— Дай чуть вперед, — сказал Роджер, не сводя глаз с рыбы.
   — Есть чуть вперед, — ответил Томас Хадсон.
   — Мотай леску, — сказал Дэвиду Эдди.
   Томас Хадсон увидел вертлюжок поводка, показавшийся над водой.
   — Еще немного вперед, — сказал Роджер.
   — Есть еще немного вперед, — повторил Томас Хадсон.
   Он следил за рыбой и поворачивал катер в том направлении, куда она плыла. Теперь рыба была видна ему вся — лиловая длина ее тела, широкий, торчащий вперед меч, вспарывающий воду плавник на широкой спине и огромный хвост, который, почти не двигаясь, посылал ее вперед.
   — Дай еще немного, — сказал Роджер.
   — Есть дать еще немного.
   Дэвид вывел поводок лески наружу.
   — Ты готов, Эдди? — спросил Роджер.
   — Готов, — сказал Эдди.
   — Следи за ней, Том, — сказал Роджер и, наклонившись над кормой, ухватил поводок. — Ослабь тормоз, — сказал он Дэвиду и, поднимая, придерживая тяжелый поводок, стал медленно выводить рыбу ближе к багру.
   Рыба шла наверх — широкая, длинная, как затонувшее бревно. Дэвид следил за ней, в то же время поглядывая на вершинку удилища и стараясь, чтобы его не захлестнуло леской. Впервые за шесть часов спина, руки и ноги у него не чувствовали напряжения, и Томас Хадсон видел, как подрагивают, дергаются у мальчика мускулы на ногах. Эдди с багром нагнулся над кормой, а Роджер медленно, равномерно вел поводок кверху.
   — Больше тысячи фунтов потянет, — сказал Эдди. Потом очень тихо: — Роджер, крючок держится на ниточке.
   — Сможешь дотянуться до нее? — спросил Роджер.
   — Пока нет, — сказал Эдди. — Легче, легче, не спешите.
   Роджер продолжал подтягивать поводок, и огромная рыба постепенно приближалась к катеру.
   — Сейчас оборвется, — сказал Эдди. — На честном слове держится.
   — А теперь достанешь? — спросил Роджер. Голос у него не изменился.
   — Нет еще, — так же тихо сказал Эдди.
   Роджер поднимал рыбу мягко, со всей осторожностью, на какую только был способен. И вдруг напряжение исчезло из его тела, и он выпрямился, держа в обеих руках провисший поводок.
   — Нет. Нет. Нет. Боже мой, нет! — сказал Том-младший.
   И в ту же минуту Эдди с багром кинулся в воду, пытаясь дотянуться до рыбы и забагрить ее.
   Но все было напрасно. Огромная рыбина, похожая на большую темно-лиловую птицу, постояла в глубине, потом медленно пошла вниз. Они смотрели, как она опускалась, становясь все меньше и меньше, и наконец исчезла из виду.
   Шляпа Эдди плавала по спокойной воде, а сам он держался за багор. Веревка от багра тянулась к пиллерсу на корме. Роджер обнял Дэвида, и Томас Хадсон увидел, что плечи у мальчика трясутся. Но он предоставил его Роджеру.
   — Спусти трап, помоги Эдди влезть, — сказал он Тому-младшему. — Энди, возьми удилище. Вынь его из гнезда.
   Роджер поднял Дэвида, донес его до койки у правого борта и положил там. Он продолжал обнимать мальчика, а тот лежал на койке ничком.
   Эдди, весь мокрый, влез на катер и стал переодеваться. Эндрю выловил багром его шляпу, а Томас Хадсон успел сходить в каюту за рубашкой и брюками для Эдди и за рубашкой и шортами для Дэвида. Он с удивлением отметил, что ничего не чувствует, кроме жалости и любви к Дэвиду. Эта схватка с рыбой иссушила в нем все другие чувства.
   Когда он вернулся, Дэвид, голый, по-прежнему лежал на койке лицом вниз, а Роджер растирал его спиртом.
   — Плечи больно и копчик, — сказал Дэвид. — Там, пожалуйста, потише, мистер Дэвис.
   — Это где натерло, — сказал ему Эдди. — Сейчас отец смажет тебе руки и ноги меркурохромом. Это не больно.
   — Надень рубашку, Дэви, — сказал Томас Хадсон. — А то простудишься. Том, принеси ему одеяло какое полегче.
   Томас Хадсон смазал меркурохромом те места, где лямки натерли мальчику спину, и помог ему надеть рубашку.
   — Я уже ничего, — тусклым голосом проговорил Дэвид. — Я хочу кока-колы. Можно, папа?
   — Пожалуйста, — сказал Томас Хадсон. — А потом Эдди разогреет тебе суп.
   — Я не голоден, — сказал Дэвид. — Я сейчас не смогу есть.
   — Ну, подождем немного, — сказал Томас Хадсон.
   — Я понимаю, каково тебе, Дэви, — сказал Эндрю, подавая ему бутылку кока-колы.
   — Никому этого не понять, — сказал Дэвид.
   Томас Хадсон объяснил старшему сыну, каким курсом идти к острову.
   — Смотри, чтобы моторы работали синхронно, на триста оборотов, Томми, — сказал он. — Когда стемнеет, будет виден маяк, а потом я произведу корректировку.
   — Ты меня почаще проверяй, папа. Скажи, тебе так же тошно, как мне?
   — Тут ничего не поделаешь.
   — А Эдди попытался что-то сделать, — сказал Том-младший. — Не каждый прыгнул бы в океан за какой-то рыбой.
   — Эдди был на волоске, — сказал ему отец. — Ты представляешь себе, что могло бы случиться, если бы он забагрил ее не с катера, а в воде?
   — Эдди бы справился, — сказал Том-младший. — Ну как, синхронно они работают?
   — К моторам надо прислушиваться, — сказал ему отец, — а не только на тахометры поглядывать.
   Томас Хадсон подошел к койке и сел рядом с Дэвидом. Мальчик был закутан в легкое одеяло, и Эдди возился с его руками, а Роджер смазывал ему меркурохромом ноги.
   — А-а, папа, — сказал он и посмотрел на Томаса Хадсона, а потом отвел глаза в сторону.
   — Жаль, Дэви, очень жаль, — сказал ему отец. — Ты так с ней сражался. Лучше Роджера, лучше всех, кого я знаю.
   — Большое спасибо, папа. Только не надо об этом говорить.
   — Дать тебе чего-нибудь, Дэви?
   — Если можно, еще кока-колы, — сказал Дэвид.
   Томас Хадсон вынул из ящика для наживки бутылку охлажденной на льду кока-колы и откупорил ее. Он сел рядом с Дэвидом, и мальчик выпил всю бутылку, держа ее в руке, которую Эдди уже успел обработать.
   — Суп скоро будет готов. Он уже закипает, — сказал Эдди. — Том, а соус не подогреть? К салату из крабов?
   — Подогрей, — сказал Томас Хадсон. — Мы с утра ничего не ели. А Роджер так за весь день не выпил ни глотка.
   — Только что — бутылку пива, — сказал Роджер.
   — Эдди, — сказал Дэвид. — А сколько она весила, по правде?
   — Больше тысячи фунтов, — сказал ему Эдди.
   — Спасибо вам, что вы прыгнули за борт, — сказал Давид. — Большое спасибо, Эдди.
   — Да ну, чего там! — сказал Эдди. — А что еще было делать?
   — Папа, как по-твоему, в ней, правда, было тысяча фунтов? — спросил Дэвид.
   — Безусловно, — сказал Томас Хадсон. — Мне такие громадины ни разу не попадались, ни марлины, ни меч-рыбы.
   Солнце спряталось, и катер шел по спокойному морю, шел, урча моторами, быстро бороздя ту самую воду, по которой они так медленно продвигались все эти часы.
   Эндрю тоже примостился на краю широкой койки.
   — Ну, что, наездник? — сказал ему Дэвид.
   — Если бы ты выловил эту рыбу, — сказал Эндрю, — ты стал бы самым знаменитым мальчиком на свете.
   — А я не хочу быть знаменитым, — сказал Дэвид. — Предоставляю это тебе.
   — А мы бы прославились как твои братья, — сказал Эндрю. — Серьезно.
   — А я бы прославился как твой друг, — сказал Роджер.
   — А я бы прославился как рулевой, — сказал Томас Хадсон. — А Эдди — как гарпунщик.
   — Уж Эдди-то непременно прославился бы, — сказал Эндрю. — А Томми прославился бы тем, что он столько коктейлей приготовил. Идет страшная битва, а Томми знай носит стаканы.
   — А рыба? Она бы не прославилась? — спросил Дэвид. Он уже был таким, как всегда. Во всяком случае, голос у него звучал, как всегда.
   — Она бы прославилась больше всех, — сказал Эндрю. — Она бы себя обессмертила.
   — Надеюсь, ей ничего не сделалось, — сказал Дэвид. — Надеюсь, она цела и невредима.
   — Конечно, — сказал Роджер. — По тому, как в ней сидел крючок и как она сопротивлялась, я знаю, что ей ничего не сделалось.
   — Когда-нибудь я вам расскажу, как все было, — сказал Дэвид.
   — Расскажи сейчас, — потребовал Энди.
   — Сейчас я устал, и вообще вы подумаете, я сумасшедший.
   — Расскажи. Ну хоть немножко, — пристал к нему Эндрю.
   — Не знаю, стоит или нет. Папа, как по-твоему?
   — Давай, давай, — сказал Томас Хадсон.
   — Ну… — сказал Дэвид, зажмурившись. — В самые тяжелые минуты, когда мне было труднее всего, я не различал, где она и где я.
   — Понимаю, — сказал Роджер.
   — И тогда я полюбил ее больше всего на свете.
   — Прямо-таки полюбил? — спросил Эндрю.
   — Да. Полюбил.
   — Фью! Вот уж чего не понимаю, — сказал Эндрю.
   — Когда она стала подниматься, я так ее любил, что сил моих не было, — сказал Дэвид, все еще зажмурившись. — Мне хотелось только одного: увидеть ее как можно ближе.
   — Понимаю, — сказал Роджер.
   — Теперь мне плевать, что я ее упустил, — сказал Дэвид. — И плевать мне, что я не поставил рекорда. А ведь думал, что мне хочется его поставить. Очень хорошо, что она цела и я цел. Мы с ней не враги.
   — И хорошо, что ты поделился с нами, — сказал Томас Хадсон.
   — Большое вам спасибо, мистер Дэвис, за то, что вы сказали мне, когда она в первый раз ушла вглубь. — Дэвид говорил, не открывая глаз.
   Томас Хадсон так и не узнал, что сказал ему Роджер.

X

   Вечером, в последние часы штиля, перед тем как поднялся ветер, Томас Хадсон сидел в своем кресле с книгой в руках. Остальные уже легли, а он знал, что заснуть не сможет, и решил читать до тех пор, пока не начнут слипаться глаза. Но из чтения тоже ничего не получалось, и тогда он стал думать о прошедшем дне. Он перебирал его в памяти весь с начала и до конца и думал о том, как далеко отошли от него сыновья, кроме разве Тома, или как далеко отошел он от них.
   Дэвид отошел к Роджеру. Томас Хадсон всегда хотел, чтобы Дэвид взял от Роджера все, что возможно, потому что в действии Роджер был настолько же хорош и разумен, насколько нехорош и неразумен он был в своей жизни и своей работе. Для Томаса Хадсона Дэвид всегда оставался загадкой. Горячо любимой, но все же загадкой. Роджер понимал его лучше, чем родной отец. Томас Хадсон обычно радовался, что они так хорошо понимают друг друга, но сегодня ему от этого было как-то не по себе.
   А еще его огорчил своим поведением Эндрю, хоть он и знал, что Эндрю есть Эндрю и что он еще ребенок и его нельзя судить слишком строго. Ничего плохого он, в сущности, не сделал, даже напротив. Но что-то в нем было такое, что не внушало доверия.
   Ну можно ли так эгоистично и мелочно рассуждать о тех, кого любишь, подумал он. Не лучше ли было просто вспомнить события дня без того, чтобы копаться в них, выискивая дурное? Ложись-ка в постель, сказал он себе, и постарайся уснуть. А все прочее к черту. И утром сразу включись в обычный жизненный ритм. Мальчикам не так уж много времени осталось пробыть здесь. Вот и позаботься о том, чтобы они получше провели это оставшееся время. Я старался, возразил он себе. Я старался, чтобы им было хорошо и Роджеру тоже. Тебе и самому было очень хорошо, подумал он. Да, конечно. Но вот сегодня мне отчего-то сделалось страшно. Ладно, сказал он себе; собственно говоря, в каждом дне легко что-то найти, от чего может сделаться страшно. Ложись в постель, авось повезет, и ты успеешь выспаться до утра. И помни: главное — это чтобы завтра всем было хорошо и приятно.
   Ночью поднялся юго-западный ветер, и к рассвету он дул с почти ураганной силой. Пальмы гнулись под ним, хлопали ставни, разлетались бумаги, и на песке оседала пена прибоя.
   Когда Томас Хадсон встал, Роджера уже не было. Мальчики еще спали, и он позавтракал один, просматривая почту, пришедшую с рейсовым судном, которое раз в неделю доставляло с материка мясо, лед, свежие овощи, бензин и другие товары. Ветер дул так сильно, что Томасу Хадсону пришлось придавить чашкой лежавшие на столе письма, чтоб их не унесло.
   — Может, дверь закрыть? — спросил Джозеф.
   — Нет. Пока ничего не разбилось, не нужно.
   — Мистер Роджер пошел прогуляться по берегу, — сказал Джозеф. — Он направился в тот конец острова.
   Томас Хадсон продолжал читать письма.
   — Вот газета, мистер Том, — сказал Джозеф. — Я ее утюгом разгладил.
   — Спасибо, Джозеф.
   — Мистер Том, это правда про вчерашнюю рыбу? То, что рассказывал Эдди?
   — А что он тебе рассказывал?
   — Какая она была огромная и как он ее почти забагрил.
   — Все правда.
   — Ах ты господи. Надо же было, чтоб как раз в это время мне пришлось переносить с рейсового судна лед и продукты. Будь я с вами, я нырнул бы и забагрил ее в воде.
   — Эдди нырял за ней, — сказал Томас Хадсон.
   — Он мне этого не говорил, — сказал Джозеф, сбавив тон.
   — Еще чашку кофе, пожалуйста, Джозеф, и я съел бы еще кусок папайи, — сказал Томас Хадсон. Он проснулся голодный, а от ветра голод у него разыгрался пуще. — А бекону не привезли на этот раз?
   — Найдется, пожалуй, из прежних запасов, — сказал Джозеф. — У вас сегодня хороший аппетит.
   — Пожалуйста, позови сюда Эдди.
   — Эдди пошел домой полечить свой глаз.
   — А что с ним случилось?
   — Кто-то вчера заехал ему в глаз кулаком.
   Томасу Хадсону нетрудно было догадаться о причине.
   — А кроме глаза, все у него цело?
   — Его вообще крепко избили, — сказал Джозеф. — Он ходил по всем барам и рассказывал такое, чему никто не хотел верить. Люди никогда не поверят тому, что он рассказывает. А жаль.
   — Где же он дрался?
   — Везде. Везде, где ему не верили. И все равно никто не хотел верить. Там, куда он попал уже поздно ночью, люди даже не знали толком, о чем речь, но говорили, что не верят, просто чтоб его подстрекнуть к драке. Наверно, на всем острове не осталось ни одного любителя драк, с которым бы он вчера не подрался. А сегодня вечером, попомните мое слово, кое-кто еще приедет с Миддл-Ки — нарочно, чтобы сцепиться с ним. На Миддл-Ки теперь завелось несколько отчаянных голов, с тех пор как там идет стройка.
   — Надо будет мистеру Роджеру пойти с ним вместе, — сказал Томас Хадсон.
   — Ух ты! — Джозеф весь просиял. — Будет, значит, потеха вечером.
   Томас Хадсон выпил еще чашку кофе, съел кусок охлажденной папайи, политой лимонным соком, и четыре ломтика бекона, которые ему подал Джозеф.
   — Я сразу заметил, что у вас сегодня хороший аппетит, — сказал Джозеф. — А когда я это замечаю, мне уж хочется не пропустить такой случай.
   — Я ем очень много.
   — Иногда, — сказал Джозеф.
   Он налил ему чашку кофе, и Томас Хадсон забрал ее с собой, чтобы допить между делом — среди полученных писем было два, на которые нужно было ответить с обратной почтой.
   — Сходи к Эдди домой, пусть он составит список того, что надо заказать на следующий рейс, — сказал он Джозефу. — И принесешь мне посмотреть. Для мистера Роджера остался кофе?
   — Он уже пил, — сказал Джозеф.
   Томас Хадсон дописывал наверху свои письма, когда явился Эдди со списком необходимых припасов. Выглядел Эдди неважно. Примочки глазу не помогли, губы и щеки сильно распухли. Одно ухо распухло тоже. Разбитые губы он намазал меркурохромом, и яркий их цвет придавал ему вид отнюдь не трагический.
   — Я вчера свалял дурака, — сказал он. — Проверьте, Том, здесь, кажется, все, что нужно.
   — А зачем было приходить? Взял бы себе сегодня выходной и посидел бы спокойно дома.
   — Дома мне хуже, — сказал Эдди. — Ничего, я вечером рано лягу спать.
   — И больше не ввязывайся в драки из-за этого дела, — сказал Томас Хадсон. — Все равно не поможет.
   — Нашли кого уговаривать, — сказал Эдди, шевеля пурпуром своих рассеченных и вспухших губ. — Я ведь думал, что правда в конце концов себя окажет, а тут всякий раз подвертывался еще кто-то, и я вместе с моей правдой летел задницей кверху.
   — Джозеф говорит, ты дрался не один раз.
   — Я бы и еще дрался, да кто-то увел меня домой, — сказал Эдди. — Бенни добрая душа, что ли. Только благодаря ему да констеблю я и уцелел.
   — Ты считаешь, что уцелел?
   — Пусть не весь, но уцелел. Эх, черт, жаль, вас не было, Том.
   — Мне совсем не жаль. А кому-нибудь там хотелось, чтобы ты и в самом деле не уцелел?
   — Да нет, едва ли. Просто они думали доказать мне, что я вру. А вот констебль мне поверил.
   — Неужели?
   — Факт, поверил. Он да еще Бобби. Только они двое, а больше никто. Констебль сказал, ему бы дознаться, кто меня первый стукнул, он бы его засадил. Все утро меня сегодня допрашивал: ведь был же кто-то первый; а я ему говорю: был, только самый-то первый был я. Неудачный выдался вечер для правды, Том. Такой вечер, что хуже некуда.
   — Так ты все-таки хочешь браться за стряпню?
   — А что? — сказал Эдди. — Мы как раз получили мясо для бифштексов. Мясо что надо, настоящая вырезка. Посмотреть — залюбуешься. На гарнир думаю сделать картофельное пюре с подливкой и бобы лима. Еще можно приготовить салат из латука со свежими грейпфрутами. Потом ребята любят пироги, а у нас как раз есть консервированная малина с ежевикой — мировая начинка для пирога. И мороженое мы тоже получили, можно положить сверху. Ну, как по-вашему? Очень уж мне хочется подкормить этого пащенка Дэвида.
   — Ты что собирался делать, когда прыгал в воду с багром?
   — Я думал, всажу ей багор под самый плавник — она бы дернула, натянула веревку, и сразу бы ей конец. А я бы тем временем во всю мочь от нее и обратно на катер.
   — Как она выглядела под водой?
   — Она была широкая, как гребная лодка, Том. И вся лиловая, а глаз черный и величиной с вашу ладонь. Брюхо у нее отливало серебром, а меч был такой, что даже смотреть страшно. Она шла вглубь даже не очень быстро, но я бы не мог ее догнать, потому что древко у багра слишком легкое и все время всплывало на поверхность. Оно не давало мне нырнуть глубоко. Ничего бы не вышло.
   — А она тебя видела?
   — Черт ее знает. Вид у нее был такой, будто ей все ни к чему.
   — По-твоему, она уже вымоталась?
   — По-моему, она дошла. По-моему, она бы уже не стала бороться.
   — Больше нам такой не видать.
   — Да уж. Такая раз в жизни попадается. Я теперь и рассказывать про нее никому не стану, все равно не верят.
   — Я хочу написать картину об этой рыбе, Дэвиду на память.
   — Только напишите, чтоб было похоже. Не пишите по-чудному, как вы иногда любите.
   — Я все напишу точней, чем на фотографии.
   — Вот и хорошо. Такие ваши картины мне нравятся.
   — Очень трудно будет писать то, что под водой.
   — Картина выйдет вроде той, которая у Бобби, со смерчами?
   — Нет. Совсем другая, и, я надеюсь, лучше. Я сегодня же сделаю несколько этюдов к ней.
   — А мне нравится та, что со смерчами, — сказал Эдди. — Бобби просто помешался на ней, и вот ему почему-то верят, когда он рассказывает, будто сам видел столько смерчей сразу, сколько там нарисовано. Но эту, с рыбой в воде, пожалуй, потрудней будет написать.
   — Думаю, что как-нибудь справлюсь, — сказал Томас Хадсон.
   — А не могли бы вы написать, как она выпрыгнула из воды?
   — Думаю, что мог бы.
   — Так напишите для мальчика две картины, Том. Одну, как рыба выпрыгивает из воды, а другую, как Роджер выводит ее на поводке, а Дэв сидит в кресле с удилищем, и я тоже тут, стою рядом. Потом можно будет сфотографировать их.
   — Сегодня же начну работать над этюдами.
   — Если захотите что-нибудь у меня спросить, я буду на кухне. Ребята не просыпались еще?
   — Нет, спят все трое.
   — А, черт, — сказал Эдди. — Мне что-то на все стало наплевать после этой рыбы. Но надо же им приготовить еду повкуснее.
   — Жаль, нет пиявок — приставить бы тебе к глазу.
   — А, черт, плевать мне на этот глаз. Видеть я им вижу, чего еще надо?
   — Я не стану будить ребят, пусть спят сколько хочется.
   — Ладно. Джо мне скажет, когда они проснутся, и я покормлю их завтраком. Только если они очень поздно встанут, дам им что-нибудь легкое, чтобы не перебить аппетит перед ленчем. Видали вы то мясо, что вчера доставили?
   — Нет.
   — Черт, цена, конечно, немалая, Том, по мясо роскошное. Тут на острове этакого мяса никто за всю жизнь и не пробовал. Хотел бы я знать, как выглядит та скотинка, что дает такое мясо.
   — Коротконогая, так что брюхо чуть не по земле тащится, — сказал Томас Хадсон. — И притом поперек себя шире.
   — Вот это да, — сказал Эдди. — Хоть бы раз увидать такую живьем. Здесь у нас если прирежут корову, так только когда она все равно вот-вот околеет с голоду. И мясо горькое-прегорькое. Наши местные обалдели бы, если б им показать такой кусок говядины, как у меня лежит на кухне. Они бы даже не поняли, что это такое. Заболели бы от одного вида.
   — Мне бы надо успеть дописать письма, — сказал Томас Хадсон.
   — Виноват, Том, ухожу.
   Покончив со своей корреспонденцией, ответив даже на два деловых письма, отложенных было до следующей почты, проверив список, составленный Эдди, и выписав чек на всю стоимость заказа плюс те десять процентов, которыми английское правительство облагало всякий импорт с материка, Томас Хадсон пошел на пристань, где рейсовое судно уже готовилось в обратный путь. Капитан принимал от жителей заказы на продукты, лекарства, мануфактуру и галантерею, запасные части, металлические изделия и разные другие товары, которые доставлялись на остров с материка. В трюм судна загружали живых лангустов и другую морскую живность, палуба уже была уставлена корзинами ракушек и порожними баками из-под бензина и смазочного масла, а к капитанской каюте тянулась длинная очередь, терпеливо дожидавшаяся на ветру.
   — Как у вас, все в порядке, Том? — крикнул из окна каюты капитан Ральф Томасу Хадсону. — А ты куда лезешь без очереди? — одернул он высокого негра в соломенной шляпе, сунувшегося было в каюту. — Кое-что, к сожалению, пришлось заменить. Мясо хорошее?
   — Эдди говорит, великолепное.
   — Очень рад. Ну, давайте сюда письма и заказ. Ветер все крепчает. Хочу пройти над большой банкой до того, как начнется отлив. Вот и приходится спешить, вы уж извините.
   — Увидимся на той неделе, Ральф. Не теряйте из-за меня времени. Большое вам спасибо, дружище.
   — Постараюсь на той неделе привезти все точно по списку. Том, вам, может быть, деньги нужны?
   — Нет, у меня еще есть с прошлого раза.
   — А то, если нужно, у меня наличности много. Ну, ладно. Чья теперь очередь. Твоя, Люшиэс? Говори, на что желаешь потратиться в этот раз.
   Томас Хадсон прошел через всю пристань, где негры веселились, глядя, что вытворяет ветер с легкими ситцевыми платьями женщин и девушек, и зашагал по коралловой дороге к «Понсе-де-Леон».
   — А, Том, — встретил его мистер Бобби. — Входите, присаживайтесь. Где это вы пропадали? Мы только что кончили уборку, и заведение уже открыто. Давайте, давайте — когда еще так пьется, как с утра.
   — Не рано ли?
   — Вздор. Есть хорошее импортное пиво. И эль «Песья голова» тоже есть. — Он сунул руку в ящик со льдом, достал бутылку пльзенского, откупорил и подал Томасу Хадсону. — Стакан вам, надеюсь, не требуется? Заправьтесь этим для начала, а потом уж решайте, будете пить что-нибудь настоящее или нет.
   — У меня рабочий день пропадет.
   — Ну и черт с ним. Вы и так слишком много работаете. Надо подумать о себе, Том. Жизнь вам отпущена одна-единственная. Нельзя же только и делать что рисовать.
   — Вчера мы выходили в море, и я совсем не работал.
   Томас Хадсон смотрел на большой холст с тремя смерчами, висевший на стене в глубине бара. Хорошо написано, подумал Томас Хадсон. В меру всей его сегодняшней силы написано, подумал он.
   — Мне ее пришлось перевесить повыше, — сказал Бобби. — Вчера тут один клиент до того разошелся, что попробовал влезть в лодку. Я ему сказал, что, если он прорвет ногой полотно, это ему обойдется в десять тысяч долларов. И констебль меня поддержал. Констебль хочет вас просить, чтобы вы и ему написали картину, он ее повесит у себя дома. У него есть одна идея.
   — Что же это за идея?
   — Он не хотел говорить. Сказал только, что есть очень любопытная идея и он хочет обсудить ее с вами.
   Томас Хадсон подошел ближе и всмотрелся в картину. Кое-где поверхность была чем-то повреждена.
   — Добротная вещь, прах ее возьми, — с гордостью сказал Бобби. — На днях тут один клиент вздумал запустить кружкой пива в крайний смерч — сбить его захотел. Так даже вмятинки не осталось. И места этого не найдешь. Пиво стекло себе, как водичка, и все. Да, Том, сработали вы ее на совесть, эту картину.
   — Но все же так ее ненадолго хватит.
   — Пока что ей, прах ее возьми, все нипочем, — сказал Бобби. — Но я и сам думаю перевесить ее еще повыше. Этот вчерашний меня немного напугал.
   Он протянул Томасу Хадсону еще бутылку пльзенского со льда.
   — Том, я вам хочу сказать, до чего я огорчен, что так получилось с рыбой. Я ведь Эдди с мальчишеских лет знаю и знаю, что он никогда не врет. Ну по крайней мере в серьезных делах не врет. По крайней мере, если попросишь его говорить правду.
   — Да, скверно получилось. Мне даже не хочется никому рассказывать об этом.
   — И не надо, — сказал Бобби. — Я просто хотел, чтобы вы знали, до чего я огорчен. Ну, допивайте пиво, и я вам приготовлю чего-нибудь посущественней. Это не дело — начинать день в унынии. Чего вы предпочитаете, чтобы взбодриться?
   — Я и так бодр, — сказал Томас Хадсон. — Я сегодня собираюсь работать, а выпивка всегда отнимает у меня нужную легкость.
   — Ладно, раз уж мне вас не уговорить, подожду, может, набежит кто-нибудь посговорчивей. Гляньте-ка на эту яхту, Том. Ох, и потрепало ее, наверно, в проливе: очень уж осадка мелкая.
   Томас Хадсон глянул в распахнутую дверь и увидел входившее в гавань красивое белое судно типа плавучего дома. Эти суда обычно фрахтуют в Майами или другом ближнем порту для поездок вдоль флоридских островов, а в такой день, как вчера, безветренный и тихий, оно благополучно могло пересечь и Гольфстрим. Но сегодня ему, с его мелкой осадкой и громоздкими палубными надстройками, должно быть, пришлось нелегко. Удивительно было, как оно вообще сумело пройти над большой банкой в такую волну.