Я отправилась в располагавшуюся неподалеку редакцию и обратилась в справочный отдел с просьбой подобрать материалы по Марти Грайс. Мне нашли единственную заметку – в номере за четвертое января, на восьмой странице в разделе местной хроники.
   ПО СООБЩЕНИЮ ПОЛИЦИИ ГРАБИТЕЛЬ УБИЛ ДОМОХОЗЯЙКУ И СЖЕГ ТРУП
   Вчера вечером неизвестным злоумышленником – предположительно проникшим в дом с целью грабежа, – в собственном доме в западной части Санта-Терезы зверски убита 45-летняя домохозяйка Марта Рене Грайс. По словам детективов, миссис Грайс, проживавшей по адресу: Виа-Мадрина, 2095, было нанесено несколько ударов тупым орудием, после чего тело облито горючей жидкостью и подожжено. Пожарные, тридцать минут боровшиеся с огнем, обнаружили сильно обгоревший труп, который лежал в холле частично разрушенного пожаром дома. Соседи заметили пожар в 21.55. Жители двух ближайших домов эвакуированы, других пострадавших нет. Полиция не сообщает подробности, мотивируя это интересами следствия.
   Мне показалось странным, что это преступление столь скупо освещалось в прессе. Может, полицейским просто нечего было сказать и они постарались отделаться дежурными фразами. Если так, то это объясняло поведение Долана. Может, дело вовсе не в том, что он не хотел поделиться со мной информацией. Просто у него не было никаких доказательств? В таких ситуациях все полицейские крайне скрытны. Я отметила в блокноте то, что, на мой взгляд, могло представлять интерес, и отправилась в библиотеку. Там я взяла вышедшую прошлой весной адресную книгу по Санта-Терезе. Марта Грайс значилась по адресу: Виа-Мадрина, 2095, вместе с неким Леонардом Грайсом, строительным подрядчиком. Я предположила, что это ее муж. В газетной заметке о нем не было ни слова. Интересно, где он был, когда произошла трагедия? Я выяснила, что по соседству, в доме 2093, жили Оррис и Мэй Снайдер. Оррис был на пенсии, однако ничего не говорилось о том, чем он занимался прежде. Я выписала имена и номер телефона. Интересно, удастся ли узнать, что за всем этим кроется? Возможно, Элейн была свидетелем чего-то такого, о чем не хотела говорить? Мне все больше нравилась эта идея. У меня появилась совершенно новая версия.
   Взяв со стоянки машину, я покатила на Виа-Мадрина. Было ровно двенадцать, на улицы высыпали школьники: девочки в джинсах, коротеньких белых носочках и на высоких каблуках; мальчишки в летних брюках типа "чинос" и фланелевых рубашках. В Калифорнии соотношение панков и нормальных детей приблизительно один к трем, но большинство последних почему-то предпочитало ходить черт знает в чем. Некоторые носили чудовищного вида комбинезоны, другие – камуфляжную форму, напоминая штурмовиков, приготовившихся к воздушному десанту. У половины девиц в каждом ухе красовалось по три-четыре побрякушки. Что касается причесок, они отдавали предпочтение "мокрой" химии или хвостикам, которые торчали в разные стороны, словно фонтанчики.
   Возле кондоминиума околачивались несколько юных особ, они сосредоточенно курили, распространяя вокруг запах гвоздики. Подбитые плечи, длинные ногти с зеленым маникюром, темно-красная губная помада – девицы походили на жен военных образца сорок третьего года, из тех, что посещали танцы, которые устраивала Объединенная служба организации досуга войск.
   Краем уха я услышала обрывок их разговора:
   – А я: "Твою мать, о чем, по-твоему, я тебе говорю, недоносок?!" А он мне: "Слушай, сучка, я тебе ничего не делал, так что это твои проблемы".
   Улыбнувшись про себя, я с интересом взглянула на дом Грайсов. Это было выкрашенное в белый цвет одноэтажное строение с мезонином и приземистой Г-образной верандой вдоль фасада, которая покоилась на деревянных брусочках, когда-то подложенных на стойки из красного кирпича. Создавалось впечатление, будто домишко приподняли на домкрате и он готов рухнуть в любой момент. Во дворе царило запустение; кусты гортензии у крыльца все еще не оправились после пожара, листья пожухли и потемнели, хотя кое-где уже тянулись к свету молодые побеги. Прихваченные огнем оконные переплеты обуглились. На столбике была вывешена табличка, запрещавшая посторонним входить в дом. Меня интересовало, успела ли там побывать бригада спасателей. Я надеялась, что в доме все осталось таким, каким было сразу после пожара, хотя это представлялось маловероятным. И еще. Мне хотелось бы потолковать с Леонардом Грай-сом, однако все указывало на то, что дом необитаем. Даже стоя на улице, я явственно различала горьковато-кислый запах пепелища, смешанный с прогорклой сыростью, оставшейся после тушения пожара.
   Я уже направилась было к парадному кондоминиума, когда внимание мое привлекла чья-то фигура, отделившаяся от небольшого деревянного строения – вроде сарая, – примостившегося в глубине двора у дома Грайсов. Заинтригованная, я остановилась. Мальчишка, лет семнадцати с виду. У него была прическа а-ля индеец из племени могавков – ярко-розовый клок сена на макушке и выбритые виски. Он шел опустив голову, держа руки в карманах формы армейского образца. Я вдруг вспомнила, что уже видела его раньше – из окна квартиры Элейн, когда была там в первый раз. Он стоял внизу на улице, лениво сворачивая косячок. Я резко изменила направление и прибавила шагу с тем расчетом, чтобы перехватить его на границе участка Грайсов.
   – Привет, – сказала я.
   Вздрогнув от неожиданности, он остановился и, увидев меня, улыбнулся той нарочито вежливой улыбкой, какую дети приберегают специально для взрослых.
   – Привет.
   Лицо как-то не очень вязалось с его общим обликом. Глубоко посаженные глаза цвета нефрита, оттененные темными ресницами и бровями, которые сходились на переносице. Чистая белая кожа, обаятельная улыбка, обнаруживавшая слегка выступающие вперед зубы. Он покосился куда-то в сторону и хотел пройти мимо, но я схватила его за рукав.
   – Можно с тобой поговорить?
   Он вопросительно посмотрел на меня, затем воровато оглянулся:
   – Со мной?
   – Да. Я видела, как ты выходил из того сарая. Ты живешь где-то поблизости?
   – Что? А-а, ну да, пара кварталов отсюда. Это дом моего дяди Леонарда. Я проверяю, все ли на месте. – У него был тонкий, почти девичий, голосок.
   – А что именно?
   В нефритовых глазах затеплилось любопытство.
   – Вы из полиции, что ли?
   – Я частный детектив. Мое имя Кинси Милхоун.
   – Да ну? Здорово! А меня зовут Майк. Вы охраняете дом или как?
   Я покачала головой:
   – Я тут по другому делу, но слышала о пожаре. Ведь погибшая женщина приходилась тебе тетей?
   Улыбка на его лице погасла.
   – Да, точно. Черт, поганое было дело. То есть мы-то с ней не были особенно близки, но вот мой дядя – он совсем сдал после этого случая. У него натурально крыша поехала. Ой, извините, – сконфузился он. – Он просто, как "овощ" накокаиненный – ей-богу. Живет у другой моей тетки.
   – Не подскажешь, как с ним связаться?
   – Э-э. Тетку зовут Лили Хоуи. Я бы рад вам помочь, да вот забыл номер телефона.
   Мальчишка вдруг покраснел – эффект получился поразительный. Розовые волосы, зеленые глаза, розовые щеки, зеленая армейская форма. В своей торжественной непосредственности он был похож на праздничный пирог. Он растерянно провел ладонью по волосам, торчавшим на макушке словно метелка.
   От моего взгляда не ускользнуло, что парень занервничал.
   – И что же ты там делал? – спросила я.
   Он оглянулся на сарай и смущенно пожал плечами:
   – Проверял замок. Знаете, я к этому серьезно отношусь, как шизик. То есть если бедолага платит мне десять монет в месяц, я не хочу ударить в грязь лицом. Вы что-то еще хотели? Потому что мне надо перекусить и возвращаться в школу.
   – Разумеется. Может, как-нибудь снова встретимся.
   – Конечно. С удовольствием. В любое время. – Он улыбнулся и, не спуская с меня глаз, попятился, наконец, повернулся и зашагал прочь. Я провожала взглядом тщедушную фигурку с худенькими плечами и узкими бедрами, и меня не покидало странное, тревожное ощущение. Я пока не понимала, откуда оно взялось, но что-то было нечисто. Эта нарочитая услужливость и взгляд – бесхитростный и в то же время лукавый... ребенок, чья совесть чиста по той причине, что она у него напрочь отсутствует. Я подумала, что не следует сбрасывать его со счетов, и вошла во двор кондоминиума.

7

   Тилли поливала из шланга дорожки, тугой струей воды сбивая мусор и опавшие листья. Капли воды блестели на остроконечных пальмовых листьях; пахло резиной и влажной землей. Под гигантскими папоротниками были проложены тропинки из камней, хотя трудно было вообразить, что кому-то могло прийти в голову гулять в этих зарослях. Здесь был сущий рай для долгоножек. Увидев меня, Тилли радостно улыбнулась и отпустила ручку на шланге, перекрыв подачу воды. Худощавая, в джинсах и майке с короткими рукавами, она даже в свои шестьдесят с лишним чем-то смахивала на девчонку.
   – Надеюсь, вам удалось поспать? – спросила я.
   – Что вы, пока не укрепят окна, я не собираюсь оставаться в этой проклятой квартире. Не знаю, может, поставлю еще сигнализацию. А это... – она кивнула на шланг, – надо же чем-то занять себя. Любое дело как-то успокаивает, не находите? Поливать дорожки – это забава для взрослых. Когда я была маленькой, отец никогда не позволял мне поливать.
   – Вы уже были в полиции?
   – Да-да, я схожу, попозже. Хотя, по правде говоря, мне совсем не хочется.
   – Я туда заходила – оставила заявление об исчезновении Элейн.
   – И что они вам сказали?
   Я пожала плечами:
   – Ничего особенного. Сделают что смогут. Я там встретила следователя, который занимался делом об убийстве Марти Грайс. Он говорит, Элейн приглашали для дачи показаний, но она так и не объявилась в полиции. Вы не помните, как скоро после того случая она уехала во Флориду?
   – Минуточку, дайте подумать. Это было на той же неделе. То, что случилось с Марти, сильно на нее подействовало. Поэтому она и уехала. По-моему, я рассказывала об этом.
   – Вы говорили, ей нездоровилось.
   – Это верно. С другой стороны, у нее вечно были какие-нибудь болячки. Она сказала, что из-за этого убийства всего боится и что, может быть, перемена места пойдет ей на пользу. Подождите. – Тилли подошла к кустам и закрутила кран; когда из шланга вытекла последняя струйка воды, она свернула его кольцом и обернулась ко мне, вытирая о джинсы мокрые ладони. – Думаете, она что-то знала?
   – Думаю, этим вопросом стоит заняться, – ответила я. – Одно окно в ее квартире выходит на дом Грайсов. Может, она видела злоумышленника.
   Тилли скептически хмыкнула:
   – В темноте?
   Я пожала плечами:
   – Понимаю, звучит неубедительно, но просто ума не приложу, как еще объяснить ее поведение.
   – Но почему она не заявила в полицию, если знала, кто это был?
   – Кто знает? Может, растерялась. Люди иногда начинают паниковать. Им не нравится быть замешанными в такие истории. Может, она чувствовала, что ей что-то угрожает.
   – Ну да, она действительно нервничала, – задумчиво произнесла Тилли. – Но в ту неделю я тоже была сплошной комок нервов. Вы зайдете?
   – Пожалуй, да. Думаю, надо взглянуть на ее счета. По крайней мере мы можем узнать, когда и в каком месте она в последний раз пользовалась кредитом по открытому счету. А что-нибудь еще приходило на ее имя?
   – Да, кое-что. Я вам покажу.
   Вслед за Тилли я прошла в коридор.
   Она открыла дверь и направилась в гостиную к секретеру. Стекла на дверцах были выбиты, так что Тилли не понадобилось отпирать какие-нибудь замочки, однако она вдруг в нерешительности остановилась и поднесла указательный палец к щеке, словно готовясь позировать для фотографа.
   – Странно, – пробормотала она.
   – Что? – Я подошла к секретеру и заглянула внутрь. Ночью мы убрали книги, которые прежде стояли в секретере на полках, и теперь там ничего не было, если не считать бронзовой фигурки слоника и забранной в рамку фотографии щенка с палкой в зубах.
   – Счета Элейн... они пропали, – пролепетала Тилли, поворачиваясь ко мне, затем еще раз взглянула на полки и принялась выдвигать ящики. – Все это очень странно.
   Она пошла на кухню и стала рыться в черном полиэтиленовом мешке, куда мы свалили мусор и битое стекло. Но ничего не нашла.
   – Кинси, вчера счета лежали в секретере. Я собственными глазами видела. Куда они могли деться?
   Она явно была озадачена. Впрочем, не требовалось большого ума, чтобы предположить очевидное – что она и сделала:
   – Может, это она их взяла? Та женщина? Может, именно за этим она и приходила?
   – Не знаю, Тилли, – сказала я. – Хотя мне с самого начала показалось, что в этой истории не все так просто. Вряд ли кто-то будет врываться в дом только за тем, чтобы перевернуть все вверх дном. Вы уверены, что счета были здесь?
   – Разумеется. Там лежали ее старые счета, и я положила туда же те, что пришли недавно. Они были там, точно. Но не помню, чтобы они попадались мне на глаза, когда мы убирались. А вы?
   Я припомнила, что видела злополучные счета только однажды – когда впервые попала в квартиру Тилли. Но зачем кому-то могло понадобиться воровать их? Чертовщина какая-то.
   – Может, она хотела до смерти перепугать вас, чтобы вы не путались под ногами и дали ей возможность обыскать дом? – размышляла я вслух.
   – Что ж, в таком случае это была гениальная мысль. Я ни за что не рискнула бы высунуть нос из комнаты. Но зачем ей это нужно? Не понимаю.
   – Я тоже. Можно достать копии счетов, просто это страшная головная боль, и мне, разумеется, не хотелось бы с этим возиться.
   – Интересно, у кого же все-таки есть ключ от моей квартиры. От ужаса у меня просто кровь стынет в жилах.
   – Я вас понимаю. Послушайте, Тилли. В этом деле слишком много непонятного. Просто голова идет кругом. Я хочу разобраться с убийством Марта. Оно должно иметь какое-то отношение к исчезновению Элейн. Вы давно разговаривали с Леонардом Грай-сом?
   – О-о... Он не показывался с тех пор, как все это произошло, – ответила она. – Я его вообще не видела.
   – А что скажете насчет Снайдеров? Может, они что-то знают?
   – Вероятно. Хотите, я поговорю с ними?
   – Нет-нет, не беспокойтесь. Я сама этим займусь. И еще одно. Кажется, у Леонарда Грайса есть племянник... знаете, стриженный под индейца?
   – Майк.
   – Вот-вот. Что, если это был он – ночью? Я только что встретила его на улице. Сложение у него не очень. В темноте его вполне можно принять за женщину.
   – Вряд ли. – Она скептически покачала головой. – Не могу утверждать наверняка, но, по-моему, это был не он.
   – Да, наверное, я ошибаюсь. Не люблю строить догадки относительно половой принадлежности. В самом деле, это мог быть кто угодно. Схожу к Снайдерам. Может, они что-то скажут. До встречи.
* * *
   Дом 2093 во многом напоминал тот, что сгорел... такого же размера участок, та же каркасная конструкция, выкрашенная белой краской, тот же грубый красный кирпич, напоминающий огнеупорную глину. Я заметила вывеску "Продается", поверх которой была наклеена свежая, гласившая: "Продано". У меня возникло такое ощущение, будто я опоздала на аукцион. Во дворе под сенью огромного вяза царила сумрачная прохлада; ствол дерева был увит плющом, который стлался повсюду, практически заглушив дорожку. Я поднялась по ступенькам веранды и постучала в дверь-сетку в алюминиевой раме. Окошко на входной двери было забрано белоснежной занавеской. Прошло около минуты, наконец занавеска шелохнулась – кто-то рассматривал меня в образовавшуюся щелку.
   – Мистер Снайдер?
   Занавеска вернулась на место, дверь открылась, и передо мной предстала благообразная фигура старика лет семидесяти с лишним. Видимо, с возрастом к нему вернулась свойственная здоровым младенцам склонность к полноте, а в глазах появилось по-детски непосредственное выражение сосредоточенного любопытства.
   Я достала свою визитную карточку.
   – Мое имя Кинси Милхоун. Вы не уделите мне несколько минут? Я ищу Элейн Болдт, она живет в том кондоминиуме. Ее соседка, Тилли Алберг, посоветовала мне поговорить с вами. Вы не возражаете?
   Мистер Снайдер отодвинул задвижку на двери-сетке.
   – Помогу, чем смогу. Проходите. – С этими словами он открыл дверь, и я проследовала за ним.
   В доме было темно, как в чулане, и пахло вареным сельдереем. Откуда-то донесся резкий, надтреснутый крик:
   – Что там, Оррис? Кто там такие?
   – Это пришли от Тилли!
   – Кто?
   – Подождите минуточку, – обратился он ко мне. – Она глухая как пень. Посидите пока.
   С этими словами он шаркая двинулся в глубь дома. Я опасливо примостилась на краешке мягкого кресла с деревянными подлокотниками. Кресло было обито темно-бордовым плюшем с набивным узором из листьев диковинной формы. Обивка обветшала, и из нее торчали пружины; пахло пылью. Напротив стоял такой же диван, заваленный газетами, и низкий журнальный столик красного дерева, в крышку которого был вставлен овальный кусок стекла. Стекло, впрочем, едва угадывалось, поскольку на столике чего только не было: кипа старых книг в драных бумажных переплетах; пластмассовые цветы в керамической вазе, выполненной в форме двух мышей, которые обнимаются, стоя на задних лапках; две воздетые к небу бронзовые ладони; шесть карандашей со стертыми ластиками; пузырьки с лекарствами; стакан с горячим – судя по влажному следу на стекле – молоком и, наконец, нечто напоминавшее горку бог весть как попавших сюда блинчиков, завернутых в целлофан. Я подалась вперед и прищурилась – оказалось, это оплывшая свеча в подсвечнике. Стол можно было смело вытаскивать во двор и объявлять распродажу.
   Было слышно, как где-то в глубине дома мистер Снайдер досадливо объясняет жене суть происходящего:
   – Никто ничего не продает. Это женщина, которую прислала Тилли. Она говорит, что ищет миссис Болдт! Болдт!!! Вдова из квартиры, что над Тилли, она еще играла в карты с Марта и Леонардом.
   Возникла пауза, затем до меня снова донесся сердитый голос мистера Снайдера:
   – Нет! Тебе не надо никуда идти! Сиди здесь. Я сам разберусь.
   Когда он вновь появился передо мной, лицо у него было багровое. У мистера Снайдера оказалась тщедушная впалая грудь, что было особенно заметно на фоне отличавшегося внушительными размерами живота. Ремень ему приходилось застегивать под животом, и он то и дело раздраженно поддергивал штаны, словно боялся потерять их. На нем были шлепанцы на босу ногу, из-под коротковатых брюк торчали бледные, начисто лишенные растительности лодыжки, похожие на вываренные в бульоне кости.
   – Зажгите там свет, – сказал он. – Она страсть как любит экономить электроэнергию. Я даже днем хожу как слепой.
   Я протянула руку к торшеру и дернула шнурок выключателя. С каким-то жужжанием загорелась единственная лампочка – ватт на сорок, не больше, – и толку от нее было мало. Я услышала доносившееся из коридора шарканье.
   Толкая перед собой ходунок, появилась миссис Снайдер, маленькая дряхлая старушонка с подрагивающей нижней челюстью. Она не сводила глаз с пола, а переставляя ноги, производила ими чмокающий звук, словно ей приходилось отрывать ступни от липких, натертых лаком половиц. Наконец она остановилась, вцепившись дрожащими руками в перекладину ходунка.
   Я встала, решив, что пора дать о себе знать, и спросила:
   – Не хотите ли присесть?
   Подслеповато щурясь, она скользнула взглядом по стенам, пытаясь обнаружить источник звука. У нее была крохотная головка, похожая на сморщенную тыкву, которую так давно сняли с бахчи, что она сопрела изнутри. Маленькие, домиком, глазки, выпирающий, словно свечной фитиль, нижний зуб. Она, казалось, была не совсем в себе.
   – Что? – спросила она упавшим голосом, явно не рассчитывая услышать ответ, которым ее, по всей видимости, давно никто не удостаивал.
   Снайдер нетерпеливо махнул мне рукой:
   – Оставьте ее, с ней все в порядке. Да и врач советует ей больше двигаться.
   Мне было неловко. Миссис Снайдер выглядела беспомощным и озадаченным ребенком, который уже научился вставать в кроватке, но еще не знает, как ему снова сесть.
   Не обращая на нее внимания, мистер Снайдер сел на диван, широко расставив при этом ноги, пустое пространство между которыми занял его живот, похожий на набитую хозяйственную сумку и выглядевший таким же нелепым, как накладная манишка у клоуна. Он уперся руками в колени и подался вперед, давая понять, что весь внимание, словно я собиралась записать полную историю его жизни для цикла передач "Жизнь и судьба".
   – Вот уж сорок лет, как мы живем в этом доме, – начал он. – Приобрели его аж в сорок третьем году за четыре тыщи долларов. Бьюсь об заклад – вы и не слышали о таких ценах. Сегодня это стоит никак не меньше ста пятнадцати тыщ. И это только участок, на котором мы сидим. Дом в счет не берем. Они там могут все здесь снести и построить чего пожелают. А эта – черт ее побери! – не может даже в отхожее место со своим ходунком заползти. Леонард, наш то есть сосед, почти уже продал свой дом за сто тридцать пять тыщ, он и бумаги все справил, а тут все возьми да и лопни. Это его доконало. Жаль его, ей-богу. Дом сгорел. Жену убили. Знаете, как теперь говорят... слишком многого хотел.
   Слушая его разглагольствования, я подумала, что мне, пожалуй, здорово повезло. Я-то была готова даже немного приврать, чтобы выудить у него все, что ему известно и об Элейн Болдт, и об убийстве Марти Грайс. Но Оррис Снайдер избавил меня от необходимости идти на какие бы то ни было ухищрения. Он охотно давал показания, словно предвосхищая возможные вопросы. Тут до меня дошло, что он замолчал и выжидающе смотрит на меня.
   – Так вы продали свой дом? – торопливо спросила я. – Я видела табличку...
   – Точно, продали, – с гордостью в голосе отвечал он. – Когда нам здесь все соберут, мы можем переезжать в дом для престарелых. Нам там положено место. Мы у них в списке, и все такое. Она совсем плоха. То и дело забывает, где находится. Случись пожар – она и не заметит.
   Я посмотрела на его жену. Она стояла, сжав негнущиеся колени, и, казалось, вот-вот рухнет замертво. Но Снайдер вроде бы совсем не замечал ее – с таким же успехом это могла быть вешалка.
   Он продолжал, словно подстегиваемый вопросами, которые задавали ему из невидимого глазом зала:
   – Так-то. Продал. На нее, бывает, находит, но дом записан на мое имя, я единоличный владелец. Купил всего за четыре тыщи, а? Выгодное дельце, верно?
   – Да, неплохо, – машинально согласилась я и снова посмотрела на его жену. Ноги у нее дрожали.
   – Почему бы тебе не лечь в постель, Мэй? – перехватив мой взгляд, гаркнул Снайдер и удрученно покачал головой. – Она плохо слышит. То слышит, то не слышит. Ей даже снимки уха делали. А все, что видит, – это живые тени. На прошлой неделе ножка этого ее ходунка застряла в двери чулана, так она сорок шесть минут не могла отцепиться. Старая карга.
   – Хотите, помогу уложить ее в постель? – спросила я.
   Снайдер поерзал, потом оперся рукой о диван и медленно поднялся. Приблизившись вплотную к жене, он прокричал ей на ухо:
   – Мэй, иди полежи. Потом принесу тебе кусок пирога.
   Она буравила непонимающим взглядом его шею, но я готова была поклясться, что она точно знала, чего от нее добиваются, и что на нее просто нашло.
   – Зачем ты включил свет? – спросила она. – Ведь еще день.
   – Эта лампочка обходится всего в пять центов, – сказал Снайдер.
   – Что?
   – Я говорю, на улице уже темно хоть глаз выколи, и тебе пора спать! – заорал он.
   – Хорошо, – согласилась она. – В таком случае я пойду.
   Она принялась старательно разворачивать ходунок – каждое движение давалось ей с трудом. Взгляд скользнул в мою сторону, и тут она, похоже, догадалась, что они не одни.
   – Кто там?
   – Одна женщина, – поспешно объяснил Снайдер. – Я рассказывал ей про то, как не повезло Леонарду.
   – Ты сказал ей, что я слышала в ту ночь? Расскажи, как я не могла уснуть из-за стука. Вешал картины... бум, бум, бум. Я даже приняла таблетку, так у меня разболелась голова.
   – Мэй, это было в другой день. Сколько тебе повторять? Этого не могло быть, потому что его не было дома, а кроме него стучать некому. Грабители не развешивают картины.
   Он взглянул на меня и многозначительно повертел указательным пальцем у виска, давая понять, что у нее не все дома.
   – Стучит и стучит, – бормотала она себе под нос, толкая перед собой ходунок, словно это была какая-нибудь вешалка для белья.
   – Беда с ней, – произнес Снайдер. – Ходит под себя. Пришлось вытащить всю мебель из столовой и поставить туда ее кровать, туда, где раньше стоял буфет. Я сказал, что переживу ее, в тот самый день, как мы поженились. Она действует мне на нервы. С самого первого дня. Лучше жить с говяжьей тушей.