашался позировать ни для одного художника, – отвечал юноша, – но для тебя сделаю это охотно. Мне грустно только, что и вы тянете ту же песню, что и все остальные. До свидания, я должен вернуться к хозяину.
   Как только юноша вышел из домика привратника, Дорида воскликнула:
   – Чего стоит какое-нибудь произведение искусства – это я могу только смутно чувствовать; но что прекрасно – это я знаю не хуже всякой другой александрийской женщины. Если этот мальчик будет тебе позировать, то ты сделаешь нечто такое, что очарует мужчин и вскружит голову женщинам, и тебя станут посещать в твоей собственной мастерской. Вечные боги, у меня такое ощущение, как будто я выпила вина! Подобная красота все-таки выше всего! Почему нет никакого средства уберечь такое тело и такое лицо от старости и морщин?
   – Я знаю одно средство, мать, – возразил Поллукс, идя к двери. – Оно называется искусством, и оно может сообщить этому смертному Адонису бессмертную юность.
   Старуха с веселой гордостью посмотрела вслед сыну и подтвердила его слова сочувственным кивком головы.
   В то время как она кормила своих птиц, обращаясь к ним с множеством ласкательных словечек и, позволяя своим особенным любимцам клевать хлебные крошки с ее губ, молодой ваятель шел большими скорыми шагами по улицам.
   Нередко в темноте вслед ему раздавались бранные слова и разные «ах!» и «о!», так как и своим телом, возвышавшимся над всеми, и сильными руками он пролагал себе путь и при этом обращал мало внимания на то, что его окружало.
   Почти ничего не видя и не слыша, он думал об Арсиное и по временам об Антиное, а также о том, в каком положении, в виде какого героя или бога можно изобразить его лучше всего.
   У цветочного рынка, вблизи гимнасия, его мысли на одно мгновение были отвлечены в другую сторону картиной, приковавшей его взоры, которые умели быстро схватывать все необыкновенное, что попадалось навстречу.
   На своем маленьком черноватом ослике ехал высокий хорошо одетый раб, держа в правой руке букет цветов, необычайно пышный и красивый. Возле него шел какой-то пестро одетый господин с роскошным венком на голове и в комической маске, скрывавшей его лицо. За ним следовали два бога садов106 гигантского роста и четверо хорошеньких мальчиков.
   В рабе Поллукс узнал слугу архитектора Венатора; что касается до замаскированного господина, то ваятелю показалось, будто он его тоже где-то видал, но где – этого он не мог, да и не потрудился вспомнить.
   Сидевший на осле всадник, должно быть, выслушивал совсем неприятные вещи, так как он очень тревожно смотрел на свой букет.
   Обогнав эту странную группу, Поллукс стал снова думать о других вещах, более близких его сердцу.
   Боязнь, отражавшаяся на лице Мастора, не была лишена основания, так как говоривший с ним господин был не кто иной, как претор Вер, которого александрийцы называли «поддельным Эротом».
   Вер сто раз видел ближнего раба императора при его господине, тотчас узнал его и из его присутствия в Александрии вывел простое и верное заключение, что и его повелитель тоже должен находиться здесь.
   Любопытство претора было возбуждено, и он тотчас же напал на бедного малого, тесня и запутывая его сбивчивыми вопросами.
   Так как всадник резко и грубо вздумал от него отделаться, то Вер счел за лучшее сказать ему, кто он такой.
   Перед знатным господином, другом императрицы, раб потерял свою уверенность. Он запутался в противоречиях и хотя ни в чем не признавался, но все-таки, вопреки своей воле, внушил спрашивавшему уверенность, что Адриан находится в Александрии.
   Прекрасный венок на Масторе, который привлек внимание претора, не мог принадлежать рабу, это было ясно. Какое же он имел назначение?
   Вер стал расспрашивать снова, но Мастор не выдал ничего до тех пор, пока Вер не потрепал его тихонько сперва по одной, а потом по другой щеке и весело сказал:
   – Мастор, добрый Масторчик, выслушай меня. Я буду делать тебе предложения, а ты, кивая, приближай свою голову к голове дважды двуногого осла, на котором ты сидишь, как только тебе понравится какое-нибудь из них.
   – Позволь мне ехать своей дорогой, – попросил Мастор с возраставшим беспокойством.
   – Поезжай! Но я буду идти с тобою, пока не добьюсь того, что тебе нравится. В моей голове живет множество предложений, вот увидишь. Во-первых, я спрашиваю тебя: не отправиться ли мне к твоему повелителю и не сказать ли ему, что ты выдал мне его присутствие в Александрии?
   – Ты не сделаешь этого, господин! – вскричал раб.
   – Ну, так дальше. Должен ли я прицепиться к тебе со своей свитой и оставаться при тебе до тех пор, пока наступит ночь и ты должен будешь возвратиться к своему хозяину? Ты делаешь рукой отрицательное движение, и ты прав, потому что выполнение этого предложения было бы столько же мало приятно для меня, как и для тебя, и, вероятно, навлекло бы на тебя наказание. Так шепни-ка мне спокойно на ухо, где живет твой повелитель и от кого и кому ты везешь эти цветы. Как только ты согласишься на это предложение, я тебя отпущу на все стороны и покажу тебе, что я в Африке так же мало дорожу своими деньгами, как в Италии.
   – Никаких денег… я не приму никаких денег! – вскричал Мастор.
   – Ты славный малый, – сказал Вер, переменив тон, – и тебе известно, что я хорошо содержу моих слуг и охотнее делаю людям приятное, чем дурное. Так удовлетвори мое любопытство без опасения, и я обещаю тебе, что ни один человек, а тем более твой господин, не узнает от меня то, что ты мне сообщил.
   Мастор некоторое время колебался; но так как он не мог скрыть от самого себя, что в конце концов он все-таки будет вынужден исполнить желание этого могущественного человека и так как он в самом деле знал расточительного и разгульного претора как доброго господина, то он вздохнул и затем прошептал ему:
   – Ты не погубишь бедного человека, это я знаю; ну, так я скажу тебе: мы живем на Лохиаде.
   – Там! – вскричал претор и всплеснул руками. – Ну, а цветы?
   – Шалость.
   – Значит, Адриан находился в веселом расположении духа?
   – До сих пор он был очень весел, но с минувшей ночи…
   – Ну?
   – Ты ведь знаешь, что бывает с ним, когда он заметит дурные знаки на небе.
   – Дурные знаки, – повторил Вер серьезно. – И все-таки он посылает цветы?
   – Он – нет. Как только мог ты подумать это!
   – Антиной?
   Мастор кивнул утвердительно головой.
   – Каков! – засмеялся Вер. – Значит, он начинает находить, что восторгаться приятнее, чем самому быть предметом восторгов. Какой же красавице посчастливилось расшевелить это сонливое сердце?
   – Я обещал ему не проболтаться.