Георгий Громов
Наизнанку. Московский роман

Он

   Каждое утро я ем кашу, всегда разную, всегда вкусную, поскольку я совсем ребенок, мне 6 лет. Сам готовить кашу я не умею и не знаю, как это сделать, и даже не задумываюсь над этим, мне все равно, главное, что это очень вкусно.
   Во-первых, потому, что эта каша рисовая на молоке, чайная ложка густого меда, именно густого, знаете, который немного засахарился, только потому, что густой растворяется гораздо медленнее, чем ласковый, прозрачный, жидковатый. Когда каша доходит до кипения, она горячо заливает тарелку, на которой лежит немного изюма и масла. Осталось перемешать, и трапеза для «Зевса» готова.
   Во-вторых, я очень привык к этому вкусу, а привычка – причина хоть куда. Меня никто не заставит съесть на завтрак кусок жареного мяса, вареной курицы или хохляндские щи.
   Ну а в-третьих, и в самых главных, эту кашу каждое утро готовила мне бабушка, наисильнейшая мотивация влюбиться раз и навсегда в утренний завтрак.
   Бабушка меня будит в 5.30 утра каждый день, кроме субботы и воскресенья. Именно в это время, очень рано, потому что нам с бабушкой надо успеть к 6.30 на первую электричку в город, а точнее в детский сад (где бабушка работала воспитателем).
   Очень интересно все это, как-то, я бы сказал, «лестнично». Сначала ясли, потом детский сад, школа и институт, а потом как хочешь. По каким-то канонам, каждый нормальный «чел» должен работать, зарабатывать себе на жизнь, создавать семью, делать детей и оказаться на небесах. И его дети по утрам будут есть кашу и спешить в садик, и дальше по накатанной, вперед. Так было все устроено в той жизни, где жил я и о которой не задумывался, не задумывался о правилах людей и об устройстве этого хренового мира.
   После того как я легко просыпался в безумные 5.30, я умывался, уже не помню, как делал это в то время, имею в виду, чистил зубы или нет? Видимо, эта процедура как-то становится осознанно необходимой со временем, когда взрослеешь, когда осознаешь кайф первых поцелуев девушки. Тебе приходит самостоятельно, в твою неумную репу, что запах из твоего рта и цвет зубов имеет огромное значение.
   Я помню, как тщательно отскребывал свои зубы, где-то лет в 13 после долгого и каменистого десятилетнего простоя. До этого не помню, чтоб я так тщательно чистил зубы, аж три раза в день, первый – с утра, второй – перед свиданием и третий – на ночь.
   Но тогда, в 6 лет, меня не заботил вопрос о чистоте моих молочных зубов, которых почти уже не было. А вот утренняя каша для меня была каким-то фетишем, ее помню отлично. Какой же от нее шел сумасшедший аромат – тепла, уюта дома, бабушкиной любви, магия ее поистине волшебных рук. Грустно, что все проходит. По истечению времени забывается и вкус детства в параллели с этой кашей. Грустно, что те бабушкины руки не могут вести тебя по жизненным путям, ограждая от бесчисленных навозных куч, на которые если наступишь, придется отмывать, а наступишь в любом случае, ведь никого рядом не будет и на пути к чему-то правильному, ты будешь один.
   Вода течет по моему, совсем детскому лицу, не холодная, а теплая, чтоб было приятней после сладкого и теплого, как эта вода, сна. А про то, что с утра, чтоб взбодрится, лучше ополоснуться холодной водой, я узнал гораздо позднее. Но до семи лет все дети на этой земле безгрешны, и у меня, в мои шесть с копейками, оставался небольшой запас того святого времени, который отделял меня от ответственности перед Богом и небесами. И тот Бог сверху смотрел на меня и улыбался, а я улыбался ему в ответ во все свои молочные зубы и нежился в воздушных и мощных крыльях, сам не осознавая его ласковой, небесной участливости. Вода была теплой, как и все остальное тепло, которое окружало меня, маленького мальчика по имени Миша, живущего с бабушкой и дедушкой, из маленького провинциального, тихого и никому не нужного городка. Не сирота, но родители мои разошлись, когда мне было три года, и как-то само собой я остался у бабушки и деда, и это делало меня безгранично счастливым.
   Отец остался в столице, откуда он и был родом. Просто, когда он был немного помоложе, его родственники все решили за него и послали в провинциальный городок учиться в мединституте, и ожидали от него максимального результата в учебе и доведения идеи с институтом до логического конца – по истечении пяти лет получить профессию врача и работать, как все нормальные люди. В нем хотели видеть суперврача, приносящего людям добро. А вместо всей этой красоты родственники отца (многочисленные сестры, тетки, зятья и прочие свекрови) получили от него незаконченную учебу и быструю свадьбу, на которой практически никого не было, кроме двух свидетелей и новоиспеченных молодоженов.
   Особым ударом оказалось его окончательное отчисление с 6-го курса меда, потому что угрозы отчисления были и на 1-м и на 2-м курсах, но тогда за него кто только не впрягался, и мой дед, и муж его двоюродной сестры, и даже, казалось, сам черт с рогами. Благодаря этим усилиям он как-то и допрыгал до последнего курса, но, подарив родственникам надежду, все равно проявил фамильную настойчивость – оставил и их и самого себя без диплома. Мой дед говорил мне позже: «Я ходил к ректору несколько раз, просил за него, в принципе сделал все, что мог, но он же учиться не хотел, поэтому все было впустую». Тоже самое мне впоследствии говорили и другие родственники.
   Он и она, то есть папа и мама, были очень красивы, особенно рядом, вместе они дополняли друг друга. Он лысоватый (что только шло ему), выразительные карие глаза, большие губы, белые зубы и впалые щеки. Высокий, крепкого и даже очень спортивного телосложения (поскольку постоянно занимался разными видами спорта от плавания и бега до бокса и карате где-то в подвалах). Все это обнаруживало в нем идеального самца. Она чем-то напоминала и дополняла его, но в усовершенствованном и изящном женском варианте хорошенькой самки. Тоже карие глаза, длинные темные волосы, точеная фигурка и поистине девственное ангельское личико. Она и была девственной, именно до того момента, как мой папа приехал учиться в мединститут грызть гранит учености, да так его и не выгрыз.
   Со временем у меня к ним появилось и накопилось огромное количество вопросов. Еще с раннего детства я чувствовал, что что-то не так, что-то не совсем правильно. Я мечтал о многом. Чтобы отец с матерью были вместе. Чтобы мы жили как семья, я ходил в сад, учился в школе, в сумме на мое понимание жизни я потратил 16 лет, за эти 16 лет ответов на мои вопросы я не нашел. Но самое страшное ждало впереди, мои наивные и детские вопросы, не находя ответов, перерождались в форму ненависти и злости, и эти чувства рвали и терзали меня изнутри. И все это было адресовано родителям, которые в принципе меня очень любили.
   Но с детства я был с дедом и бабушкой, и если б нужно было выбирать снова с кем жить, с ними или с родителями как все дети, то, не задумываясь, я бы снова выбрал кашу, вкусные пирожки с клубничным джемом и мои любимые плюшки с маком и сахаром у бабушки дома и все, что с этим связано.
   Надо сказать, что всем классическим бабушкам 60 и 70, а моей было 46, к моим шести, а деду 45, так что я был вполне похож на позднего ребенка.
   После теплой воды я вытирал мягким полотенцем с ворсинками и рисунком мультяшного мишки с воздушными шариками лицо и вешал полотенце обратно на изгибающуюся горячую трубу.
   Потом мы ехали в садик. У бабушки там был свой кабинет, небольшой, но уютный, с длинным стеллажом до самого потолка, для различных книг, от сказок Маршака и Чуковского, до «методик работы с детьми». В общем, этот стеллаж вмещал в себя все, что нужно для воспитания будущего поколения. Вообще-то далеко не у каждого педагога был свой кабинет, но так как бабушка отдала детям двадцать лет и была опытным и уважаемым начальником, то у нее он имелся.
   Отчетливо, как на цветной картинке, помню свой детский сад, в отличие от школы (которая была позже), я любил туда ходить. Сад казался чем-то вроде постоянного детского лагеря. И я наслаждался этими впечатлениями. А на что мне было жаловаться? Ребенком я был неприхотливым, кормили хорошо, аж четыре раза в день. Совсем как на спортивных сборах, ешь, тренируйся и показывай результаты. Это сейчас в стране бардак, и, чтобы родителям засунуть свое чадо в детсад, нужно в очередь вставать еще до рождения этого ребенка. Офигеть, дожили. Так вот, скажу несколько слов о питании в те коммунистические времена, от которых все мы были в восторге. Значит, сначала завтрак. Каша на любой вкус – рисовая, пшенная, ну или дурацкая манная, квадратный кусок сливочного масла на блюдце, чай и несколько кусков белого хлеба. На обед тарелка вкусного, содержательного супа, пюре с котлетой, гречка с подливкой и компот с ягодами.
   После обеда заведенное правило – крепкий сон на час. А полдник был чуть поскромнее обеда: чай с молоком, творожная запеканка и лимонные конфеты, которые все дети ненавидели, но все равно ели. И наконец, для тех, кого забирали позже всех и кто поэтому оставался на ужин, чаще всего было еще и гороховое пюре. Научно подобранный и сбалансированный рацион, витамин к витамину, углевод к углеводу. В наше время не то, что чувствовать себя сытым на такой хавке, а еще и мышцы можно нарастить.
   В детсаду у меня были друганы Вовчик, еще один Вовчик, Димон Казаченко, смешной малый, не сказать, чтоб мы дружили с ним, но, как говорили, «водились». У меня была привычка ржать над Димоном. Вероятно, понятие идиотизма ярко проявляется и в детском возрасте (а ведь тогда не было ничего юморного по телевещанию, кроме «Смехопанорамы» – шутки Хазанова, Иванова и цыпленка табака от Ярмольника). Но Димон Казаченко был сам по себе одарен кретинизмом, и это ему было к лицу, и я ржал всегда. Например, он уморительно любил разговаривать с набитым ртом, кроме того, выдавал такую порой смешную белиберду, что все дети за животики держались, кто-то наделывал даже бывало кучку в колготки от смеха. Как я сказал, с Димой мы общались меньше, чем, допустим, с Вовчиком. С этим мы вроде бы даже дружили. Помню, Вовчик поражал меня своей физсилой. Всегда, когда мы боролись, он скручивал меня в два счета, и я поделать ничего не мог.
   – Почему ты такой сильный? – спрашивал я. И он с гордостью отвечал:
   – Пью вот столько молока каждый день.
   Он раздвигал руки на свой детский метр, для того чтобы показать, сколько он поглощает питательной жидкости. Я наивно прикидывал: «сколько же это, получается, он выпивает тогда бутылок? Удивительно сильный».
   – Да, я очень сильный, – повторял Вовчик.
   Вовчик-второй был тоже смешной парень. Тоже – значит еще один забавный экземпляр. Ничего подробного о нем не помню, кроме того, что постоянно его спрашивал с надеждой: «Вов, а ты сегодня выйдешь?», имелось в виду погулять. И он честно обещал: «Выйду». Этот вопрос у меня был в привычке, и, когда однажды мама Вовы пришла за ним, забрать домой, то на автомате, как всегда, я спросил:
   – Вов, ты выйдешь сегодня?
   И вдруг мама Вовы слегка нахмурила брови, что сильно смутило меня.
   – Вова-то выходит, каждый день, и все кого-то дожидается, не тебя случайно?
   Этот вопрос с нотками подозрения не мог меня не испугать, и я ответил:
   – Нет, я выхожу, то есть вышел, то есть я выйду…
   Я не знал, что ответить на такое мое уличение, и почувствовал себя словно схваченным за руку и виноватым. Неприятное чувство.
   Ладно, это все мальчишество, но если по-взрослому, мне нравилась одна девочка. Звали эту принцессу Алена. Она была прекрасна, как день. Она мне так сильно нравилась, что сводила с ума. Это доходило до полного абсурда. В шесть лет мало что смыслишь в сексуальных отношениях, но я уже пытался залезть в эти дебри и узнать, что же это такое во мне пробуждается. Алена, что бы я ни делал, особого интереса не проявляла. Я страдал от нелюбви и непонимания. Все, что мне нужно было, – это одобрение и улыбка. Я пытался что-то ей подарить, например, красный пластмассовый вагончик от поезда. Обломался. Пробовал участливо снять в туалете с нее беленькие трусики. И снял. Но на мои действия последовал моментальный отказ в виде коровьих слез. Странно, но можно провести параллели со взрослой жизнью, не правда ли? У каждого промежутка времени свой привкус счастья. Необычное проявление теплоты к этой девочке обнаружил я в себе, но эта «странность» давала волю только в тихий час, когда все дрыхли, а для нас время останавливалось.
   Сейчас я вспоминаю и улыбаюсь. Но тогда, в советское время, еще не развращенный современным телевидением и виртуальной чепухой Интернета, я испытывал к Алене, так сказать, необъяснимую нежность, в виде процесса. А процесс заключался в том, что я про-сы-пал-ся. Как мужчина. И не скажу, что все делал в полном сознании, скорее наоборот, как в тумане. Ну и ситуация позволяла, не скрою. Я подкрадывался к раскладушке, где нежно посапывала принцесса. Несколько секунд я наблюдал, как тихонько, рефлекторно подрагивают ее черные ресницы. Потом я наклонялся над ней и как последний оголодавший вампир из Трансильвании впивался зубами, пока ее отчаянный плач не доходил до сонного воспитателя. Потом меня оттягивали практически за уши. Возможно, это было наваждение, так как повторялся процесс почти каждый день, и у моей возлюбленной оставался след моей детской похоти на медовых щечках.
   Как-то раз ее разгневанная мама, с глубоким недовольством, заявила моей бабушке: «Сделайте что-нибудь со своим ребенком, скажите ему строго, чтобы не кусал ее в конце-то концов». У бабушки от этих слов глаза становились квадратными: мол, сказать ему??? Удивительными бывают эти родители иногда, удивительными и смешными.
   В конечном итоге, мы вырастаем и только тогда, вспоминая, смеемся над этими эпизодами. Нет, серьезно, я встретил Алену на улице, лет пятнадцать спустя, и не скажу, что девочка произвела на меня какое-то впечатление. Страшной я ее тоже не назвал бы. Обычная, как все. Мы немного поболтали о том о сем, поулыбались друг другу, благодаря детским воспоминаниям выразили взаимную душевность и ушли каждый своей дорогой.
   После детсада я рос, созревал, познавал и попал, как и все нормальные дети попадают, в школу. Это заведение однозначно менее добродушное и уютное, нежели мой милый сад. Учась в школе десять лет, проходишь первую ступень жизни, как уровень в игре, с оценкой по пятибалльной системе. Ступень эта уже не невинна, слегка очищена от всякой грязи, с привкусом придорожной пыли и кучками коровьего навоза (вот здесь они впервые и попадаются).
   Первые три класса «начальные», они еще похожи на отголосок раннего детства, но дальше краски тускнеют, и в них появляется уже багровый налет.
   Не вижу смысла в описании подробностей, но кое-что мне хотелось бы рассказать. Оставлю на время в стороне саму школу. Мне, как любому пацану, тогда очень хотелось иметь свой собственный музыкальный центр. О нем я только и грезил. Купить его было почти не реально. Бабушка и дед не могли себе такого позволить. Да у нас и видео появилось, когда у всех уже было кассет по пятьдесят в собственной видеотеке, а они тогда стоили не слабо. Но на мое подростковое счастье надвигался тринадцатый день рождения, и отец позвонил мне за неделю до этого.
   – Я приеду и привезу тебе подарок. Магнитофон. А в нем будет место и для компакт-диска.
   – Ой, здорово! Я так хочу. Приезжай быстрей! А он маленький или большой этот магнитофон?
   – Нормальный. Тебе понравится.
   Я весь трепетал и горел от счастья. Неужели мечты сбываются? Так просто? Стоит только сильно захотеть, и все исполнится. Так, теперь я и компакт-диски копить буду. А еще поставлю свой новый магнитофон на стеллажную полку и буду слушать в свое удовольствие, а еще я напишу на отдельном листочке ручкой «без меня не включать» и поставлю листочек с надписью около моего магнитофона. Дни тянулись бесконечно, но я дождался. Помню, как весь этот день простоял у окна, поджидая, когда приедет отец. Часы казались вечностью. Периодически я отходил, чтоб попить чаю или съесть конфету. Я тяжело вздыхал, но наконец, в небольшой дворик заехала седьмая модель «жигулей» белого цвета. За рулем был мой батька. Ликование мое неописуемо.
   – Бабуль, папа приехал! – вскрикнул я.
   – Ну, дождался, наконец. Весь день у окна стоишь.
   И вот считанные минуты, и я поставлю свой красивый магнитофон на полку. Надпись про не включать была с гордостью сделана синим маркером, чтоб все лучше видели. Место попросторнее для него на полке я разобрал и книжки переставил в сторонку. Теперь расскажу всем в школе, невзначай, как будто между делом, что слушаю хорошую музыку на музыкальном центре. Наконец отец и его друзья поднялись, после долгих теплых лобзаний, он открыл свою дорожную сумку и вынул с гордостью то, что по идее должно было называться музыкальным центром. Но даже я, далеко не искушенный видами, формами и фирмами музыкальных центров, въехал, что попал «впросак»…
   Внешне оно было похоже на магнитофон. Я достал его из коробки и снял полиэтилен. Внимательно взглянул, как на мелкого щенка, словно пытаясь определить сука или кабель.
   – А где… разъем для компакт-диска?
   Батя, видимо, ожидавший от меня подобного вопроса, ответил с заготовленной нотой оправдания:
   – В магазине сказали, что у них такие закончились, но порекомендовали вот этот. Он очень хороший.
   И кто-то из его друзей, державший в руках свой красный фирменный, зализанный Phillips (ФИЛЛИПС! с отверстием для диска сверху!) добавил:
   – Да, магнитофон, действительно, хороший.
   Я смотрел на его аппарат и на то, что мне подарил батя. Прочитал название своего: «Тридуант». Вот это да. Такого идиотского названия я и не слыхал. Он мало чем отличается от моей несчастной мыльницы фирмы Silver. Неужели это наяву? Неужели все мои мечты рассеялись и разрушились, словно карточный домик. Батя, ведь все, что я хотел, – это слушать компакт-диски и чувствовать себя полноценным и чуть-чуть более счастливым. На тебя, батя, была моя последняя надежда, но ты так и не оправдал ее.
   День, помнится, тогда как-то быстро закончился. Я включал несколько раз этот «музыкальный центр», пытаясь найти в нем хоть одно преимущество перед моим стареньким. Но на первой же кассете моего любимого «Доктора Албона» он не постеснялся заживать пленку так, что без применения крестовой отвертки не обошлось. Я был разочарован и подавлен, только лет через десять, когда уже начал сам зарабатывать, я купил себе новый, самый современный центр от SONY, такой, каких мало у кого было. Как говорится, рано или поздно мечты сбываются.
   Но ладно, что такое, в конце концов, музыкальный центр по сравнению с тем, как не просто понять и разобраться, чего ты вообще хочешь по жизни. Кем хочешь быть. К чему стремишься. Это и в более сознательном возрасте всегда проблема, а когда ты еще маленький? К чему я сейчас это? Знаете, я рос в те времена, когда до распада СССР оставалось совсем немного, и в зарождающейся переломной ситуации стал ощущать влияние Запада и, естественно, иное мышление и мировоззрение. К концу восьмидесятых во всех нормальных детсадах на дневных занятиях педагоги еще уверяли детей, что Владимир Ильич замечательный человек, а главное, очень добрый и всегда делал хорошо, а не плохо. Мы часто читали Маяковского, про крошку сына, который к папе подошел с вопросом, что есть хорошо и что есть плохо.
   Я мечтал стать октябренком, потом пионером. А посвящение в комсомольцы – это уже взрослая ступень жизни с ответственностью и преданностью самому правильному делу. В первом классе моя мечта осуществилась, всех детей посвятили (именно такое слово и было в ходу – посвятили!) в октябрята, и нам с неподдельной гордостью прикалывали красную звездочку с изображением молоденького кудрявого вождя. Синие, школьные костюмчики и звездочки на груди, сейчас это вроде дешевого китча, а тогда целая жизнь. Но я жил на изломе времен, и именно поэтому мне не суждено было стать комсомольцем. Помню, как классный руководитель как-то спросил нас, мол, кто хочет в комсомольцы, поднимите руки. Из тридцати человек только трое, в том числе и я, хотели. Я искренне верил, что мой выбор правильный, а тогда возможность выбора уже, как вы знаете, была. Но буквально за несколько месяцев до вступления в комсомол начальство школы отменило эту процедуру, что не вызвало каких-то эмоций у детей.
   Я рос и познавал, по-своему изучал мир, окружающий меня, и свой внутренний мир (а он был куда наивнее и вместе с тем глубже, чем мутный и спиральный внешний). В детстве особо остро, как выяснилось, воспринимаешь обиды от старших детей. Помню, мой более взрослый двоюродный брат по линии отца подарил мне очень красивый черный, с отделанной коричневой кожей ручкой игрушечный пистолет. Уж очень я его любил, он был как из тех далеких боевиков. И вот, как-то я играл один раз сам с собой в такой воображаемый боевик. Незаметно ко мне подошел один паренек, он был постарше меня года на два. Я немного знал его, мы учились в одной школе. Он взял у меня из руки пистолет.
   – Это твой?
   – Да, мой, – ответил я.
   – Очень похож на мой.
   – Мне его брат подарил.
   – Че ты мне врешь?
   Он рассматривал пистолет очень внимательно, нажимал на курок, вертел ловко на пальце. Потом сказал:
   – Сойдет.
   И пошел туда, откуда пришел, вместе с моим пистолетом.
   Я стоял на месте и смотрел ему вслед. Я даже ничего не сказал. Помню только, мной овладела дикая ненависть и безграничная обида. Я не смог ничего сделать и понурый побрел домой. Я часто вспоминаю этот случай, в детстве у меня много что отбирали и часто обижали старшие, но тот раз запомнился особенно. Пистолетик подарил мне брат, которого я сильно любил и которого не стало, когда мне было двенадцать. Когда я вырос и уже мог постоять за себя, иногда на машине заезжал в тот двор, чтобы найти этого парня и попросить вернуть мою вещь, но так его и не встретил. Этот конфуз заставил меня пойти в школу бокса. Хоть я и боялся, что там будут бить больно по лицу, но побороть страх стало делом чести.
   Когда дед привел меня к Игорю Афанасьевичу, мастеру спорта, я впервые увидел, как ребята в кожаных перчатках колошматят друг друга и как выглядит их наставник, настоящий боксер тридцати пяти лет от роду. Абсолютно без волос, худощавый, жилистый, со сбитыми руками, сломанным носом и бледным, как будто заболел, лицом.
   – Это мой внук Михаил, сделайте из него мужчину, – сказал мягко дед и улыбнулся.
   – Да не вопрос, – спокойно ответил Игорь Афанасьевич.
   – Тогда оставляю на ваше попечение.
   – Оставляйте. Я сам ему все покажу и объясню.
   Голос у него был тихий, уверенный и спокойный.
   Дед наклонился ко мне:
   – Ничего не бойся. Драться – это самое простое, что ты можешь сделать.
   Я смотрел на него, не очень понимая смысл слов, но кивнул в ответ. Запах пота или чего-то мокрого вошел в мои ноздри, когда я только переступил порог этого помещения, потом со временем к нему привыкаешь и даже не замечаешь.
   После того как дед ушел, тренер решил проверить меня. Он подозвал какого-то паренька лет двенадцати и что-то шепнул ему на ухо, я не услышал, что именно, да и мой взгляд был прикован к другому парню с мощной шеей, который колошматил кожаную грушу.
   – Михаил, давай я покажу тебе раздевалку, и ты немного разомнешься.
   Тренер отвел меня в раздевалку, я переоделся, закинул свои вещи в железный ящичек и вышел в зал. Игорь Афанасьевич и тот паренек, которого он подзывал, ждали меня на ринге. Я, как сейчас помню, ни о чем плохом не думая, побрел к ним и поднялся на ринг.
   – Одевай, – сказал тренер и протянул мне большие твердые, круглые как арбуз кожаные перчатки.
   Я напялил их на руки, и он зашнуровал.
   – Поработаешь сейчас с Ванькой, он выкладываться не будет, так что не бойся, – тренер заглянул в мои глаза и увидел страх. – Тебе же дед сказал, не бойся.
   – Хорошо, – почти уверенно сказал я.
   Мы начали боксировать. Этот Ваня аккуратно прикладывался по моему туловищу своим левым хуком, я в ответ тоже что-то пытался сделать, но ни разу мои удары не достигли цели. Я быстро почувствовал, что устаю, что ноги наливаются свинцом и как-то нелепо заплетаются. Страх снова окутал мое сознание. Стало тяжело дышать. Я боялся пропустить удар в лицо, хотя все-таки словил несколько от партнера, но не сильных и не особо чувствительных. Паренек этот был резкий, с хорошей защитой, как я ни набрасывался – не мог пробить ее. Меня очень раздражало, что не получается к нему подобраться, так сильно хотелось дать со всего маху по морде. Но получил я сам. Получил так, что кровь сразу пошла из левой ноздри. Хотя я не хотел показывать свою слабость никому, но все же не сдержался и повел себя, как обиженная девчонка.
   Увидев это, тренер быстро подошел ко мне и присел, чтобы лучше рассмотреть боевую рану.
   – Ну что ты хнычешь? Здоровый парень. Неужели никогда кровь из носа не текла?
   Он пощупал мой нос, в разные стороны его покрутил, от этого мой кайф еще больше усилился, и я даже немного вскрикнул.
   – Всего лишь ушиб, не больше, перелома нет. А вот на меня посмотри, видишь, – он взял мою руку и дотронулся до своего носа. – Чувствуешь впадину? Чемпионат СССР, 85-й год. В финале сломали, но я ничего не чувствовал – ни боли, ни крови, я был счастлив, что дошел до финала и встретился с чемпионом, мастером спорта. Это была моя победа, несмотря на то что я проиграл и занял второе место. Зато победил свой страх, а это иногда гораздо важнее. Твой страх и есть твой главный противник. Он может подавить тебя полностью, либо помочь победить, это уже решать тебе.
   В этом он был прав, это тест, который всякому нужно либо пройти, либо нет. Не скажу, что подобное обучение борьбы со страхом особенно помогает на улице, но все же какие-то плоды приносит.