Поездка в Дамаск мало чему помогла, и, когда они уходили из Хайфы, и пароход взял направление на Средиземное море, и Хадсон с принцессой стояли на палубе, где было холодно от резкого норд-оста, разводившего такую волну, что корабль уже начинало медленно покачивать, она сказала ему:
   — Надо что-нибудь сделать.
   — А если говорить начистоту?
   — Пожалуйста. Я хочу лечь в постель и не вставать неделю.
   — Неделя — это не так много.
   — Ну месяц. Но нужно, чтобы это было сейчас, а сейчас мы не можем.
   — Пойдем в каюту барона.
   — Нет. Я хочу, чтобы это было там, где мы сможем ни о чем не тревожиться.
   — Как ты теперь себя чувствуешь?
   — Как будто я схожу с ума и уже довольно далеко зашла по этой дорожке.
   — В Париже мы будем любить друг друга в постели.
   — А как же я уйду из дому? У меня нет опыта, я не знаю, как это сделать.
   — Скажешь, что хочешь походить по магазинам.
   — Но ходить по магазинам тоже надо с кем-нибудь.
   — Ну и пойди с кем-нибудь. Разве нет у тебя никого, кому ты можешь довериться?
   — Есть, конечно. Но мне так ужасно-ужасно не хотелось бы это делать.
   — Ну, тогда не делай.
   — Нет. Это нужно. Я понимаю, что нужно. Но от этого не легче.
   — Ты разве никогда до сих пор ему не изменяла?
   — Никогда. И думала, что никогда не изменю. Но теперь я только этого и хочу. Только мне неприятно, что кто-то чужой будет знать.
   — Мы что-нибудь придумаем.
   — Пожалуйста, обними меня и прижми к себе крепко-крепко, — сказала она. — Не будем ни говорить, ни думать, ни беспокоиться. Только прижми меня крепко и очень меня люби, потому что мне все теперь больно.
   Немного погодя он сказал ей:
   — Слушай, это всякий раз будет так же плохо для тебя, как сейчас. Ты не хочешь ему изменять и не хочешь, чтобы кто-нибудь знал. Но ведь это же неизбежно.
   — Я хочу этого. Но не хочу обижать его. Но я должна. Это уже больше не в моей воле.
   — Ну так пусть это будет. Сейчас.
   — Но сейчас это очень опасно.
   — Неужели ты думаешь, что хоть кто-нибудь на этом пароходе, кто нас видел и слышал и знает, хоть на секунду поверит, что ты еще не спала со мной? Да и все, что было до сих пор, разве оно так уж отличается?
   — Конечно, отличается. Большая разница. От того, что было, не может быть детей.
   — Ты неподражаема, — сказал он. — Честное слово.
   — Но если будет ребенок, я буду только рада. Он очень хочет ребенка, да вот не получается. Я пересплю с ним сейчас же после, и он никогда не узнает, что это наш.
   — Может быть, все-таки не стоит спать с ним сейчас же после.
   — Пожалуй. Ну, на следующую ночь.
   — Как давно ты уже не спишь с ним?
   — Я сплю с ним каждую ночь. Мне это нужно, Хадсон. Я все время такая возбужденная, что мне это нужно. И по-моему, это одна из причин, почему он теперь так поздно играет в бридж, ему бы хотелось, чтобы я успела заснуть до его прихода. Он как будто стал немного уставать с тех пор, как мы с тобой влюбились друг в друга.
   — А ты в первый раз влюбилась, с тех пор как за него вышла?
   — Нет. Мне очень жаль, но нет, не в первый. Я уже несколько раз влюблялась. Но никогда ему не изменяла, даже мысли такой не было. Он такой добрый и мягкий, и такой хороший муж, и я так к нему привыкла, и он меня любит и всегда добр со мной.
   — Пойдем лучше в «Риц» и выпьем шампанского, — сказал Томас Хадсон. Чувства его становились какими-то противоречивыми.
   В баре «Рица» было пусто, и официант принес им вино на один из столиков у стены. Теперь там всегда держали сухое перрье-жуэ 1915 года на льду, и официант просто спросил:
   — Вино то же самое, мистер Хадсон?
   Они выпили друг за друга, и принцесса сказала:
   — Я люблю это вино. А ты?
   — Очень.
   — О чем ты сейчас думаешь?
   — О тебе.
   — Понятно. Я тоже только о тебе и думаю. Но что ты думаешь обо мне?
   — Я думаю, что нам надо сейчас пойти ко мне в каюту. Мы слишком много болтаем и все ходим вокруг да около, и ни к чему не приходим. Сколько сейчас по твоим часам?
   — Десять минут двенадцатого.
   — Сколько там у вас времени? — спросил он у официанта, который подавал им вино.
   — Четверть двенадцатого, сэр. — Официант поглядел на часы в баре.
   Когда он отошел и уже не мог их слышать, Томас Хадсон спросил:
   — До которого часа он будет играть в бридж?
   — Он сказал, что будет играть очень поздно и чтобы я его не ждала и ложилась спать.
   — Допьем вино и пойдем ко мне. У меня там тоже есть немного.
   — Хадсон, но ведь это же очень опасно.
   — Всегда будет опасно, — сказал Томас Хадсон. — Но если топтаться на месте, как сейчас, это становится во много раз опаснее.
   Когда потом он провожал ее до супружеской каюты, а она говорила, что не надо, а он ответил, что так гораздо естественнее, принц все еще играл в бридж. Потом Томас Хадсон пошел опять в «Риц», где еще было открыто, и велел подать бутылку того же самого вина, и стал читать газеты, взятые на борт в Хайфе. При этом он вдруг сообразил, что это в первый раз за много дней у него нашлось время почитать газеты, и он чувствовал себя отдохнувшим и с большим удовольствием читал газеты. Потом, когда бридж кончился и принц, проходя мимо, заглянул в бар, Томас Хадсон предложил ему выпить стаканчик, перед тем как идти спать; сейчас принц нравился ему еще больше, чем всегда, он даже испытывал к нему какое-то родственное чувство.
   Томас Хадсон и барон сошли с корабля в Марселе. Большинство других пассажиров решили ехать дальше, до конечного пункта, которым был Саутгемптон. В Марселе они с бароном обедали в маленьком кафе в Старом Порту, за выставленным на тротуар столиком, ели moules marine'es22 и попивали из графинчика vin rose'23. Томас Хадсон был очень голоден и вспомнил, что, в сущности, был почти все время голоден с тех самых пор, как они ушли из Хайфы.
   Да я, кстати, и сейчас чертовски голоден, подумал он. Куда к черту они подевались, все эти слуги? Хоть бы один показался. А на дворе ветер становился все холоднее. Это напомнило Хадсону тот холодный день в Марселе, когда они с бароном, подняв воротники пальто, сидели за столиком кафе на крутой улочке, сбегавшей вниз, к порту, и ели moules, разламывая тонкие черные раковинки, которые надо было вылавливать из горячей наперченной молочной похлебки с плавающим по ней горячим растопленным маслом, пили вино из Тавеля, на вкус такое, каким Прованс был на взгляд, и смотрели, как ветер раздувает юбки рыбачек, и туристок, и дурно одетых портовых проституток, когда те взбирались по крутой, вымощенной булыжником улочке, подхлестываемые мистралем.
   — Вы очень нахальный молодой человек, — сказал барон.
   — Хотите еще moules?
   — Нет. Я хочу чего-нибудь посолиднее.
   — Возьмем еще bouillabaisse24?
   — Два супа?
   — Я голоден. И мы теперь не скоро опять сюда попадем.
   — Да, у вас есть-таки основания быть голодным. Ладно. Возьмем bouillabaisse и хороший cha'teau brian, это очень тонкое вино. Придется мне вас подкормить, распутник вы этакий.
   — Что вы теперь думаете делать?
   — Гораздо интереснее, что вы теперь думаете делать. Вы ее любите?
   — Нет.
   — А, ну слава богу. Для вас сейчас самое лучшее немедля это прикончить. Самое лучшее.
   — Они приглашали меня к себе, на рыбную ловлю.
   — Будь это охота, так, может, стоило бы, — сказал барон. — А рыбная ловля — это очень холодно и очень неприятно. И нечего ей делать из своего мужа дурака.
   — Он, наверно, все знает.
   — Нет, не знает. Знает только, что она влюблена в вас. И ничего больше. Вы джентльмен, так что все, что вы сделаете, будет правильно. Но ей нечего делать из своего мужа дурака. Вы ведь на ней не женитесь?
   — Нет.
   — Да она все равно не могла бы выйти за вас замуж, и нечего делать его несчастным, разве только если вы ее любите.
   — Нет. Не люблю. Теперь я это знаю.
   — Ну так я думаю, что вам надо все это прикончить.
   — Я тоже так думаю.
   — Рад, что вы согласны со мной. А теперь скажите мне по правде, какая она?
   — Очень мила.
   — Глупости. Я знал ее мать. Вот если б вы знали ее мать!
   — Сожалею, что не знал.
   — Да, уж действительно стоит пожалеть. Не понимаю, как это вы спутались с такими добропорядочными и скучными людьми. Или, может быть, она вам нужна для вашей живописи или чего-нибудь подобного, а?
   — Нет. Это так не делается. Она мне очень нравилась. И сейчас нравится. Но я не люблю ее, и вообще все это стало чересчур сложным.
   — Очень рад, что вы поняли. Ну, и куда же вы теперь думаете поехать?
   — В Африке мы только что были.
   — Совершенно верно. А почему бы вам не пожить немного на Кубе или на Багамских островах? И я бы, пожалуй, к вам присоединился, если бы достал денег дома.
   — А вы надеетесь достать?
   — Нет.
   — Я, пожалуй, поживу немного в Париже. Давно не бывал в большом городе.
   — Ну, какой это город — Париж. Лондон — вот город.
   — Хочу посмотреть, что делается в Париже.
   — Я вам все могу рассказать, что там делается.
   — Да нет, я не о том. Хочу посмотреть картины, и кое с кем повидаться, и побывать на скачках — на Шестидневной и в Отейле, в Энтьене и в Ле Трамблэ. Почему бы и вам там не задержаться?
   — Смотреть на скачки я не люблю. А играть — денег нет.
 
   К чему сейчас все это вспоминать, подумал он. Барон умер, фрицы заняли Париж, а ребенок у принцессы так и не родился. Не будет его крови ни в каком королевском доме, разве что когда-нибудь пойдет у него из носу кровь в Букингемском дворце, что маловероятно. Если через двадцать минут никто из слуг не явится, я сам пойду в деревню и добуду яиц и немного хлеба. Это же черт знает что — быть голодным в собственном доме, думал он. Но уж очень я устал, идти не хочется.
   Тут он услышал, что в кухне кто-то шевелится, и нажал кнопку зуммера, вделанную под крышкой большого стола, и услышал, как он дважды прожужжал в кухне.
   Вошел младший слуга, похожий не то на молодого фавна, не то на святого Себастиана, с обычным своим вкрадчивым, хитрым и долготерпеливым выражением лица, и спросил:
   — Вы звонили?
   — А ты не слышал, что ли? Где Марио?
   — Пошел за почтой.
   — Как там кошки?
   — Очень хорошо. Ничего нового. Большой Козел подрался с Эль Гордо. Но мы уже полечили ему раны.
   — Бойз вроде бы похудел.
   — Слишком много бегает по ночам.
   — А как Принцесса?
   — Немножко было загрустила. Но теперь уже опять хорошо ест.
   — Трудно сейчас достать мясо?
   — Мы доставали в Которро.
   — Как собаки?
   — Все здоровы. У Негриты опять будут щенята.
   — Не могли вы подержать ее взаперти?
   — Мы пробовали, да она удрала.
   — Еще что случилось?
   — Ничего. Как вам ездилось?
   — Без происшествий.
   Пока он говорил — коротко и раздраженно, как всегда с этим мальчишкой, которого он уже дважды увольнял и каждый раз принимал обратно, когда приходил его отец просить за него, — в комнату вошел Марио, старший слуга, неся письма и газеты. Он улыбался, и темное его лицо было веселым, добрым и ласковым.
   — Как съездили?
   — Под конец потрепало немножко.
   — Figu'rate. Воображаю. Сильный был норд. Вы ели?
   — Тут нечего было есть.
   — Я принес яиц, молока и хлеба. Tu25, — обратился он ко второму слуге, — ступай приготовь завтрак для кабальеро. Как вам приготовить яйца?
   — Как всегда.
   — Los huevos como siempre26, — сказал Марио. — Бойз вас встретил?
   — Да.
   — Он очень скучал в этот раз. Больше, чем всегда.
   — А как остальные?
   — Да ничего, только вот у Козла с Толстяком страшная была драка. И Принцесса погрустила немножко. Но потом это прошло.
   — Y tu'?27
   — Я? — Он застенчиво улыбнулся, польщенный. — У меня все хорошо, благодарю вас.
   — А как твое семейство?
   — Все здоровы, благодарю вас. Папа уже опять работает.
   — Очень рад.
   — Он и сам рад. Кто-нибудь из ваших друзей ночевал здесь?
   — Нет. Все поехали в город.
   — Устали, наверно.
   — Как не устать.
   — Тут звонили разные господа. Я всех записал. Только вот поймете ли вы. Я никогда не знаю, как писать английские имена.
   — Пиши, как слышишь.
   — Но я, пожалуй, и слышу не так, как вы.
   — Полковник заходил?
   — Нет, сэр.
   — Принеси мне виски с минеральной водой, — сказал Томас Хадсон. — И, пожалуйста, молока для кошек.
   — В столовую или сюда?
   — Виски сюда. Молоко для кошек в столовую.
   — Сию минуту, — сказал Марио. Он пошел в кухню и вернулся со стаканом виски. — Кажется, я сделал достаточно крепко, — сказал он.
   Сейчас мне побриться или после завтрака, размышлял Томас Хадсон. Надо бы сейчас. Для того я и заказал виски, чтобы перетерпеть, пока буду бриться. Ладно, иди в ванную и побрейся. А, да ну его к черту, подумал он. Нет. Иди побрейся. Это полезно для морального состояния, и, кроме того, сразу же после завтрака надо будет ехать в город.
   Он прихлебывал виски, пока намыливался, и после того как намылился, и опять, когда вторично намыливался. Он три раза менял лезвия, с трудом одолевая двухнедельную щетину на щеках, на шее и подбородке. Кот ходил кругом и смотрел, как он бреется, и терся о его ноги. Потом вдруг бросился вон из комнаты, и Томас Хадсон понял, что он услыхал звяканье мисочек для молока о плиточный пол столовой. Томас Хадсон не слышал ни зова, ни этого звяканья, но Бойз услыхал.
   Томас Хадсон кончил бриться и, налив в правую ладонь превосходного чистого девяностоградусного спирта, который здесь, на Кубе, стоил не дороже, чем в Штатах жалкий разбавленный спирт для растирания, смочил им лицо и прислушался к тому, как от жалящего холода успокаивается раздражение кожи после бритья.
   Сахара я не ем, табака не курю, подумал он, но зато получаю удовольствие от продукции здешних винокуров.
   Окна в ванной были до половины закрашены, так как мощенный камнем патио тянулся вокруг всего дома, но в верхней части окон стекло было чистое, и Томас Хадсон видел, как листья пальм мечутся на ветру. Ого, ветер еще сильнее, чем я думал. А ведь скоро пора будет выходить в новый рейс. Впрочем, кто его знает. Все зависит от того, как поведет себя этот шторм, когда перекочует на северо-восток. До чего ж хорошо было эти последние несколько часов не думать о море. Ну, значит, так и будем продолжать. Не будем вовсе думать ни о море, ни о том, что на нем, или под ним, или как-либо с ним связано. Не стоит даже составлять списка всего того, чего мы о море думать не будем. Совсем ничего не будем о нем думать. Будем знать, что оно существует, и хватит. И еще кое о чем тоже. Об этом мы тоже не будем думать.
   — Где сеньор хочет завтракать? — спросил Марио.
   — Где угодно, только подальше от этой puta28 — от моря.
   — В большой комнате или в вашей спальне?
   — В спальне. Вытащи плетеное кресло и поставь все на столик рядом.
   Он выпил горячего чая и съел одно яйцо и несколько тостов с апельсиновым джемом.
   — А фруктов нет?
   — Только бананы.
   — Принеси несколько штук.
   — Так вредно же после спиртного.
   — Это предрассудок.
   — А вот пока вас не было, тут в деревне один человек умер оттого, что наелся бананов, после того как пил ром.
   — А может, он был просто пьянчужка и опился ромом?
   — Нет, сеньор. Этот человек умер сразу оттого, что выпил совсем немножко рома, а потом съел много бананов. Это были его собственные бананы, из его сада. Он жил на горке за деревней и работал на седьмом автобусном маршруте.
   — Царство ему небесное, — сказал Томас Хадсон. — Принеси-ка мне бананов.
   Марио принес бананы — маленькие, желтые, спелые, с дерева в саду. Очищенные, они были едва ли больше мужского пальца и очень вкусные. Томас Хадсон съел пять штук.
   — Следи, как я буду умирать, — сказал он. — И приведи сюда Принцессу, пусть съест второе яйцо.
   — Я уже дал ей яйцо в честь вашего возвращения, — сказал Марио. — И еще дал по яйцу Бойзу и Вилли.
   — А Козлу?
   — Садовник сказал, что ему вредно много есть, пока раны не зажили. Его здорово потрепали.
   — Что это за драка у них вышла?
   — Очень свирепая. Чуть не целую милю бежали и все дрались. Мы их потеряли в колючом кустарнике за садом. Дрались они без крика, теперь они всегда так дерутся. Не знаю, кто победил. Сперва пришел Большой Козел, и мы стали лечить его раны. Он пришел в патио и лег возле цистерны с водой. Наверх вскочить не мог. Потом, через час, пришел Толстяк, и ему мы тоже полечили раны.
   — А помнишь, как они дружили, когда были котятами?
   — Помню, как же. Но теперь, боюсь, Толстяк убьет Козла. Он на добрый фунт тяжелей.
   — Козел — великий боец.
   — Да, сеньор. Но подумайте сами — что значит лишний фунт веса.
   — Я думаю, для котов это не так много значит, как для бойцовых петухов. Ты все расцениваешь с точки зрения петушиного боя. И для людей это не так много значит, разве только когда боксеру приходится быстро спускать вес и он от этого слабеет. Когда Джек Демпси завоевал первенство мира, он весил всего 185 фунтов. А Уиллард весил 230. Козел и Толстяк оба крупные коты.
   — По тому, как они дерутся, лишний фунт — это огромное преимущество, — сказал Марио. — Если б их заставляли драться на приз, те, кто делает ставки, уж никак бы не упустили из виду лишний фунт веса. Лишнюю унцию и то приняли бы в соображение.
   — Принеси мне еще бананов.
   — Сеньор, умоляю вас.
   — Ты, правда, веришь в эту чепуху?
   — Это не чепуха, сеньор.
   — Ну, тогда принеси мне еще виски с минеральной.
   — Если вы мне приказываете…
   — Я тебя прошу.
   — Если вы просите, это приказание.
   — Ну так принеси.
   Марио принес виски со льдом и холодной шипучей минеральной воды, и Томас Хадсон взял все это и сказал:
   — Ну, следи, как я буду умирать. — Но тревожное выражение на темном лице юноши отбило у Томаса Хадсона охоту его дразнить, и он сказал: — Да что ты, я же знаю, что мне от этого ничего не будет.
   — Сеньор знает, что делает. Но мой долг был протестовать.
   — Ну вот и хорошо. Ты протестовал. Что, Педро пришел уже?
   — Нет, сеньор.
   — Как только придет, скажи ему, чтобы приготовил «кадиллак», и мы сейчас же поедем в город.
   Ну, теперь иди, прими ванну, сказал себе Томас Хадсон. Потом оденешься, как полагается для Гаваны. Потом поедешь в город повидать полковника. Отчего ж тебе плохо? Какие еще у тебя огорчения? Огорчений у меня довольно, подумал он. В изобилии. Земля изобилия. Море изобилия. Воздух изобилия.
   Он сидел в плетеном кресле, поставив ноги на подножку, которая выдвигалась из-под сиденья, и разглядывал картины на стенах своей спальни. В изголовье кровати — дрянной кровати с плохоньким матрацем, купленной из экономии по дешевке, так как он все равно здесь не спал, разве только в случаях ссор, — висел «Гитарист» Хуана Гриса. Nostalgia hecha hombre29, подумал он. Люди не знали, что от этого умирают. На противоположной стене над книжным шкафом висел «Monument in Arbeit» Пауля Клее. Томас Хадсон не любил эту картину так, как он любил «Гитариста», но ему нравилось на нее смотреть, и он вспомнил, какой неприличной она ему казалась, когда он только что купил ее в Берлине. Краски были такие же непристойные, как на таблицах в медицинских книгах отца, где были показаны разные виды шанкров и других венерических язв. И как пугалась этой картины его жена, пока не научилась понимать ее странный колорит как данность и рассматривать ее только как произведение искусства. Сейчас он знал о ней не больше, чем когда в первый раз увидел ее в галерее Флехтгейма, в доме у реки в ту чудесную холодную осень в Берлине, когда они были так счастливы. Но это была хорошая картина, и он любил смотреть на нее.
   Над другим шкафом висела одна из массоновских рощ. Это была «Ville d'Avray», и ее Томас Хадсон любил так же, как он любил «Гитариста». Самое замечательное в картинах было то, что их можно было любить без страданий, и самые лучшие были великой радостью, потому что в них осуществилось то, чего ты сам всегда старался достичь. Но раз это сделано — все равно хорошо, хотя сделано оно и не тобой.
   Бойз вошел в комнату и прыгнул к нему на колени. Он великолепно прыгал и мог без всяких видимых усилий вскочить на самый верх высокого шифоньера в большой спальне. Сейчас, прыгнув невысоко и очень аккуратно, он разлегся на коленях у Томаса Хадсона и стал любовно месить их передними лапами.
   — Я смотрю на картины, Бой. Тебе лучше бы жилось, если б ты любил картины.
   Хотя, может быть, он столько же получает удовольствия от прыжков и ночной охоты, как я от картин, подумал Томас Хадсон. Жаль, конечно, что он не умеет их видеть. Впрочем, кто знает. У него мог бы оказаться ужасный вкус в живописи.
   — Интересно, Бой, какие бы тебе картины нравились. Наверно, тот голландский период, когда писали такие чудесные натюрморты с рыбами, устрицами и дичью. Ну, ну, полегче. Сейчас день, а не ночь, а днем не полагается нежничать.
   Но Бойз продолжал нежничать, и Томас Хадсон повалил его на бок, чтобы успокоить.
   — Надо же, Бой, все-таки соблюдать приличия, — сказал он. — Я вот в угоду тебе даже не пошел поздороваться с остальными котами.
   Бойз был счастлив, и Томас Хадсон, положив ему руку на горло, чувствовал под пальцами его мурлыканье.
   — Надо мне вымыться, Бой. Ты полжизни проводишь за этим занятием. Но ты это делаешь собственным языком. И в это время ты на меня ноль внимания. Пока ты моешься, ты точно деловой человек в своей конторе. Это, мол, дело. Это нельзя прерывать. Ну а со мной иначе. Вот мне сейчас надо выкупаться. А я вместо того сижу и напиваюсь с утра, как какой-нибудь паршивый пьянчужка. Вот в чем разница между нами. Зато ты не можешь простоять восемнадцать часов за штурвалом. А я могу. Двенадцать — в любое время. Восемнадцать — если потребуется. А на этот раз — девятнадцать. Но я не умею прыгать и охотиться по ночам, как ты. Хотя иногда ночью случалось и нам лихо поохотиться. Но у тебя твой радар в усах. А у голубя, наверно, в этих наростах над клювом. Во всяком случае, у всех почтовых голубей есть такие наросты. Какие там у тебя ультракороткие частоты, а, Бой?
   Бойз лежал тяжелый, плотный, длинный, беззвучно мурлыкающий и очень счастливый.
   — Что говорит твой локатор, Бой? Какова у тебя ширина импульса? Какова у тебя частота повторения импульса? Знаешь, в меня ведь встроен магнетрон. Только ты никому не говори. Но в дальнейшем при более высокой разрешимости, достигнутой с помощью УВЧ, вражеских шлюх можно будет обнаруживать на более далеком расстоянии. Это все микроволны, Бой, и ты сейчас их мурлыкаешь.
   Так вот, значит, как ты выполняешь свое решение не думать больше о море, пока не придет пора идти в новый рейс. Не море ты хотел забыть. Ты сам знаешь, что любишь море и нигде в другом месте не хотел бы жить. Выйди на балкон, посмотри на него. Оно не жестокое и не бессердечное, ничего из этого Quatsch30. Просто вон оно, там, и ветер движет им, и течение движет им, и они борются на его поверхности, но там — в глубинах — все это ничего не значит. Будь благодарен за то, что снова поплывешь по нему, и скажи ему спасибо за то, что оно твой дом. Оно твой дом. И не болтай и не думай о нем всякой чепухи. Не море твоя беда. Вот ты как будто уже начал кое-что соображать, сказал он себе. Хотя на суше этого по тебе не видно. Ладно, сказал он себе. В море приходится столько соображать, что на суше уже не хочется.
   Берег, конечно, приятное место, подумал он. Вот сегодня посмотрим, до какой степени оно может быть приятным. После того как я повидаюсь с этим чертовым полковником. Я, конечно, всегда рад повидать его, потому что это укрепляет мое моральное состояние. Но не будем входить в это, подумал он. Не будем портить этим такой приятный день. Я пойду повидаться с ним. Но я не буду, так сказать, входить в полковника. В него уже много вошло такого, что никогда не выйдет обратно. И уже многое из него вышло, чего обратно уже не загонишь. Так что нет, не нужно тебе входить в полковника. Я и не буду. Только пойду повидаю его и сдам свой рапорт.
   Он допил виски, снял кота с колен, встал, еще посмотрел на все три картины, потом пошел в ванную и принял душ. Нагреватель был включен только после того, как утром пришли слуги, так что горячей воды было еще немного. Но Томас Хадсон хорошенько намылился, вымыл голову и под конец ополоснулся холодной водой. Потом надел белую фланелевую рубашку, темный галстук, фланелевые брюки, шерстяные носки, десять лет назад купленные грубые английские башмаки, кашемировый свитер и старую твидовую куртку. Затем позвонил Марио.
   — Педро здесь?
   — Да, сеньор. Он уже вывел машину.
   — Приготовь мне «Тома Коллинза» с кокосовой водой и горькой настойкой. И поставь стакан в пробковый подстаканник.
   — Да, сеньор. Пальто наденете?
   — Возьму с собой на случай, если будет холодно на обратном пути.
   — К ленчу вернетесь?
   — Нет, и к обеду тоже нет.
   — На котов не хотите взглянуть, прежде чем уехать? Они все на солнышке греются под стеной, где нет ветра.
   — Нет. Повидаю их вечером. Я хочу привезти им подарок.
   — Пойду приготовлю вам выпить. Минутку задержусь из-за кокосовых орехов.
   Ну почему, черт возьми, я не захотел повидать котов? Не знаю. Совершенно не понимаю. Это что-то новое.
   Бойз шел за ним следом, немного встревоженный его отъездом, но не впадал в панику, так как не было ни багажа, ни сборов.