– Не очень, – сказал он и рассмеялся. Мне начинало казаться, что вся его высокомерность происходит от чувства неловкости, и я не стала обращать внимание на его последнее замечание.
   – Беверли говорила, что они с сестрой не виделись три года, а вот сосед Элейн утверждает, что ваша жена была там не далее как на Рождество, и, более того, между ними произошла крупная ссора. Это правда?
   – Что ж, очень может быть. – Тон Обри смягчился и уже не казался мне столь холодным и отчужденным. Сделав последнюю затяжку, он щелчком стряхнул в пепельницу тлеющий на кончике сигареты пепел. – Откровенно говоря, меня тревожит, не замешана ли во всей этой истории сама Беверли.
   – То есть?
   Он угрюмо потупился. Я увидела, как он, пытаясь побороть раздражение, с силой сдавил пальцами окурок, – в пепельницу посыпался табак и клочки темной бумаги.
   – У нее проблемы с алкоголем. Уже довольно давно, хотя внешне это и незаметно. Она из тех, кто может воздерживаться по полгода, а потом... бах! – и три дня беспробудно пьет. Иногда это продолжается и дольше. Думаю, в декабре был именно такой срыв. – Он поднял голову – куда девалась вся его чопорность и надменность. Передо мной сидел просто человек, у которого тяжело на душе.
   – Вы не знаете, что они не поделили?
   – Догадываюсь.
   – Они ругались из-за вас?
   Он вздрогнул, и мне показалось, что я впервые увидела живой блеск в его глазах.
   – Почему вы так решили?
   – Сосед сказал, что причиной ссоры, похоже, был мужчина. Вы единственный, о ком я знаю. Не хотите со мной пообедать?
* * *
   Мы отправились в коктейль-бар под названием "У Джея", расположенный за углом, неподалеку от моего офиса. Там всегда царит полумрак, кабинки в стиле ар-деко обтянуты светло-серой кожей, столики "под оникс" похожи на маленькие, неправильной формы бассейны с такой блестящей поверхностью, что можно увидеть собственное отражение. Как в известной рекламе жидкости для мытья посуды. Стены обиты серой замшей, а когда ступаешь на ковер, кажется, будто идешь по песку. Вообще, попадая туда, чувствуешь себя как в камере сенсорной депривации. С другой стороны, там богатый выбор горячительных напитков, и подают невероятных размеров сандвичи с острой копченой говядиной. Для меня самой это заведение было не по карману, но я подумала, что Обри Дэнзигер будет хорошо здесь смотреться. К тому же он производил впечатление человека, который не откажется оплатить счет.
   – Чем вы занимаетесь? Работаете? – спросила я, когда мы сели за столик.
   Не успел он ответить, появилась официантка. Я заказала нам по сандвичу с копченой говядиной и мартини. Во взгляде Обри отразилось легкое недоумение, но он лишь пожал плечами, давая понять, что ему все равно. Очевидно, не привык, чтобы женщины решали за него, но в данном случае никакого подвоха с моей стороны не ожидал. Я же чувствовала, что это мой день, и мне не хотелось выпускать из своих рук инициативу. Я прекрасно понимала: затея с сандвичами чревата, но надеялась, что это поможет сбить с него спесь и он будет больше похож на человека.
   Когда официантка удалилась, он ответил на мой вопрос:
   – Я не работаю. Я владею. Даю работу синдикатам по торговле недвижимостью. Мы покупаем землю и возводим на ней офисные здания, торговые центры, иногда кондоминиумы. – Он замолчал, словно решил, что сказанного вполне достаточно, хотя это далеко не все, что он имеет сообщить. Потом достал портсигар и предложил мне. Я отказалась, тогда он закурил сам – тоненькую темную сигарету.
   – Скажите, почему вы надулись? – спросил он, чуть наклонив голову. – Вечно со мной такая история.
   На губах его вновь играла улыбка, как от чувства собственного превосходства, но на сей раз я решила не обижаться. Возможно, у него просто такая мимика.
   – Вы кажетесь высокомерным и слишком неискренни, – ответила я. – Все время улыбаетесь так, будто знаете то, чего не знаю я.
   – У меня слишком много денег, чтобы позволить себе быть искренним. Кстати, было любопытно взглянуть на женщину-детектива. Это одна из причин, почему я здесь.
   – Какова же другая?
   Он не спеша затянулся, точно взвешивал, стоит ли признаваться.
   – Я не доверяю Беверли на слово. Она хитрит и извращает факты. Хочу во всем разобраться сам.
   – Вы имеете в виду ее контракт со мной или отношения с Элейн?
   – О, мне известны ее отношения с Элейн. Она ненавидит сестру. Но и оставить в покое тоже не может. Вам доводилось кого-нибудь так ненавидеть?
   Я улыбнулась.
   – Последнее время нет. Разве что когда-то давным-давно.
   – Беверли словно одержимая – ей необходимо знать об Элейн решительно все. Когда она узнает что-то хорошее, это ее бесит. Если что-то плохое, – радуется как ребенок. Но ей всегда мало.
   – Что она здесь делала на Рождество?
   Подали мартини, и, прежде чем ответить, Обри сделал большой глоток. Мартини был бархатистым и холодным с тем тончайшим терпким привкусом вермута, от которого меня неизменно пробирает дрожь. Я всегда сначала съедаю оливку, потому что получается приятное сочетание с джином.
   Моя реакция не осталась незамеченной.
   – Может, вам хотелось бы остаться с этим наедине? – Он кивнул на бокал.
   Я рассмеялась:
   – Ничего не могу с собой поделать. Вообще-то я не пью, а тут еще такая спешка. Я уже чувствую грядущее похмелье.
   – Полно, сегодня суббота. Возьмите выходной. Я, по правде говоря, не рассчитывал встретить вас в офисе. Хотел оставить записку, а потом думал сам разузнать что-нибудь про Элейн.
   – Надо полагать, вам тоже небезынтересно, куда она пропала.
   Он сокрушенно покачал головой:
   – По-моему, Элейн нет в живых. Думаю, Беверли убила ее.
   Я насторожилась:
   – Зачем ей это делать?
   Он задумчиво посмотрел по сторонам. Казалось, он занят некими математическими подсчетами – может, надеялся, что, определив стоимость окружавших его интерьеров в долларовом выражении, лучше оценит и саму ситуацию. Когда он снова перевел взгляд на меня, по его лицу блуждала улыбка.
   – Она узнала, что у нас с Элейн роман. Проклятие, я сам во всем виноват. Финансовая инспекция проверяла мои налоговые декларации за три последних года, и я, кретин, попросил Беверли поднять старые оплаченные счета и квитанции по кредитным карточкам. Она обнаружила, что я оказался в Косумеле, когда там была Элейн, после смерти Макса. Я сказал, что был в командировке.
   В тот день, когда я вернулся домой, она набросилась на меня точно фурия. Чудо, что я вообще остался жив. Разумеется, она была пьяна. Чтобы сорваться в запой, хорош любой предлог. Она схватила ножницы и ударила меня по шее. Вот сюда. Чуть выше ключицы. Что меня спасло, так это тугой воротничок и галстук... и еще, пожалуй, одно: я предпочитаю накрахмаленные сорочки.
   Обри невесело рассмеялся и, покачав головой, продолжал:
   – Видя, что это не сработало, она ударила меня по руке. Мне наложили четырнадцать швов. Кровь лилась рекой. Когда она пьет, это настоящий Джекилл и Хайд[3]. Когда не пьет, ничего... стерва, конечно, бесчувственная, как скала, но, во всяком случае, руки не распускает.
   – Как вы оказались в подобной ситуации? Я имею в виду с Элейн?
   – Черт его знает. Конечно, глупо с моей стороны. Кажется, меня всегда к ней тянуло. Она красивая женщина. Верно, занята лишь собой и привыкла ни в чем себе не отказывать, но это привлекало меня еще больше. Ее муж недавно умер, и она пребывала в расстроенных чувствах. То, что начиналось как проявление родственной заботы, переросло в необузданную страсть, как на страницах бульварного романа. Мне и прежде приходилось грешить, но такого со мной еще не бывало. Я старался не тревожить собственное болото, но на сей раз нарушил это правило.
   – Сколько времени продолжалась ваша связь?
   – Пока она не исчезла. Беверли об этом не знает. Я сказал, что через полтора месяца все было кончено, и она купилась, потому что ей хотелось в это верить.
   – А на Рождество все открылось?
   Он кивнул, затем сделал знак официантке и спросил:
   – Еще по одной?
   – Пожалуй.
   Подняв руку, он растопырил два пальца, и официантка направилась к стойке бара.
   – Да, именно тогда она все поняла. Сначала накинулась на меня, потом вскочила в машину и полетела сюда. Я позвонил Элейн, желая, предупредить ее, чтобы мы по крайней мере врали складно, но не знаю толком, что между ними произошло и что они наговорили друг другу. После этого случая я не разговаривал с Элейн и больше ее не видел.
   – А как она отреагировала, когда вы позвонили ей?
   – Конечно, была не в восторге от того, что Беверли все известно, но что она могла поделать? Сказала, что справится.
   Подали мартини – вместе с сандвичами, и какое-то время мы молчали, поглощенные едой. Дело принимало совершенно иной оборот, и передо мной вставали все новые и новые вопросы.

17

   – У вас есть собственная версия относительно того, что произошло? – спросила я, покончив с сандвичем. – Насколько мне известно, вплоть до вечера девятого января Элейн оставалась в Санта-Терезе. Это был понедельник. Я знаю, что она благополучно добралась до аэропорта, и у меня есть свидетель, который видел, как она садилась в самолет. Есть и еще кое-кто, кто утверждает, что она прибыла в Майами и на машине – через Форт-Лодердейл – приехала в Бока-Рейтон. Так вот, этот некто уверяет, что Элейн недолго находилась в Бока и что в последний раз она дала о себе знать, когда была в Сарасоте, где якобы остановилась у каких-то друзей. Концовка этой истории вызывает у меня большие сомнения, но, как говорится, за что купила... Так когда же и где Беверли могла ее убить?
   – Возможно, последовала за ней во Флориду. Как раз после Нового года у нее был запой. Ее не было десять дней, домой она явилась сама не своя. Такой я ее никогда не видел. Она не сказала мне ни слова – ни где была, ни что случилось, ничего. На той неделе у меня были дела в Нью-Йорке, так что я оставил ее и улетел. Меня не было до следующей пятницы. Пока я отсутствовал, Беверли могла отправиться куда угодно. Что, если она поехала во Флориду и, как только представился случай, убила Элейн? Потом вернулась домой и – концы в воду.
   – Неужели вы это серьезно? – удивилась я. – У вас есть хоть какие-то доказательства? Хотя бы косвенные свидетельства того, что Беверли могла иметь отношение к исчезновению Элейн?
   Он покачал головой:
   – Послушайте, я понимаю, что мои рассуждения, возможно, далеки от истины. Очень надеюсь, что так оно и есть. Видимо, мне вообще не стоило затевать этот разговор...
   Пытаясь понять суть того, что наговорил Дэнзигер, я чувствовала, что все больше волнуюсь.
   – Но зачем, скажите на милость, Беверли обращаться ко мне, если это она убила Элейн?
   – Может, рассчитывала предстать в благоприятном свете. Вся эта история с наследством – удобный предлог, не подкопаешься. Предположим, когда ее извещают, что не могут связаться с Элейн, она уже знает, что та кормит рыб на дне океана. Но ведь надо что-то предпринять? Нельзя просто игнорировать это известие, потому что тогда кто-нибудь резонно поинтересуется, почему она не выказывает никаких признаков тревоги. Поэтому Беверли едет сюда и нанимает вас.
   Но он меня не убедил.
   – Только потом, когда я сообщаю ей, что хочу заявить в полицию, она вдруг начинает паниковать.
   – Верно. Но тут же понимает, что попала впросак, и обращается ко мне, чтобы я сгладил неприятное впечатление, которое могло у вас возникнуть.
   Я допила мартини, раздумывая над его словами. Все это казалось чересчур надуманным и совсем мне не нравилось. Вместе с тем следовало признать, что такое вполне возможно. Я задумчиво водила пустым бокалом по гладкой поверхности стола. Так кто же все-таки ворвался в квартиру Тилли?
   – А где была Беверли в среду вечером и в четверг утром? – спросила я.
   – Не знаю. А что вы имеете в виду? – не понял он.
   – Мне интересно, где была Беверли вечером в среду и рано утром в четверг на этой неделе. Вместе с вами?
   Дэнзигер нахмурился:
   – Нет. В понедельник вечером я улетал в Атланту, вернулся только вчера. А в чем, собственно, дело?
   Я решила пока не раскрывать карт и, пожав плечами, проронила:
   – Здесь кое-что произошло. А вы не звонили ей из Атланты?
   – Нет. Не звонил. Раньше мы, случалось, звонили друг другу по междугородному. Но теперь я испытываю облегчение, когда не вижу ее. – Он взглянул на меня поверх края бокала. – Вы не верите ни единому моему слову, угадал?
   – Верю или не верю, какое это имеет значение? Я должна установить истину. Пока же это все досужие рассуждения.
   – Понимаю. У меня нет веских доказательств, но я чувствовал, что должен выговориться. Вся эта история не дает мне покоя.
   – Хотите знать, что не дает покоя мне? – спросила я. – Как вы можете жить под одной крышей с человеком, которого подозреваете в убийстве?
   Какое-то мгновение он сидел, угрюмо потупившись, затем уголки его губ искривились в уже знакомой мне холодной и надменной улыбке. Мне показалось, он собирается что-то сказать, но он все молчал, потом закурил очередную сигарету и жестом показал официантке, чтобы та принесла счет.
* * *
   Ближе к вечеру я позвонила Роббу. Встреча с Обри Дэнзигером оставила неприятный осадок, а после двух мартини ломило в висках. Меня тянуло на воздух, хотелось солнца и движения.
   – Не хотите поехать на стрельбище? – спросила я.
   – Вы где?
   – В офисе, только заскочу домой – захвачу патроны.
   – Тогда заезжайте за мной, – сказал Джоуна.
   Я улыбнулась. У меня словно камень с души свалился.
* * *
   Над горами клубились облака, похожие на отрыжку допотопного паровозика. Старая дорога шла через перевал; мой "фольксваген" жалобно чихал и фыркал, так что пришлось переключиться с третьей передачи на вторую, а потом и на первую. Мы забирались все выше; вокруг было царство шалфея и горной сирени. По мере приближения к цели мы все более отчетливо различали вдали темную зелень кустарника, упрямо штурмующего отроги. Деревьев мало. Справа склоны, поросшие калифорнийским горцем[4] с ярко-оранжевыми вкраплениями губастика и жгуче-розовыми – колючего флокса. Буйство сумаха, или ядовитого дуба, в темной зелени которого совершенно терялась бледно-серебристая полынь – его противоядие.
   Когда мы достигли вершины, я взглянула налево. Мы находились на высоте 2500 футов над уровнем океана, который простирался внизу серой дымкой, сливаясь с такими же серыми небесами. Береговая линия тянулась насколько хватало глаз, и Санта-Тереза представлялась на ней чем-то нематериальным, словно на фотоснимке, сделанном из космоса. Горная цепь, обрываясь у океана, вновь возникала вдали в виде гряды из четырех небольших островков. Солнце здесь, наверху, палило нещадно, и в воздухе, напоенном летучим эфиром, было разлито благоухание камфары. Кое-где на склоне торчали обезображенные пронесшимся в этих местах два года назад пожаром стволы толоконника. Все, что здесь произрастает, ждет не дождется зноя, только тогда раскрываются семена, чтобы затем, в сезон дождей, прорасти. Природный цикл, который не терпит вмешательства человека.
   Под самым гребнем узкая дорога круто забирала влево и уходила вверх, петляя между громадными глыбами песчаника, которые почему-то казались всего лишь бутафорией съемочного павильона. Я остановилась на крытой гравием стоянке, мы взяли с заднего сиденья пистолеты и патроны и вышли из машины. За полчаса нашего пути мы едва ли обмолвились хотя бы словом, но сегодня тишина нисколько не тяготила меня.
   Мы внесли необходимую плату и заткнули в уши комочки ваты, чтобы не оглохнуть. Я захватила с собой еще и специальные наушники против шума. После злополучного инцидента у меня начались проблемы с ушами, и я старалась их беречь. В наушниках было слышно, как я втягиваю носом воздух – обычно на подобные вещи как-то не обращаешь внимания. Я погрузилась в тишину, где-то далеко-далеко раздавалось биение моего сердца, словно кто-то двумя этажами ниже стучал в стену. Мы прошли на стрельбище, под козырек, похожий на навес для автомобилей. Кроме нас там был всего один человек – со спортивным пистолетом 45-го калибра, на который Джоуна, едва увидев его, положил глаз. Они завели разговор о регулируемых спусковых крючках и прицелах, а я занималась тем, что вставляла патроны – восемь штук – в магазин моего скромного пистолетика. Эта штуковина без названия досталась мне в наследство от моей собственной тетки. Тетка никогда в жизни не была замужем и, когда я осталась без родителей, взяла меня к себе. В шесть лет она учила меня шить и вязать крючком, а в восемь впервые привезла сюда и показала, как стрелять в цель, в качестве упора подложив мне под руки гладильную доску, которую привезла в багажнике. С тех самых пор, как я переехала к ней, я была очарована запахом пороха. Часами просиживала на крыльце и била молотком по рассыпанным веером пистонам, терпеливо извлекая – порцию за порцией – этот восхитительный аромат. После моих занятий крыльцо было усеяно кружочками красной бумаги и испещрено серыми – размером с дырку в ремне – оспинами от сгоревшего пороха. Так продолжалось два года, по прошествии которых тетка не выдержала, решив приобщить меня к настоящему делу.
   Джоуна захватил с собой оба "кольта", и я попробовала пострелять из каждого, но они показались мне тяжеловатыми. Орехового дерева ручка "трупера" была точно каменная и тянула ладонь книзу, а четырехдюймовый ствол мешал целиться. При каждом выстреле рука у меня дергалась, как коленка, когда психиатр бьет по ней молоточком, а лицо обдавало гарью от порохового выхлопа. С "питоном" дела шли не намного лучше, поэтому, когда в ладони у меня оказалась моя собственная пушка, я почувствовала себя так, словно пожала руку старому другу.
   В пять мы собрали свое барахло и отправились в старую почтовую таверну, примостившуюся в укромном тенистом уголке неподалеку от стрельбища. Мы пили пиво, закусывая хлебом и печеной фасолью и болтая о том о сем.
   – Как продвигается твое дело? – спросил Джоуна. – Нашла что-нибудь еще?
   Я покачала головой:
   – Кое-что есть. Мне хотелось бы обсудить это с тобой. Только не сейчас.
   – У тебя усталый голос.
   Я улыбнулась.
   – Со мной вечно одна и та же история. Мне подавай немедленных результатов. Если за два дня не добиваюсь успеха, у меня начинается депрессия. А как ты?
   Джоуна пожал плечами:
   – Скучаю по детям. Выходные я всегда проводил с ними. Хорошо, что ты позвонила. Спасла от хандры.
   – И заставила наблюдать, как хандрю сама.
   Он похлопал меня по руке и слегка сжал ее в ладони, тем самым выражая свое сочувствие. И я ответила на его пожатие.
   Около половины восьмого вечера мы были у его дома. Джоуна вышел, и я поехала к себе. Устав от постоянных мыслей об Элейн Болдт, я села на диван и принялась чистить свою пушку. Пахло оружейным маслом; я неторопливо разобрала, протерла и снова собрала пистолет, и моя тревога постепенно улетучилась. После этого я разделась, закуталась в плед и взяла книгу по дактилоскопии. Я читала, пока сон не сморил меня.
* * *
   В понедельник утром по дороге в офис я заглянула в агентство "Санта-Тереза трэвел", где побеседовала с некоей Люпэ, особой, являвшей собой забавную смесь чикано и негра. Выглядела она лет на двадцать с лишним; смуглая кожа, темные, с золотым отливом, коротко стриженные курчавые волосы; маленькие, прямоугольной формы очечки, приличный темно-синий брючный костюм с галстуком в полоску. Показав ей то, что осталось от билета Элейн, я изложила свою просьбу. Моя догадка подтвердилась. Элейн вот уже несколько лет была их постоянным клиентом. Однако, внимательнее осмотрев копию билета, Люпэ насторожилась. Сдвинув очки на кончик носа, она – поверх них – устремила на меня недоуменный взгляд. У нее были золотистые, как у лемура, глаза, придававшие ее облику нечто экзотическое. Пухлые губки, аккуратный прямой носик. Длинные, овальные ногти, на вид крепкие, как когти. Может, в другой жизни она была каким-нибудь норным зверьком? Жестом, выдававшим растерянность, она поправила очки.
   – Не знаю, что и подумать, – пробормотала Люпэ. – Она все время заказывала билеты у нас, а этот, похоже, приобретен в аэропорту. – Она повернула билет лицевой стороной ко мне, напомнив мне в этот момент учительницу начальных классов, которая умудряется показывать детям картинки из иллюстрированной книжки, не прерывая при этом чтения. – Эти цифры указывают на то, что билет выдан, авиакомпанией и оплачен по кредитной карточке.
   – По какой карточке?
   – "Америкен экспресс". Она всегда ею пользовалась во время поездок. Но вот что странно. Билеты забронированы на... минуточку. Сейчас проверю. – Люпэ стала набирать на компьютере какие-то цифры – ее пальцы буквально летали по клавиатуре. По экрану со скоростью трассирующих пуль побежали зеленые строчки. Люпэ нахмурилась. – Ну да. Она должна была лететь из Лос-Анджелеса... первым классом... третьего февраля. Обратный забронирован на третье августа. Билеты оплачены.
   – Насколько мне известно, она улетела неожиданно, – сказала я. – Если это выходные, то билеты можно купить только в авиакомпании, так?
   – Совершенно верно, но она же не могла просто забыть о тех билетах, которые уже оплатила. Подождите, я проверю, забрала она их или нет. Может, она их поменяла.
   Люпэ встала, подошла к металлическому шкафу у дальней стены и принялась рыться в папках. Наконец достала одну из них и протянула мне. Это была фирменная папка агентства, на которой – набранное аккуратными печатными буквами – значилось имя Элейн Болдт. Внутри лежали авиабилеты и указатель маршрута.
   – Здесь билетов на тысячу долларов, – посетовала Люпэ. – Во всяком случае, добравшись до Бока-Рейтона, она могла бы связаться с нами.
   – Не уверена, что она добралась, – пробормотала я, похолодев, и с минуту сидела, тупо глядя на неиспользованные авиабилеты. Потом вытащила из сумочки конверт "Транс уорлд эрлайнз", который прислала мне Джулия Окснер. Сзади скрепками были прикреплены четыре корешка от багажных талонов. Люпэ пристально наблюдала за мной.
   Я вспомнила свою собственную поездку в Майами: вот я прилетела – это было утром в 4.45, – вот прошла мимо застекленных кабинок, в которых свален невостребованный багаж.
   – Вы не могли бы связаться с аэропортом Майами? – спросила я. – Я хотела бы заявить о пропаже багажа. Посмотрим, может, что и выйдет.
   – Вы потеряли багаж?
   – Да. Четыре места. Красные кожаные сумки с серыми матерчатыми ремнями. Твердые стенки. Разного размера. Думаю, одна сумка через плечо. Вот корешки. – Я бросила на стол конверт "ТУЭ", и она выписала номера.
   Я протянула ей свою карточку, и она сказала, что свяжется со мной, как только что-нибудь выяснит.
   – Еще один вопрос, – сказала я. – Это был прямой рейс?
   Люпэ взглянула на копию билета и покачала головой:
   – Ночной. С пересадкой в Сент-Луисе.
   – Спасибо.
* * *
   Зайдя в офис, я увидела, что лампочка индикатора на автоответчике мигает, и нажала кнопку воспроизведения.
   Это был Майк, мой приятель-панк.
   – Алло, Кинси? А, черт, автоответчик. Ну все равно. Позвоню позже, хорошо? Ах да! Это Майк, хотел с вами кое о чем потолковать, но сейчас у меня урок начинается. Попозже перезвоню. Пока.
   Таймер показывал, что звонили в 7.42. Может, он позвонит в поддень. Жаль, что Майк не оставил свой номер.
   Я позвонила Джоуна и сообщила ему о том, что узнала в "Санта-Тереза трэвел" – а именно, что Элейн летела ночным рейсом с пересадкой в Сент-Луисе.
   – Ты не можешь отправить ее описание в тамошнюю полицию? – спросила я.
   – Конечно, могу. Думаешь, она именно там?
   – Надеюсь.
   Мне хотелось поболтать с ним, но ничего не получилось. Раздался отрывистый стук, и дверь распахнулась. Передо мной стояла Беверли Дэнзигер. Глаза ее метали громы и молнии. Я сказала Джоуна, что перезвоню, и повесила трубку.

18

   – Проклятая стерва! – Беверли с треском захлопнула за собой дверь.
   Не очень люблю, когда ко мне обращаются подобным образом; я тотчас почувствовала, что щеки у меня пылают, а настроение портится. Мелькнула мысль: уж не собирается ли она схватиться со мной врукопашную? Я улыбнулась как ни в чем не бывало – просто чтобы показать, что нисколько не напугана ее выходкой.
   – Что случилось, Беверли? – нарочито развязным тоном осведомилась я и подумала, что лучше бы иметь что-нибудь под рукой на тот случай, если она вдруг бросится на меня. Но на глаза попались лишь тупой карандаш да катушка скотча.
   Беверли стояла подбоченившись и смотрела с вызовом:
   – Какого черта вам понадобилось связываться с Обри? Как вы посмели! Как вы посмели, чтоб вам?..
   – Я не связывалась с Обри. Он сам связался со мной.
   – Это я наняла вас. Я! Вы не имели никакого права встречаться с ним и за моей спиной обсуждать мои дела! Знаете, что я сделаю? Я подам на вас в суд!
   Я не боялась, что она подаст на меня в суд. Я боялась, что она выхватит из сумочки ножницы и нарежет из меня кусочков для лоскутного одеяла.
   Нависнув над столом, Беверли возмущенно трясла перед моим носом пальцем. В этот момент она напоминала персонаж комиксов, который, пыхтя от злости, выдувает из себя грозные реплики, и они слетают с его уст, точно воздушные шары. Жуткое зрелище: багровые щеки, подбородок по-бульдожьи выпячен, в уголках рта пузырится слюна. Она глубоко дышала, отчего грудь ее вздымалась, как кузнечные мехи. Вдруг губы у нее дрогнули, на глаза навернулись слезы, она всхлипнула, выронила сумочку и закрыла ладонями лицо. Я отказывалась что-либо понимать. Может, передо мной была сумасшедшая?